Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри две недели был тише воды, ниже травы, но кольцо наследника рода больше не прятал. Как ни странно, особого значения никто не придал ни изменениям в нем, ни тому, что теперь всюду он обозначался как Гарольд, только Макгонагалл спросила, как теперь стоит писать в рекомендации, Гарри или Гарольд. Гарри порадовался, что до совершеннолетия в рекомендациях не пишется второе имя, сказал, что теперь он во всех документах обозначается как «Гарольд, наследник Поттер». Декан кивнула и посоветовала обратиться к Флитвику по поводу заверения публикации в «Мире исцеленном»: декан Райвенкло оформит ему подтверждение того, что достижения Гарри Поттера относятся и к Гарольду, наследнику рода Поттер. Гарри сходил к Флитвику, который если и понял, что Гарри больше не вассал, то ничего не сказал, а просто оформил ему, что тот просил, и добавил, что свои рекомендательные письма перепишет, ему не сложно. То же сделал и Снейп, поймав Гарри неподалеку от кабинета по Защите. Выглядел декан Слизерина удивленным и в конце беседы признал, что «Гарольд Поттер, вы меня удивили. Поттеры всегда что-то искали и находили: ваш прадед искал затонувший город и нашел, один из ваших дедов искал бессмертия, и никто не может свидетельствовать о его смерти, ваш отец искал неприятности на свою… голову, обрел в полном объеме. А вы искали сердце… говорят, оно у Люциуса из хрусталя или железа…» У Гарри мурашки побежали, он сразу вспомнил о пророчестве, которое относится к нему, а не к Абеларду: «Счастье его в металле, в руках его железное сердце и великая власть над жизнью и смертью».       Панси в выходные пригласила Гарри в Хогсмид, где с ним хотели встретиться ее родители. С растущим гневом Гарри слушал про отступные, которые желал обговорить с ним, наивным наследником, а не с акулой Люциусом, мистер Паркинсон, и условия расторжения договора, а когда тот выдохся, Поттер оскалился, едва скрывая гнев: — Даже не подумаю платить какие-то отступные, — Гарри крепче прижал к своему боку руку Панси и выдержал долгую паузу, во время которой ее отец ловил ртом воздух, от возмущения не говоря ни слова. — Мисс Паркинсон согласилась выйти за вассала рода Малфой, лелею в сердце робкую надежду, она не откажется оказать мне честь и согласится выйти замуж за младшего сына.       Когда они вышли на улицу, Панси взяла Гарри за руку и заглянула в лицо: — Выскажи, — предложила она. — Все, что ты о них думаешь. Сама его терпеть не могу. — Отца? — поразился Гарри. — Ну ты же видел, — она тяжело вздохнула. — Ты будешь моей семьей, Гарри. Так что давай, что бы ты ни сказал, я думаю гораздо хуже. Не всем так повезло с родителями, как некоторым. — Теперь брачные клятвы сменятся, — сказал Гарри. — Я сын главы правящей семьи Малфой, значит, его слово для тебя закон, пока я не стану главой собственного рода.       Панси об этом думала, но она всю жизнь готовилась выйти замуж за Драко и свыклась с идеей главенства лорда Малфой, к тому же Люциус вряд ли станет что-то приказывать… он даже Гарри, когда тот был еще вассалом, позволил самостоятельно выбрать невесту; и он выбрал ее, даже если и с подачи Драко. Не Уизли, хотя Панси была уверена, что рыжие так просто Избранного не отпустят, не Грейнджер, хотя та, судя по обмолвкам Драко, весьма раскрепощенная и харизматичная особа, да и всегда была с Гарри рядом. У Гарри все-таки проблемы в отношениях: Панси не сомневалась, что нравится ему, но он вообще не приставал к ней, как герой какого-то нереалистичного любовного романа для девочек лет двенадцати, где страстная любовь выражается трепетным взглядом и долгими разговорами. Была у Гарри какая-то тайна, которую Панси никак не могла разгадать.       На пасхальные каникулы она решила, что тайна ей приоткрылась. Гарри и Драко были… преступниками.       