Гарри Поттер и Хранитель магии

      В доме Гермионы Грейнджер среди ночи раздалась пронзительная трель телефонного звонка. Гермиона протянула руку, сняла трубку, со сна не соображая, что делает, и, не открывая глаз, проговорила в мембрану: — Алло? — Выйдешь на пару минут? — проговорил незнакомый голос. Гермиона протерла глаза. — Это кто? Куда выйду? — Грейнджер, я ведь могу тебе в комнату аппарировать, — угрожающе проговорил голос. — У тебя не защита, а решето. Я тебя нашел даже без крови. Заметь, я уважительно прошу тебя выйти на нейтральную территорию. — Что тебе надо, Малфой?! — окончательно проснулась Гермиона и села в кровати. — Сама напросилась, — фыркнул Драко, повесил трубку, и через секунду в комнате раздался громкий хлопок. Малфой отбросил на спину собранные в хвост волосы и, скрестив руки на груди, уставился на Гермиону, которая со стоном упала на подушку. — Ты хам! — Я тебя предупредил, это ты сама тупить начала, — отозвался тот. — «Что надо, что не надо…» Твой отец — психолог, ты знаешь про меня и Гарри. Одевайся, у меня одна ночь, чтобы с тобой поговорить. — Тебе не кажется, что ты охренел? — поинтересовалась Гермиона, надевая прямо на пижаму вязаную длинную кофту и выводя Малфоя в гостиную. — Не колдуй, тут электричество. Как тебя не расщепило вообще? — Долгая практика и природный талант, — отозвался Драко, усаживаясь в кресло и оглядываясь, отмечая дорогой интерьер и огромное пространство, да и сама она в шелковой пижаме и бриллиантовых сережках, видимо, забыла снять на ночь — Грейнджер что, богатая? — и продолжил без перехода. — Что мне делать, Грейнджер? — Отличный вопрос, — кивнула Гермиона, усаживаясь с ногами на диван напротив него. — Для начала, не врываться ко мне в комнату среди ночи. О чем речь? — О Поттере, — совершенно спокойно сказал Драко. — Почему он меня любит? Почему ты меня любила? Вы оба не из тех, кто ведется на внешность, и оба сделали первый шаг, но в постель обоих затащил я сам. Вы разборчивы в связях, у вас обоих есть чувство собственного достоинства, вы дружите, потому что вы похожи. Чем я привлек вас? — Я не любила тебя, — ответила Гермиона. — Но на твой вопрос могу попробовать ответить. Гарри, как метко отметила его невеста… — не удержалась, подколола, но так бездарно, что Драко посмотрел на нее сочувственно. — …впечатлительная натура. Ты вызываешь эмоции, что у меня, что у Гарри, но у меня эмоций и так достаточно в жизни, ты для меня лишь один из множества источников, а Гарри… он словно и не жил до Хогвартса, понимаешь? А ты был первым, кого он увидел из ровесников в магическом мире, ты заговорил с ним. Синдром утенка, Малфой. Ничего в тебе нет такого уж особенного, потому мы с тобой можем общаться без каких-то трудных моментов, дело в самом Гарри и его… травматичном детстве. — Почему ты так решила? — спросил Драко спокойно, хотя Гермиона ждала, что он психанет: как же, ему сказали, что он не особенный. — Анализировала, — отозвалась Гермиона. — Думала о Гарри и его поведении, меня удивило то, что он из раза в раз прощает Рона, пытается скорректировать его поведение, а еще почему он общается со мной. Я думала, что из-за происшествия с троллем, но потом поняла, что нет: я поздоровалась с ним в поезде и поговорила, это было непривычной для него коммуникацией — с ним захотел поговорить ровесник. А зачем тебе нужно знать? — Сегодня Поттер исполнил мою мечту, — отозвался Драко и опустил голову. — Сделал мне такой подарок. Это было совершенно неожиданно, я не предвидел и даже не мог предположить. Я чувствую некие… обязательства перед ним, мне надо, чтобы он был счастлив, насколько это возможно. В то же время у меня есть собственные обязательства перед моей семьей, ожидания, которые я обязан оправдать, у него тоже. Грейнджер, мне нужен компромисс. Ты его лучшая подруга и разбираешься в его проблемах.       