Гарри попросил разрешения у Люциуса и пригласил Панси на каникулы в мэнор, куда впервые вернулся как полноправный сын, пусть и младший. Драко в поезде устроил скандал, наорал на Гарри, словно сейчас третий курс, никто не должен знать об их отношениях, и заперся в купе; у этого поведения была причина. Гарри заявил, что хочет показать Панси Тайную комнату. — Нет, нет и еще раз нет, — категорично отрицал любую возможность такого развития событий Малфой. — Это наше, и никакой Паркинсон там не будет!       Гарри, хотя сам изначально сказал, чтобы его позлить, прицепился и стал настаивать, Драко повышал голос; в конце концов сошлись на том, что в любом случае придется посвятить ее в проблему золота, которое они планировали перетащить до лета куда-нибудь, потому что Люциус вполне может забрать их обоих на домашнее обучение. Сами они не придумали, как решить этот вопрос, а Панси могла взглянуть на ситуацию незашоренным взглядом. В Тайную комнату Гарри ее ни в коем случае не поведет, и как ты вообще мог подумать о таком, Поттер, они просто скажут, что нашли клад в Хогвартсе.       О кладе решил рассказать Драко, потому что Гарри непременно проколется. Несмотря на достигнутый компромисс, Драко никак не мог угомониться, отойти от посягательства на уединенность Тайной комнаты, даже потенциального и от которого отказались.       Гермиона, которая обреченно думала, что Паркинсон отныне будет всегда ездить с ними в купе, с облегчением выдохнула, не увидев ее, и принялась расспрашивать Гарри о том, что он теперь будет делать, если он будущий глава рода, где жить, что скажет Дамблдор? Ты же заметил, что он на тебя смотрит, он ведь знает? — Гермиона, он директор школы, ничего более, — ответил Гарри. — С чего ему знать о том, что происходит в моей жизни вне Хогвартса? Это его не касается ни с какой стороны. — Я все еще не понимаю, почему ты его не любишь, — проговорила Гермиона. И прежде чем он начал возражать, продолжила. — Гарри, мы с Роном не настаиваем, у тебя свои тайны, но хотелось бы знать, что тогда произошло на кладбище. Ведь все именно тогда поменялось, правда? — С чего ты взяла? — прищурился Гарри, понимая, что разговор получится сложный. — У Ремуса спросила, написала хронологическую последовательность событий и выдвинула несколько своих суждений насчет неких явных нестыковок, — ответила Гермиона. — Мне сразу не понравилась версия Снейпа с изменением памяти, скорее, как мне показалось, тебя заставили дать какую-то клятву о неразглашении. Потому ты мог и скорее всего должен был сказать, что Тот-кого-нельзя-называть возродился, но не мог сказать, что он умер. Но ты об этом знал. Возможно, не сразу, но Дамблдор узнал уже гораздо позже, уже после того, как выбрали на пост министра магии Люциуса Малфоя, потому что если бы не Тот-кого… — Темный лорд звучит короче, — перебил Гарри. — Или Волдеморт. Ты не редактор «Ежедневного пророка» перед Трэверсом, чтобы бояться штрафов за произнесение его имени. — Потому что если бы не он, то Дамблдор участвовал бы в выборах. — И кто же взял с меня клятву о неразглашении? — спросил Гарри холодновато, посмотрел на молчавшего доселе Рона. — Может, ты скажешь? — Твой бывший, — спокойно отозвался Рон. Гарри сцепил зубы, сразу понимая, что они вовсе не о Теодоре. Глянул на Гермиону — то есть она все понимает, или надеялась, что он никогда не узнает? Ну да, Драко вроде как просто перестал с ней встречаться в Выручай-комнате, не объясняя причин… — И как догадались? — Гарри откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди. — Так это правда? — удивился Рон. — Про клятву. — Я этого не говорил, я спросил, как догадались, что это Малфой. — Он единственный, кто любит летать из всего Слизерина нашего года, — пожал плечами Уизли. — Я еще зимой понял, — он не стал говорить о Гермионе, что несколько оправдало ее в глазах Гарри, но на самом деле он просто не хотел делить с ней славу за верную догадку. Это ведь он понял, а не всезнайка Гермиона. — А при чем тут Дамблдор? — У Малфоев с ним свои счеты, — обтекаемо ответил Гарри и вздохнул. — А я его терпеть не могу, потому что это он отдал меня Дурслям. — Если бы он не отдал тебя Дурслям, тебя отдали бы Малфоям, — сказал Рон. — А Люциус отдал бы тебя Тому-кого-нельзя-называть. — Вообще-то Люциус убил Того-кого-нельзя-называть, — напомнила Гермиона и повернулась к Гарри. — Ведь правда? — Если я давал клятву, я не могу сказать, — резонно ответил Гарри. — Так Люциус меня отдал или убил? То есть, убил того, кому должен был отдать? — То, что сказал Дамблдор, сводится к следующему, — проговорила Гермиона, чинно сложив руки перед собой. — На кладбище возродился Тот-кого-нельзя-называть, были найдены следы ритуала, и в скелете Тома Реддла-старшего, отца Того-кого-нельзя-называть, — Гарри закатил глаза, — не хватало нескольких костей. Тот-кого-нельзя-называть вызвал оставшихся на свободе Пожирателей смерти, потом ты, Гарри, как-то смог схватиться за Кубок и переместиться в Хогвартс. Люциус Малфой, скорее всего, пригласил Того-кого-нельзя-называть в свой дом и там убил, а Драко потом сказал об этом, чтобы ты не боялся больше за свою жизнь, и взял с тебя Непреложный обет, что ты никому не скажешь про смерть Сами-знаете-кого. — Дамблдор сказал, что Драко взял с меня клятву? — уточнил Гарри. — Нет, это я уже додумала, — Гермиона чуть покраснела. — Вот как ты все узнаешь? — спросил Рон уныло. — Почему я не слышал? — Потому что ты топаешь как слон, — отозвалась Грейнджер. — А мы с Фредом ходили на разведку. Так что, Гарри? Это правда? Люциус убил Сам-знаешь-кого? — Я его убил, — криво улыбнулся Гарри и добавил. — Не без помощи, конечно.       Гермиона ахнула прижала пальцы к губам, Рон наконец выпрямился и опустил квиддичный журнал. Гарри пожал плечами. — Барти Крауч-младший, сын того пропавшего главы департамента Магического правопорядка, его возродил, для этого ритуала ему понадобился я, потому он под личиной Грюма меня выкрал, а я убил. Темного лорда нет уже очень давно, и глупо все время жить тем, что закончилось. Все эти Ордены, заговоры, планы, войны… я не политик и не собираюсь, мне все равно, что там Дамблдор не поделил с Люциусом Малфоем. Я буду целителем, а они нейтральны. По натуре я консерватор, потому что выяснилось, что я столько всего до сих пор не знаю, что тот же Малфой с пеленок усвоил, что просто страшно становится. — Это он тебя всему научил, — выпалила Гермиона. — Это Малфой! Ты из-за него решил стать главой рода, да? Он тебя учил! — Гермиона, ты несешь чушь, — закатил глаза Рон. — У Гарри есть Сириус Блэк, чтобы все ему объяснить. А для хорька… прости, Гарри, но вы уже расстались, поэтому для хорька Гарри Поттер, будущий лорд Визенгамота, это в первую очередь конкурент.       Интересно, почему Рон не приемлет даже мысли, что Поттер может войти в коалицию Малфоя. То есть лучше в самого Малфоя, чем в его коалицию? Он усмехнулся собственной шутке, наблюдая за тем, как Рон и Гермиона жарко спорят, забыв спросить его самого, да он все равно бы не ответил. Гарри, вполуха слушая их аргументы, раздумывал о том, что надо будет им сказать правду — не всю, конечно, но о том, чей он сын, и лучше сделать это до свадьбы, на которую он все равно позовет их. Стоит проверить заранее, на другом празднике, их реакцию, чтоб на свадьбе не получить сюрприз в виде какого-нибудь заклятия в лоб у родового алтаря.       Дом! — вдруг вспомнил он. Ему этим летом исполнится семнадцать лет, значит, Люциус поможет ему открыть усадьбу Поттеров. Он, конечно, и сам может: в Гринготтсе предусмотрена процедура открытия домов совершеннолетним наследникам, но он отчаянно не хотел идти туда один или даже с Драко. Люциус, пусть он будет с ним рядом.       