Гермиона несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на него, потом вздохнула: — Ты хоть знаешь, что с ним было, когда вы расстались? — спросила она горько. — Я думала, он с Ноттом встречался, мне и в голову не пришло, что ты, когда ты так себя вел… что ты и есть тот, в кого ему не повезло влюбиться! Ты совершеннейший подонок, а я была уверена, что нет, не настолько. Так что я не разбираюсь в людях, ты зря пришел. — Я ведь не шучу, Грейнджер, — Драко закинул ногу на ногу. — И я знаю, что с ним было, я видел и понимал, потому и спрашиваю. В чем для него заключается счастье? — В тебе, — честно ответила Гермиона и увидела, как резко выделились скулы на бледных щеках Малфоя. Как бы парадоксально это ни казалось, но Драко любил, и это чувство было искренним, что Гермиону просто поразило; от этого стало еще горше за Гарри. Безответная любовь в такого мерзавца — тяжкое испытание, но когда этот же мерзавец внезапно любит тебя в ответ, а вы все равно не можете быть вместе, в разы хуже. Такая ситуация не отпускает, с ней куда сложнее смириться, чем с невзаимностью. — Чтобы ты был рядом. Живи теперь с этим.       «Козел», — мысленно добавила про себя Гермиона, наблюдая за Малфоем. Ей было обидно в тот момент, когда она поняла, что он с ней просто проводит время, отдыхая и телом в постели, и разумом за беседой. Все же он интеллектуал, и найти собеседника по уровню сложно — кому как не ей об этом знать. Но обида ушла почти мгновенно: общение было взаимовыгодным, а Гермиона, в отличие от того же Гарри, была способна оценивать некоторые вещи объективно. — Рядом… — протянул Драко. — То есть, если у него будут гарантии, что я никуда не денусь, он будет чувствовать себя счастливым? — Ты теперь никто, — напомнила Гермиона. — В каком качестве ты можешь быть с ним? Ты ему не друг — упаси Бог от такого друга, как ты! Вместе вы уже не будете. Ты был к нему ближе всех, теперь вас ничего не связывает в настоящем, ты уже его сломал — оставь его в покое. Люди не обязаны быть счастливыми, тем более не обязаны тебе. Дай ему жить спокойно, Малфой. — Ты не знаешь, — вдруг пораженно проговорил Драко и даже руки опустил. Лицо его просияло широкой улыбкой. — Он не…       Он не сказал!       Драко вдруг стало так смешно, что он едва удержался от хохота. Он-то был уверен, что Гарри точно не станет издеваться над своими друзьями, к тому же Джинни в курсе его семейных отношений, но он не сказал! — Что не знаю? — быстро спросила Гермиона. — Ничего. Надеюсь, ты права, — Драко снова сложил руки на груди. — Теперь я спрошу, — вдруг сказала Гермиона и левитировала к себе кувшин с соком. Драко решил, что разговор затягивается, и щелкнул пальцами. Его личный домовик мгновенно очутился перед ним в подобострастной позе, и Драко, не отрывая взгляда от Гермионы, велел принести закуски и кофейник. — Малфой, кто в мире может запивать икру кофе? — Гермиона даже передернулась. — Это отвратительно. — Отвратительно — это если бы я красную икру запивал черным кофе, — наставительно отозвался Драко, частично перенявший от Люциуса любовь к несочетаемым вкусам. — Икра черная, вопрос снят. Что ты хотела узнать? — Ты женишься на Астории Гринграсс, — сказала Гермиона. — Если это и был вопрос, то да. Не на Дафне же. — Это не был вопрос, это было начало вопроса, но ты меня перебил.       