Гермиона вдруг умолкла и посмотрела на дверь в купе: за стеклом появилась Панси и, заметив, что ее увидели, без стука вошла внутрь, села рядом с Гарри. — Крестный Гарри пригласил на каникулы не только его, но и меня, — ответила Паркинсон на незаданный вопрос и насмешливо посмотрела на Рона, словно знала, что тот не раз говорил Гермионе о том, что надеется, что у Гарри это пройдет. — У нас все серьезно. Гарри познакомил меня с Сириусом, — она дождалась, пока Гарри пристроит голову ей на колени, и продолжила. — Какие планы на каникулы у вас?       Гермиона начала что-то говорить, а Рон закрылся журналом снова, поглядывая на Паркинсон из-за страницы. Почему-то Рон вел себя перед Панси, как кролик перед удавом. Панси не нравилась ему: слишком резкая, слишком злая — у нее были красные-красные губы и светлые глаза в рамке черных толстых стрелок. Почти никто из чистокровных не пользовался косметикой, предпочитая лечить кожу зельями, а не маскировать, о декоративной никто в школе и не думал, маглорожденные и полукровки следовали современной моде на стиль «Барби», красили волосы в светлые цвета, завивали локоны и отдавали предпочтение кукольно-розовому и большим раскрытым глазам, что, по мнению всех парней школы, шло исключительно Лаванде Браун. Паркинсон была верна своему стилю: стрелки, из-за которых ее глаза казались немного раскосыми, красная помада, никакого румянца — она подчеркивала свою почти нездоровую бледность. В отличие от чистокровных девушек, заплетавших косы, маглорожденных и полукровок, делавших кудри или, как Гермиона, ходивших с распущенными волосами, Панси, бросая вызов устоям, стриглась до середины шеи. Никаких цветов, кроме черного, белого и изредка красного: она невольно ассоциировалась у Рона с вампирами, хотя тот никогда их не видел. Как Гарри может такое нравиться? Она ведь страшная, но не в смысле некрасивая, а по-настоящему страшная, какой, наверное, была Беллатрикс Лестрейндж. Рон устал удивляться Гарри, который, несмотря на то, что был его другом, умудрялся на глазах обрастать странными знакомствами: Ли, Малфой, Паркинсон… что его так тянет ко всяким темным личностям? Еще и директора терпеть не может, считая, что он виноват в том, что его отдали Дурслям. Как он не понимает, что так получилось из-за трагического стечения обстоятельств? Сириус Блэк оказался в тюрьме, иначе его конечно бы отдали именно ему; а еще — защита матери, значит, Гарри надо было проводить время у Дурслей, чтобы другие Пожиратели, которые точно желали его смерти, его не нашли. И даже то, что Гарри встречался с Малфоем — какой ужас — не отменяет того факта, что его отец был чуть ли не правой рукой Того-кого-нельзя-называть! Даже если младший Малфой не желает — не желал — Гарри зла, его отца никто не отменял, а если учесть, что он сейчас министр магии, практически всесильная личность…       Рон вдруг спросил себя, почему он терпеть не может Люциуса Малфоя, да и вообще всех Малфоев. Понятно, у отца с Люциусом свои счеты, они сцепились еще в школе, когда Малфой одним упоминанием своей фамилии вызывал у преподавателей нервный тик, и единственным, кто мог с ним справиться, оставался директор Дамблдор, несмотря на то, что его методы выходили за рамки законных, Люциус на него ни разу не нажаловался отцу, хотя на первом курсе директор привязал его Инкарцеро к стулу на весь праздничный ужин. Слагхорн был в ужасе, но его заступничества весело сверкающий глазами Люциус не оценил и наорал на него сам. Малфой издевался над Уизли с тех пор, как узнал его фамилию, растрезвонил всем какую-то историческую байку, в результате чего Артура стали называть Предателем крови, хотя он вообще не понимал, в чем причина. Люциус избрал старшекурсника своей жертвой, сам Артур ничем приложить его не мог, потому что в случае малейшего ответа, даже фразы «сам идиот», Малфой немедленно