Драко изобразил, что умолкает, и наклонил голову набок, готовый выслушать. Гермиона взяла рулетик, откусила и едва удержалась, чтобы не выплюнуть: на вкус был сплошной перец. — Лучше бери красные, — подсказал Драко, явно издеваясь. — Спасибо за совет, — сипло ответила Гермиона, откашлялась и продолжила. — Так вот, ты женишься на Астории. Это магический брак? — Ого, а ты решила просветиться, — хмыкнул Драко. — Да, полный магический брак. Мы, Малфои, всегда такой заключаем; род Малфой силен не своими колдунами, но женами, которых мы выбираем. — То есть надеяться на то, что ты, когда получишь наследников, которые нужны твоему роду, — презрение в голосе Гермиона даже не пыталась скрыть. — Что ты после этого вернешься к Гарри, не приходится.       Гарри тоже Малфой, подумал Драко. У него тоже полный магический брак. Еще неизвестно, что говорит кодекс Поттеров о связях на стороне; это Малфои просто обязаны признавать всех бастардов. Гриндевальды вообще не могут завести детей не от супруги после заключения брака. Паркинсоны, как говорила Панси, не должны связываться с женатыми и замужними. Лестрейнджи могли только овдоветь или развестись по обоюдному желанию супругов, измена жены каралась самой магией; женясь на Прюэтт, лорд Лестрейндж сознательно изменил клятву, отказавшись от своего права на требование развода и заранее согласившись на него, если того пожелает жена. — Малфои любят свою семью, — отозвался Драко. — Ты хоть раз, хотя бы один раз можешь сказать от себя?! Хоть что-то? — вскипела Гермиона. — Гарри встречался с тобой, а не со всем родом Малфой! — Нет, я к нему не вернусь, — не стал скрывать усмешку Драко. Он ведь брат, куда к нему вернуться, если он не уходит? — Тогда оставь его в покое, — попросила Гермиона. Драко не ожидал такого и не смог скрыть удивления. — Дружить ты не умеешь, надежды хоть как-то быть с тобой у него нет. Ты ему теперь никто, он тебе не нужен. У каждого из вас своя жизнь. Оставь его. — Не могу, Грейнджер, — честно сказал Драко и добавил. — Да и не хочу. — Я думала, ты лучше, — выдержав паузу, проговорила Грейнджер. — Спасибо, что открыл мне глаза. — Хочешь жить в иллюзиях? — задал Драко риторический вопрос. Он узнал все, что хотел. Чтобы исполнить мечту Гарри, ему даже не надо прилагать усилия: ему нужна семья. Так просто, что становится страшно: насколько же он был одинок, что для него до сих пор пределом мечтаний остается просто быть дорогим для кого-то без причин и обязательств. Поттер до сих пор не верит, что они его приняли. — У меня не было иллюзий насчет тебя никогда, может, только поначалу, — солгала Гермиона. — И хочу тебе напомнить, что я всегда буду рядом с Гарри, а еще я вижу тебя насквозь. И горе тебе, если ты причинишь ему боль или вред. — Придется и тебе мириться с моим постоянным присутствием, — усмехнулся Драко. — И я не скажу, но если бы хотел задеть тебя неприятной истиной, то непременно упомянул бы, что между тобой и мной он выбрал бы меня. Но не стану этого говорить, ведь это покажет тебе твое место. — Хорошо, что не станешь, — угрожающе ответила Гермиона. — Потому что тогда бы я ответила, что я, как хороший друг, никогда бы не поставила Гарри перед этим выбором, а еще добавила бы, что Гарри ненавидит шантажистов и когда-то одного из них бил по белобрысой морде на квиддичном поле. Славно, что ты промолчал, и мне не пришлось этого говорить!       Драко улыбнулся во весь рот и снова щелкнул пальцами; невидимый домовик сменил блюда и обновил кофейник. На сей раз перед Гермионой не оказалось странного вида блюд, которые вряд ли пришлись бы ей по вкусу, наоборот, теперь все было знакомым и любимым: роллы, которые никто в Хогвартсе не ел — кажется, она когда-то обсуждала с Малфоем еду во время одной из их встреч в Выручай-комнате, неужели он запомнил? Маленькие круассаны с разными обсыпками, тарталетки с разной икрой и рыбой, волованы с жюльеном, курицей и сыром. — Timeo Danaos et dona ferentes, — сказала Грейнджер. — Отравить меня решил, раз не убрать другим путем? — Мои намерения чисты, — отозвался Драко и со вздохом первым взял круассан, откусил. — Мне все попробовать, чтобы ты мне доверяла? — Нет, не надо. Тебе же не нужны заголовки вроде: «Сын министра магии, известного своими шовинистскими взглядами, отравил маглорожденную соперницу по алхимии». Мне воспринимать это как предложение мира? — спросила Гермиона и тоже потянулась к тарелке. — Пожалуй, — Драко подманил себе стул и вытянул на него ноги, тотчас же рванула в плафоне лампочка. — Черт… — Почему ты выбрал для Гарри Паркинсон? — спросила Гермиона, разглядывая его. Драко не в школьной форме редко появлялся в поле зрения. Конечно, она видела его в разных видах, в том числе и полностью обнаженным, и тогда дочь врачей заметила нездорово запавший живот и обтянутые кожей ребра, хотя Драко, в отличие от прошлых лет, ел столько, что хватило бы на пару взрослых мужчин, занимающихся тяжелым физическим трудом, но все равно привычнее всего он смотрелся в школьной мантии, а теперь — светлая рубашка, брюки с шитьем по шву: так одевается Люциус, волосы завязаны лентой, у которой спрятаны кончики, но в простом хвосте одна прядь заплетена в тонкую косичку. После того, как Гарри рассказал ей, что говорил Ремус о традиционных прическах, Гермиона многое прочла и поняла. Драко финансист и политик; ну да, у него же сегодня день рождения, теперь он имеет право войти в Визенгамот — у Малфоев традиционно два места на семью, это и есть политика, а финансы? Люциус владеет огромным бизнесом, но никогда не показывает, что это для него главное, а Драко демонстрирует, так что теперь занервничают гоблины: вдруг Малфои решили снова влезть в золото и бриллианты? В Медной горе до сих пор красуется золотой бюст на постаменте, на котором выбито всего одно слово кириллицей: «Малфой». — Потому что иначе Панси выдали бы за кого-нибудь из вассалов, скорее всего за Уолли, Уолдена Макнейра, — ответил Драко. — А Гарри женили бы на Дафне Гринграсс. Скажу откровенно, знаю я Дафну, и нет, Поттер такого кошмара просто не заслужил. — Что не так с Дафной? — спросила Гермиона, чувствуя необоснованную ревность. «И почему его женили бы, кто?» — хотела добавить, но Малфой уже начал отвечать. — Несмотря на обширный опыт, в постели она такая скучная, что я с ней трахался, только когда у меня была бессонница, чтобы вырубиться поскорее, — хмыкнул он. — И скандалистка еще. Вот вспомнил, аж мурашки, — он передернулся. — На тебе его женить нельзя, ты ж прогрессист либерального уклона, тебя бы отец сожрал еще на уровне помолвки. — Твой отец? — переспросила Гермиона. — Подожди, откуда твой отец вообще знает про то, что ты выбирал для Гарри девушку? Он что, знал про вас?! — Не совсем, — протянул Малфой, проклиная себя и судорожно придумывая, как бы выкрутиться. Вот почему он с Грейнджер постоянно забывается и совершает какие-то глупые поступки? С ней слишком интересно, чтобы он себя контролировал. Черт! Вот как можно было так подставиться? — Но он знает, что Панси — моя подруга, а Дафна — будущая родственница, мне их обеих замуж выдавать, потому что у Панс папаша… лучше никакого, чем такой. Поттер — отличный кандидат: не бедный, относительно неплохая биография, симпатичный, консерватор опять же. — Но если бы ты хотел женить Гарри на мне, то при чем тут твой отец? — А кто бы магический брак заключал, твой отец, что ли? — огрызнулся Драко: лучшая защита — это нападение. — Поттер — будущий глава древнего рода, для него полный магический брак — необходимость. Кто может заключать такие браки, к тому же Избранного, как не министр магии, балда?! А ты бы Поттеру весь мозг чайной ложкой выела со своим дебильным стремлением к прогрессу, к тому же ты и обычаев не знаешь. Если на тебе кто и женится, я ему искренне сочувствую, кстати, то или такой