прекращал зубоскалить, наполнял серые глаза слезами и оглядывался на кого угодно, прося защиты, и ему отчего-то помогали, даже Макгонагалл, наиболее справедливая из преподавателей, вставала на его сторону. Или же, в худшем случае из возможных, появлялся Рудольфус, и тогда на каменный пол обязательно проливалась кровь, а Люциус, скромно стоя в сторонке, наклонив голову, наблюдал за тем, как Лестрейндж зарабатывает себе очередное взыскание, разбирательство, бумагу на стол отцу и порку на каникулах. В конфликте с Люциусом всегда были Малфой и виновный. Дамблдор советовал Артуру не обращать внимания на избалованного мальчика, которому всего одиннадцать, двенадцать… он ведь еще маленький, перерастет. Люциус перерастал только своих ровесников, но не собственную дурость, и его светлая грива мелькала тут и там, и в какой-то момент Уизли понял, что начинает вздрагивать от белого цвета, намертво ассоциировавшегося с Малфоем. Когда кто-то говорил, что пороки уродуют и отражаются на лице, Артур начинал безудержно смеяться, вспоминая, каким издевательским взглядом посмотрел на него, семикурсника и старосту, тринадцатилетний Люциус, когда он застыл на входе в квиддичную раздевалку: они делились на мужские и женские, уже потом стали разделяться еще и по факультетам. Малфой, еще ребенок, завидев его, чуть задрал подбородок, демонстрируя несколько фиолетовых засосов на шее и груди, а потом облизнулся и пальцами вытер уголки губ. Он был порочен, глубоко и страшно, это сочеталось с ангельской внешностью, которая просто не позволяла увидеть в нем чудовище, и Артуру было физически неприятно находиться рядом с ним. Он знал о слухах: Абрахас спал с собственной племянницей, потом женился на ней, никто не знает, с какого возраста у них была связь; в доме Малфоев с шестилетнего возраста наследника нет людей, только невидимые эльфы, многие из них немые, и никто не знает, как выражает свою привязанность к сыну Абрахас. На людях он любящий отец-одиночка, пожертвовавший собственной личной жизнью ради воспитания единственного ребенка, Люциуса не отпускает из рук, хотя ему уже довольно много лет, но он может забраться к отцу, улечься на его колени на скучном министерском приеме, где дети вечно страдают от недостатка внимания, но только не Люциус; Абрахас только снимет с себя камзол и укроет его, как одеялом, сказав собеседникам, что его мальчик утомился, и будет продолжать беседу сидя, рассеянно поглаживая длинные волосы сына. Артур видел их вместе, и ему хотелось отвернуться, как если бы он стал свидетелем интимной сцены между любовниками. Все кругом шептались, строя предположения одно хуже другого, но только не лорды, и все высшее британское магическое общество упорно делало вид, будто ничего не видит. Просто образцовая семья, а что ребенок растет без матери с отцом, который не только инцест практиковал, но и женился на девочке младше себя на двадцать пять лет, так это часто случается в среде аристократии. Люциус, вопреки типичному подростковому бунтарству и естественному желанию детей стать самостоятельнее, из поезда падал в объятия Абрахаса и отказывался его отпускать, заглядывая в лицо с выражением абсолютного счастья. Малфои выражали собой все то, что Артур ненавидел в понятии «чистокровный»: инцест, извращения, лживая изворотливость, с какой Люциус буквально перекраивал реальность, деление всех на первый сорт, второй и «грязь», издевательства ради забавы; но Абрахас был для него недосягаем и отстранен, сам ничем его не задевал, а Люциус избрал Артура своей жертвой. Он бы с радостью и не замечал его вовсе, но Люциус сам искал встречи, чувствуя его отношение: ненависть, брезгливость, жалость, страх и нездоровое, болезненное любопытство.       