же безродный, как ты, или представитель огромной древней семьи, которая тебе рта раскрыть не даст и к детям не подпустит. Так вот, не так уж и много кандидатов, кому я могу отдать Поттера, Панс из них лучшая. — И с ней ты тоже спал, — закончила Гермиона. — Проверял, так сказать. — Ревнуешь? — ухмыльнулся Драко и, не дожидаясь ответа, проговорил. — Не спал, она ведь моя подруга. — А Гарри тебе теперь кто? — спросила Гермиона. Драко уставился на нее, сложив кончики пальцев, как делал Люциус, невольно повторяя за Дамблдором. Кто ему Гарри? Нет, точно не друг. Друг — это Теодор, может, Блейз. Это Панси, которой он из милосердия не говорит, кем они были с Гарри. Гарри теперь его брат, так говорит Люциус, называя его сыном, так подтверждает фамильный гобелен. Но на самом деле Гарри — его Рудольфус, ближе всех к нему, он в нем, в его крови, у него под кожей. Когда у него родится сын, наследник рода Малфой, он сделает Гарри крестным. — У этого понятия нет наименования, — задумчиво отозвался Драко, покачивая ногой.       Наименования нет. Есть имя — Рудольфус. Или так: они — Малфой и тот, кто его любит. У Люциуса был Руди. У Геллерта — Альбус. У него будет Поттер. Абрахас — легендарный Малфой, никто не знает, какие именно отношения связывали его с другими людьми, один только Люциус уверен в безграничной любви к нему своего отца, ну и Геллерт, которому он отдал свою сестру, несмотря на слухи, репутацию и противостояние с Дамблдором, по справедливости считавшимся одним из самых могущественных колдунов Британии. Может, лорд Эйвери?       Именно лорд Эйвери появился в Малфой-мэноре, когда Абрахас, умирая от страшной и отвратительной болезни, впал в беспамятство, проклиная страшно своих потомков, существующих и нерожденных. Эйвери выставил из комнаты остолбеневшего Люциуса и заперся в комнате с Абрахасом, не обращая внимание на гниющие язвы на теле лорда. Через несколько часов Люциус, прогуливающийся с Драко на руках под окнами, увидел, как распахнулись створки. Лорд Эйвери подпер окна бесценными книгами, чтобы не захлопнулись от ветра, отошел и вернулся с Абрахасом, которого усадил на подоконник и позволил ветру дуть ему в лицо. Абрахас, похожий на обтянутый кожей скелет, смотрел на солнце невидящими глазами и тихо улыбался, ощущая, как немного согревается под лучами. Эйвери стоял позади него, и Абрахас запрокинул голову ему на плечо. — Внизу твои дети, — тихо подсказал Эйвери. — Тридцать градусов к северу.       Абрахас безошибочно повернул голову в указанном направлении, так что Люциусу показалось, что отец снова видит. — Здравствуй, свет мой, — проговорил Абрахас, убирая костлявой рукой волосы от лица. Драконья оспа — страшная болезнь, безобразная и до того опасная, что у Люциуса кожа трескается от постоянного воздействия дезинфицирующих составов, а Драко просто не выпускают из жилого крыла в остальной дом, на прогулках он обязательно на руках, чтобы не коснуться ничего в садах — инфекция передается только через прикосновения, все моют по нескольку раз в день, но Люциус и Нарцисса ведут себя как параноики, когда речь заходит о ребенке, хотя в глубине души понимают, что с ним ничего не случится. Абрахас выглядит как мертвец и гниет заживо. Эйвери промыл его язвы, выпустив весь гной, уничтожил его — так категорично запрещают делать целители, ведь подобная процедура болезненна и только стремительно сокращает жизнь, но теперь Абрахас не сходит с ума от запаха разложения собственного тела, в комнате гуляет свежий ветер, его собственное тело пахнет бинтами и травяным составом, которым промывал глубокие, доходящие почти до костей, раны Эйвери, и тупая боль куда лучше бесчувствия отмирающих тканей. Он сейчас умрет и знает это. Комната сверкает чистотой, окна настежь, солнце освещает главу рода Малфой. Люциус смотрит на него снизу, его видит маленький Драко: огромный ящер отправляется на покой, потомок мертвых уходит в вечность. Абрахас не видит ничего уже несколько дней, не различает даже свет и тьму — его глаза вытекли с гноем, но об этом знает только Эйвери, разлепивший впалые веки, запаянные словно слоем белой глины, и промывший поседевшие ресницы. — Папа!       Люциус тряпка, но Абрахас из последних сил давит глухое раздражение. Он все равно Малфой, и на руках у него будущий глава рода. Возможно, он вернет роду процветание. Воспитывать новые поколения надо на легендах, и потому Абрахас выпрямляется в солнечных лучах. Седые волосы укрывают его, как мантия монарха, бинты, закрывающие руку от локтей до кончиков пальцев — лайковая перчатка для приемов. Белая рубашка, в которую переодел его Эйвери, королевское одеяние. — Глава рода Малфой, — обращается Абрахас к презираемому им сыну. — Да благословится век твой. Наследник рода Малфой, — Драко слишком мал, чтобы хоть что-то понять, но он все равно внимательно вслушивается в пронзительный голос Абрахаса. — Я люблю тебя, Драко. Передай ему, Люциус, сделай так, чтобы он знал. — Да, папа.       Эйвери сжал локоть Абрахаса сквозь рубашку, и кожа лорда порвалась от его прикосновения, но не пролилась кровь. Абрахас пересилил себя и произнес. — Люциус…       К Люциусу подбежала Нарцисса, поняв все без слов, молча выхватила Драко у него из рук, и Малфой, разбежавшись — палочку он оставил в доме, потому что Драко то и дело хватался за нее — забрался на окно первого этажа, схватился за лепнину, уперся носком туфли в сочленение камней, поднялся еще выше. — Твой сын лезет к нам в окно, — тихо сообщил Эйвери, наблюдая за тем, как Малфой, даже не сняв камзол, перепрыгивает с декоративного балкончика на козырек на уровне третьего этажа и наконец хватается за карниз, нога в скользкой обуви срывается, но он подтягивается на руках и наконец встает на колени на карнизе рядом с отцом, садится; ему не страшно даже заразиться. Абрахас находит ощупью его руку и сжимает своей ледяной. Он должен сказать, что любит его; но есть ли смысл лгать даже на смертном одре? Абрахас не успевает решить: Люциус бесстрашно обнимает его, утыкается лицом в плечо — он не замечает, но у Абрахаса ломается ключица от его объятий, впрочем, сам он отмечает это с какой-то досадливой усталостью, все равно он не чувствует боли в сгнивших и полых теперь костях. — Папа, я люблю тебя, папа! — твердит Люциус и тем самым милосердно избавляет Абрахаса от опостылевшей лжи. В этот момент он его почти любит за это. Ведь теперь можно просто сказать: — И я тебя, свет мой.       Абрахас с трудом дышит, но осталось еще кое-что. Нужно закончить одно дело. — Отпусти ее, — шепчет он, ласково касаясь щеки Люциуса. — Малфои имеют дело только со свободными. Отпусти в час, когда я умру. Пусть будет тебе женой, как прежде. — Но смерть… — неуверенно говорит Люциус. — Смерть уже не страшна Драко. Его судьба переменилась, пора ему прийти в мир, — Абрахас гладит его по спине. — Вышей медальон…       Люциус куда-то пропадает, наверное, Эйвери включил голову: он теперь глава рода, не может тоже слечь и умереть, потому Люциуса чуть ли не пинком отправляют к целителям, которые одеты, как чумные доктора, и те топят его в похожем на желе едком зелье. Минимум три дня, за которые и проявляется драконья оспа, его не выпустят из комнаты. Нарцисса, бросив тоскливый взгляд на Абрахаса, поспешно уносит раскричавшегося Драко в жилое крыло, и Эйвери остается с Абрахасом вдвоем. — Я столько сказал и написал, я прожил столько жизней и воплотил столько мечтаний, — проговорил Абрахас едва слышно. — И я все оставляю. Неужели это конец? Я вижу море, чувствую соль, я слышу его, волны бьются о скалы… Время уходить. — Перед тобой склонят головы твои великие предки, — проговорил Эйвери, обнимая его сзади, не давая упасть из окна. Абрахас снова откинул голову назад ему на грудь и положил свои ладони на его руки. — Прощай, Абрахас.       