Рон Уизли впервые увидел Люциуса лет в пять-шесть на Косой аллее, когда мама взяла его закупиться к школе вместе со старшими за хорошее поведение в течение целой недели. Веселые, шумные, Уизли вошли в магазин мадам Малкин, чтобы заказать Чарли, ставшему старостой, новую мантию. В помещении было пусто и тихо, они специально прибыли не в традиционный день покупок, а на сутки позже, чтобы не толкаться. Пройдя прихожую, дети и Молли остановились: оказывается, в магазине все же был клиент: Люциус Малфой, опираясь локтями на высокую стойку, оформлял индивидуальный заказ на школьную форму на малолетнего наследника, которому внезапно захотелось поиграть в школу. Снять мерки с него удалось дома, причем Люциус обездвижил ребенка заклинанием, но вот брать его на Косую аллею он не рискнул. «Я уже в Мунго с ним побывал. Главный целитель пьет успокоительное, как пьют водку — душераздирающее зрелище». — Неужто леди Малфой будет превращаться в Минни Макгонагалл? — рассмеялась мадам, принимая подробные условия заказа: мантия должна быть слизеринская, надо вышить вензель, а покалывающий воротник обшить изнутри черным шелком. Люциус, подняв голову, улыбнулся широко и весело: — Лучше спроси, как я буду изображать Дамблдора или Филиуса! Но уже гораздо лучше, чем когда ему нравились рыцари… ты видела когда-нибудь нервный тик у гиппогрифа? Впервые испытывал искреннее сочувствие к Фараону, упрямый, когда я его покупал, мне говорили, неуправляемый, я не смогу объездить, но против Драко и его желания покататься обязательно на гнедом даже он выстоять не смог. — Так я шила тот роскошный фиолетовый костюм Уолдену на рыцарский турнир? — удивилась мадам. — Все живы? — Эмпирическим путем доказано, что синяки на мне проходят безвозвратно за шестнадцать дней, — Люциус провел рукой по ребрам, вспоминая, и уселся в кресло. — Когда я прихожу сюда, чувствую себя на пятнадцать. Так что Драко будет обшиваться у тебя дважды в год в угоду моей ностальгии.       Мадам снова звонко рассмеялась и отошла к вставшему на табурет Чарли. Рон все смотрел и смотрел на сидящего в кресле мага, сопоставляя его с тем ужасным Малфоем из рассказов отца, хотя чувствовал, что его поведение начинает выходить за рамки того, что мама называет «поведение маленького джентльмена». Рон был уверен, что Люциус старый, раз ходит с палкой, но полированная трость, которой поигрывал Малфой, явно не помогала ему передвигаться. Он был высокий и похожий на картинку из книги магловских сказок: там была изображена Снежная Королева, ну, а это — Снежный Король. И серебряная вышивка по черному камзолу кажется морозным узором. — Можешь встать на вторую табуретку, я сниму мерки с обоих сразу, — предложила мадам Малкин, поглядев на Билла, тот помотал головой, краснея. Ему предстояло обойтись старой формой. — Слушай, а можно сделать школьную шляпу меньше стандартного размера? — поинтересовался Малфой, наблюдая за работой ведьмы и словно не замечая посетителей. Рядом с ним стояло второе кресло, но никто из Уизли его не занял, и Люциус положил на него свою трость. — Мне раз тысячу придется применять Фините, поэтому не хотелось бы каждый раз восстанавливать все чары. — Конечно, — мадам Малкин даже не обернулась. — Тогда это будет полный комплект формы на заказ. Ткань ты выбрал? — Ага, — Люциус рассеянно кивнул и снова посмотрел на список, который заполнялся по его словам. — Срок? Давай самый краткий, потому что мне лучше не возвращаться домой без нее. — Неужто твой сын в тебя? — поддразнила мадам Малкин. Рон не знал, но именно эта женщина когда-то подсказала Люциусу несколько бальных секретов, пошила ему мантию на Святочный бал такую, что нравилась ему самому, а не Абрахасу, и вообще оказалась первой женщиной, которую наследник Малфой узрел в своей жизни, в которой до нее присутствовали только мужчины, эльфы и животные, на которых можно ездить верхом. Отношения Люциуса с мадам Малкин были особенными из-за простой мелочи: в первый раз, когда Люциус появился на Косой аллее, она была единственной взрослой, кто обратился к нему, а не к Абрахасу. А еще Руди как-то сказал, взволнованно сверкая глазами, что отец велел заказать рубашки, и мадам Малкин, увидев на шее Рудольфуса укусы и кровоподтеки, спокойно сказала, что сделает воротник выше. И отцу не писала, хотя Лестрейндж ждал.       