Эйвери не заболел драконьей оспой. Он был старше Абрахаса на семь лет, но после того, как четыре мага, которые несли тяжелый гроб, изнемогли и поставили его на землю, Эйвери, выругавшись так грязно, что Люциус невольно дернулся к Нарциссе, ткнул локтем лорда Лестрейнджа, который постарел, проводив всех детей в Азкабан, и старые колдуны подняли и понесли гроб вдвоем. Когда прощались, Эйвери снял крышку с гроба и, поцеловав Абрахаса, встал на колени в ледяную жидкую грязь. Лестрейндж, опираясь на трость, стоял рядом; жить ему оставалось полгода. Эйвери остался один, но не забывал семью Малфой: когда проводили обыски, именно появление лорда Эйвери и его окрик раз и навсегда поставили точку в практике аврората, заключавшейся в том, чтобы будить Драко среди ночи и допрашивать Люциуса в присутствии испуганного и ничего не понимающего ребенка. По струнке вытянулись авроры, выронил протокол Артур Уизли; Эйвери поднял Драко на руки и прошел через строй, рассекая алые мантии, как ледокол рассекает заснеженные пространства Арктики.       Драко не помнил этого, хотя Люциус рассказывал. Да, наверное, Рудольфусом Абрахаса был Эйвери, но никто теперь и не скажет. Старый лорд умеет держать рот на замке. — Если ты будешь пытаться как-то издеваться над Гарри, твоей матери придется еще одного наследника рода Малфой рожать, — сказала Грейнджер. — Угрожаешь мне? — лениво спросил Драко и посмотрел на нее из-под ресниц с огоньком интереса. — Уж не завести ли ты меня решила? — Ой, да пошел ты, — отмахнулась Гермиона. — Уж не знаю, что там не так с Дафной, но ты тоже не Казанова, только физиономия твоя смазливая и спасает. — Считаешь меня красивым, Грейнджер? — игриво спросил Драко, выпрямляясь, помедлил и махнул рукой. — Ладно. Мне лень. Считай, что я пытался тебя завалить, а ты гордо не далась. Убегала от меня по собственной квартире и осадила одним словом. Сам Малфой потерпел поражение на личном фронте…       Гермиона почувствовала, что засыпает. Она редко ела по ночам, а тут Малфой ее по-настоящему задобрил, так что она потяжелела, глаза слипались. «Мы договорили? — спросила она, изо всех сил не зевая. — Ты все спросил?» «Выпроваживаешь меня? — отозвался Драко. — Да, я все спросил». Он тяжело поднялся с кресла, и в этот момент в гостиную заглянул отец Гермионы, разбуженный довольно эмоциональной беседой. — Решили не скрываться за ширмой шовинизма, мистер Малфой? — подколол Драко мистер Грейнджер. — Вы что, в окно влезли, как пылкий влюбленный? Так моя законопослушная дочь не оценит.       Гермиона закатила глаза. — Пап! — Меня ничто не связывает с вашей дочерью, — отозвался Драко и добавил. — Не обольщайтесь. — Кроме мистера Поттера, очевидно, — невозмутимо сказал тот, падая в кресло. Драко в бешенстве обернулся на Гермиону. — О, не сверкайте глазами на мою дочь, она ничего не говорила мне. У меня самого есть голова на плечах, а у этой головы — два глаза, чтобы видеть, и мозг, чтобы делать выводы. — Папа! — пораженно повторила Гермиона и повернулась к Малфою. — Он мне говорил, что вы с Гарри… общаетесь. Еще на четвертом курсе. — Ваша проницательность заслуживает уважения, — сквозь зубы проговорил Драко. — Как и ваше актерское мастерство, — отозвался мистер Грейнджер, внимательно глядя на него. — Поздравляю вас с помолвкой. Дочь семьи Гринграсс достойная спутница для наследника рода Малфой.       Драко снова бросил взгляд на Гермиону, на сей раз несколько беспомощный. Они вдвоем стояли перед ее отцом, как напроказившие дети перед застукавшим их взрослым; Драко что-то подобное ощущал, когда Уолли притаскивал их пред ясные очи Люциуса, чтобы тот отчитал обоих за поведение. Но тут… это же магл! Какой-то магл! А тот все не унимался. — Вам не кажется, что своим поведением вы компрометируете мою дочь, наследник Малфой? — невинно поинтересовался мистер Грейнджер. — Которая, в отличие от вас, не помолвлена. — Простите, — выдавил Драко. — Мы просто вели беседу. — Беседовать можно и при свете дня в приличное время, — заметил он. — Не останетесь на завтрак? — Простите, я уже приглашен, — отозвался Малфой, спрашивая себе, когда это мир вывернулся наизнанку. Магл, отец гриффиндорской выскочки разговаривает так, что ему до волшебника из уважаемой семьи не хватает только палочки, а ведь магловский этикет отличается от магического; он еще и про них с Гарри что-то думал, когда им было по четырнадцать, и был прав; что происходит?! — Вы не возражаете, если я аппарирую из квартиры? — Не смею вас задерживать, — усмехнулся мистер Грейнджер, и когда Драко исчез под аккомпанемент хлопка и взрыва второй лампочки в плафоне, посмотрел на Гермиону. — Я надеюсь, ты его хоть поздравила? — С чем, — сердито сказала та, обновляя защиту и ставя более серьезную: плевать на электроприборы, все равно Малфой уже сбил все что мог. — Гермиона, наследник рода Малфой и сын министра магии сегодня стал совершеннолетним, — укоризненно сказал мистер Грейнджер. — Между прочим, в твоей же книге по этикету сказано, что одиннадцатый, семнадцатый и двадцать четвертый дни рождения — самые значимые, не сказать о них — верх невоспитанности. Гермиона, ты на работу собираешься устраиваться вообще? Тебе не нужны знакомства? — Я устроюсь и без Малфоя, — отозвался Гермиона, задрав подбородок. — Куда, — фыркнул мистер Грейнджер. — В Министерство под начало его отца? В аврорат, где сейчас практически прописался Уолден Макнейр, который ему если не нянька, то кто-то вроде? — Я устроюсь в какой-нибудь правовой департамент, и не думаю, что его отец знает всех, кто в Министерстве работает! — Но тебя он знает, — возразил отец. — Ты училась с его сыном, и у вас были не самые лучшие отношения, насколько я помню, он на тебя столько жаловался, что даже его отец упоминал.       Гермиона не ответила. Она и сама понимала, что папа прав: высшие учебные заведения на континенте — те и впрямь давали знания и навыки, а учеба в Англии в первую очередь была завязана на знакомства и получение основ. Получил основные знания, а остальное зависит от тебя. И не только на Слизерине процветало кумовство: Дин и Симус строили планы на совместное будущее чуть ли не со второго курса, Невилл наматывал круги вокруг профессора Спраут, Вуд и Флинт, которые готовы были друг друга сожрать на поле, вполне мирно общались за его пределами: все же им предстоит играть в одной сборной, скорее всего.       Гермиона полезных знакомств не завела. Она общалась с Уизли и Гарри, а потом появился Крам и окончательно отпугнул от нее всех остальных. Нельзя сказать, что ее это угнетало: Гермиона была уверена в собственных знаниях, к тому же планировала учиться на континенте и завести знакомства там, и эта независимость привлекала. Кормак обратил на нее внимание только из-за того, что был уверен: она не воспользуется положением его отца, даже Драко, взвешивая все за и против их связи, понимал, что она не станет искать выгоды и покровительства. Но теперь он сам предложил мир: отчего бы не иметь это в виду? Она ведь не просит по блату устроить на теплое местечко, просто знакома с сыном министра. Ничего особенного. Да и Малфою выгода: никто не обвинит его в шовинизме и предвзятости. И она отправилась писать письмо.