Весь обратный путь до дома Рон пребывал под впечатлением, которое трансформировалось в неприязнь уже личную, когда Билл зло проговорил сквозь зубы, что Малфой своему пятилетнему ребенку заказал форму, чтобы тот поиграл пару дней, а сам он будет ходить в старой мантии, которая ему коротка, и это несправедливо! У Рона было обостренное чувство справедливости, по-детски наивное, и он посчитал, сделав вывод из этих слов, что у Малфоя много денег только потому, что у них их мало. Ведь какие еще могут быть причины? Молли прикрикнула на Билла, резко сказав, что завидовать чужим деньгам — последнее дело. «Ну это же Малфой, мама!» — возмущенно сказал Билл, на что Молли ответила, что Малфои, при всех их недостатках, люди умные и трудолюбивые, и отец Абрахаса лет пятьдесят отдал Гринготтсу, его дед работал в Копях дракона — китайском банке, да что уж, даже Люциус почти год убил на Медную гору, банк русских, где местные маги отмывают магловские доходы. — Так он преступник? — спросил Рон, уловивший что-то негативное в незнакомом слове «отмывать». Малфой якшается с иностранцами, с русскими! Копи дракона — про китайцев говорили, что они хуже гоблинов.       У Уильяма тогда загорелись глаза, но ни мать, ни Рон этого не заметили.       Рону стало противно от самого себя. Он не знал о слухах, которые так претили его отцу, Артур не порочил Люциуса перед семьей неподтвержденными сплетнями, к тому же, если они правдивы, вина здесь не Люциуса, а Абрахаса. Но Рон никогда не определял свою злость на Малфоя как зависть: зависть была позорным и недостойным чувством, деструктивным, как говорила мама. Просто ненавидеть Малфоев было привычно и правильно, и он даже не задумывался о причинах. Он вдруг понял, что уже кончается шестой курс, а он так и не понял, как будет жить дальше: Уильям, завистливый не меньше Рона, сделал свою зависть движущей силой, поправ определение Молли, устроился работать в Гринготтс и теперь купил себе в Лондоне квартиру, куда никого из семьи не пригласил, кроме Джинни, ехидно сказав, что дом обставляла Флер, так что там все французское, им не понравится. Чарли, который тоже Малфоя недолюбливал, уехал в Румынию заниматься любимым и, что немаловажно, прибыльным делом. Перси в министерстве: Рон подозревал, что Перси-то никогда не испытывал неприязни к Люциусу, только восхищение. Близнецы развернулись на Косой аллее, составив конкуренцию доктору Фейерверкусу. Джинни выйдет замуж; раньше он думал, что за Гарри, но, видимо, не судьба. А он сам? Детство кончалось так стремительно, что ему становилось страшно. Гермиона распланировала всю свою жизнь до тридцати и скрупулезно следовала плану; Гарри решил заниматься делами рода, что было неожиданно, и учиться на целителя. А как же он? В какой момент вражда со Слизерином и вера в особое место в борьбе со злом вытеснила в нем здравый смысл? Аврором он хотел стать — с такими-то оценками! С детства родители говорили о важности сопротивления злу, но вот зло, точнее, одно из ярчайших его воплощений, сидит в министерском кресле, кроит страну под себя, а никто ничего не делает! И где борьба? Где Дамблдор, в конце концов? Или Волдеморта нет, вот и бороться теперь не с кем?       Рон запутался. Рядом с Гарри и Гермионой, а особенно с Панси, он ощущал себя ребенком. Но кончается шестой курс, на следующий год он станет совершеннолетним, а война с Волдемортом, который непременно возродится, обошла Рона стороной. Гарри его убил сам, причем руку к этому явно приложил Люциус Малфой, кто же еще, о чьей еще помощи мог говорить Гарри. На миг Уизли стало до дрожи обидно, что Гарри ничего не говорил ему и Гермионе о Малфое, соглашаясь с их версией про Нотта, но сам себе возразил: а разве они отреагировали бы адекватно? Конечно, Рон попытался бы понять и принять, как понял и принял то, что у Гарри парень, но Малфой?! Он все еще надеялся в глубине души, что это Нотт, а он сам ошибся. К тому же Гарри наверняка видел, скольких усилий ему стоит проявлять терпимость. «Хреновый я друг», — констатировал про себя Рон и снова глянул на Гарри и Паркинсон. Панси теперь сидела, положив руку Гарри на колено и активно жестикулируя другой, рассказывала Гермионе о чем-то специфически голландском; Гарри скучал. Рон осторожно спросил его про академию, что он будет делать летом для поступления — Поттер просиял от его интереса, сел и принялся рассказывать о предварительных тестах, которые пришлют с континента, ведь там несколько ступеней отбора для британцев и американцев, у которых совершенно другие системы обучения. Обычно школы заключают договоры с университетами и институтами, но, во-первых, венская академия не давалась даже Дурмстрангу, хотя Каркаров угрожал и пресмыкался, а во-вторых, ни одно высшее учебное заведение континента не собиралось сотрудничать с чем-то, расположенным в Британии. Дублинская женская школа магии худо-бедно поддерживала контакт с берлинским институтом магических искусств, училище оборотней отправляло на стажировки в аврораты Западной Европы и мракоборческие департаменты Восточной, вампиры издавна принимались в киевский институт и академию малых магических народов в Бухаресте. Ученики Хогвартса или шли в личное ученичество, продолжали семейные дела, находили себя в Министерстве и аврорате или, как это часто случалось с маглорожденными и полукровками, возвращались в мир маглов, потому что там у них было гораздо больше перспектив. — Я не знаю, что мне делать, — тихо сказал Рон, когда Гарри выдохся, и вдруг со стыдом понял, что в купе воцарилась тишина. Гермиона посмотрела на него сочувственно, Гарри сжал руку Панси, которая уже рот раскрыла, чтобы что-то сказать. Паркинсон помолчала, прищурилась и неожиданно мирно спросила: — А чего ты хочешь? — В каком смысле? — спросил Рон. — В самом прямом, — Панси уселась поудобнее, наклонила голову, пристально глядя на Уизли. — Есть ведь какие-то стремления. Например, Блейз хочет стать алхимиком со специализацией на Древних зельях, поэтому ему до британской академии нужно исключительно личное ученичество, в которое он пойдет после того, как пройдет первую ступень мастерства у Снейпа, вторую — у своей матери, а на третью поедет в Италию. Малфои стремятся к богатству, поскольку это самый легкий способ укрепить влияние, власть, обеспечить себе безопасность и комфорт, потому Драко идет учиться на финансиста. Насколько я знаю, твоей семье чуждо подобное убеждение, — Рон возмущенно вскинул взгляд, услышав только последнюю фразу, а Гарри подумал, что Панси не права: для Малфоев деньги — вовсе не главное, это природный талант, но не стремление по жизни. Малфоев не определяет богатство, их определяет магия. Ни единого сквиба за столько поколений, несмотря на близкородственные браки, ни одного полукровки — люди без магии не считались ими людьми в полном смысле этого слова. Французские Малфои женились на дикарях из племен, но не якшались с маглами; о портрете Люциуса и обстоятельствах, при которых тот был написан, Гарри не знал, потому был уверен в своей правоте. — И что? — взвинченно спросил Рон. — Ничего, — Панси повела плечом. — Но благодаря этому… мировоззрению у тебя нет стартового капитала. И потому придется вывернуться наизнанку, чтобы найти что-то, в чем ты можешь преуспеть. — Как и у тебя, — зло отозвался Уизли, уловив издевку. — Все знают, что отец лишил тебя приданого, интересно, за что?