Гарри Поттер и Хранитель магии

      Драко аппарировал к границе мэнора и пошел пешком, глубоко вдыхая и стараясь не обращать внимание на боль между ребрами. Рассветный влажный ветер продувал насквозь, но это только помогало думать. У Малфоя всегда было много знакомых — большинство из них были намного старше него самого, но тем не менее, Драко делал выводы о них не менее проницательно, чем о детях. Драко годам к пятнадцати-шестнадцати уяснил простую истину: отец редко, но бывает неправ, у привязанности и решения любить есть причины. Беззаветна только любовь родителей, да и то не всех, вот ему повезло, Теодору тоже, Блейзу с матерью; а вот Панси, например, нет.       Почему он любит Нотта? У этого множество причин. Можно начать с того, что Драко, как и его отец, обращал огромное внимание на внешность, человек должен быть привлекательным, чтобы он с ним общался. Нотт при первом знакомстве поразил его: высоковатый для своих лет, он был до пояса укрыт настоящей гривой кудрявых каштановых волос. Драко влюбился с первого взгляда. А уж когда отец, поглядев на них сверху, сообщил, что они с мистером Ноттом всю сознательную жизнь бок о бок, Драко решил, что то же самое будет и у него. Теодор с возрастом становился только лучше, хотя Драко вообще не понимал, как такое возможно, из минусов была только его полная независимость: он ни в чем и ни в ком не нуждался, но с этим Драко сумел свыкнуться, приняв, что ничто из его приемов на Нотта просто не действует. Его положительные качества перевешивали неуверенность, которую Драко испытывал рядом с ним. Теодор умел молчать, никогда не влезал в чужие дела, но в то же время, если его позвать, практически никогда не возражал и не отказывал в помощи. Он ценил самого Драко настолько, что ради него готов рискнуть даже своей жизнью, что показало его нападение на Грюма — после этого в подземелье Хогварса появились странные колдуны в необычных длинных одеждах, которые уселись с Теодором в гостиной, обложили его подарками и сладостями и на все лады принялись уговаривать его отправиться к дедушке. Стоило хоть кому-то попытаться даже появиться в поле зрения Нотта, как гости заслоняли. Драко даже от своего отца не слышал таких формулировок, он чуть сам с ними не попросился, но Тео заявил, что никуда не поедет, а потом подвел Драко к так и не представившимся колдунам и сообщил, что это его сосед по спальне. Драко поклонился. — Из-за которого ты едва не обратил себя в прах, — сказал один из арабских колдунов. — Я сделал бы это, если бы пришлось, — ответил Тео, и тогда уже гости поклонились Малфою; Драко сказал, что и он поступил бы так же. Если отрешиться от высокопарных формулировок, то взаимовыгодные отношения с наследником, пусть и одним из последних в очереди, султана ночного королевства не станут лишними. Тео много знал и был приятен в общении.       Блейз Забини — Драко вспомнил его и невольно усмехнулся, вспоминая синее-синее море, в которое он впервые в жизни рухнул вместе с Блейзом: Люциус, Нарцисса, Мэринелла и ее муж на тот период отправились в грот, оставив сына на попечении сына подруги и слуг. Блейз, несмотря на кровь своего отца, на деле гораздо больше Ружери, чем Забини. Во-первых, только полный идиот отвергнет дружбу отравителя, а Блейз выбрал его в друзья с самого первого момента знакомства; во-вторых, только полный идиот отвергнет дружбу отравителя, потому что ситуации бывают разные, а гильдия убийц дерет такие деньги, что даже Малфои ощутят это, если решат воспользоваться их услугами. То ли дело друг! К тому же Блейз был верным, как фестрал: он решил, что Драко друг, все, так и будет. С ним интересно и весело, к тому же мадам Забини, забиравшая порой Драко на пару недель в итальянское поместье Ружери, ничего не запрещала им обоим; даже в мэноре не было такой свободы. Детская дружба сохранилась, и Драко признавал, что выгода в этих отношениях теперь стоит для него на втором месте.       Панс — его шпион в мире женщин. И дело даже не в том, что она рассказывает о женщинах в целом, хотя и это играло роль: Панси Паркинсон была в курсе всех сплетен Хогвартса, по полувзгляду угадывала отношения, знала, кто с кем спит, кто расстался, а о ком просто ходят слухи, что немало помогало Драко во внутрифакультетской борьбе за лидерские позиции. Кроме того, у нее были родственники в Роттердаме, не только заочно известная всему Слизерину всеведущая тетушка, но и ее муж: один из самых известных мастеров чар и трансфигурации на континенте, приложивший руку к «городу отраженному». Такие знакомства означали одно: если захочешь скрыться, никто тебя не найдет. Панси радовала глаз: злая и веселая, она одним своим существованием поднимала Драко настроение. До того момента, когда он решил поженить ее с Гарри. Он думал, что ему будет не так больно отдавать его ей, но симпатия к Панси не перевесила бешеной ревности. Панси была ему благодарна: еще бы, а уж когда Гарри стал младшим сыном Люциуса, и речи нет, и Драко понимал, что это имеет огромный потенциал.       Гарри среди прочих стоял особняком и вовсе не потому, что у Драко с ним были особенные отношения и история: Драко старался мыслить объективно. Гарри был змееустом, открывшим Тайную комнату Салазара Слизерина, наследником рода Поттер, хранителем Дара смерти и относительно близким родственником. Одно это заставляло бы Драко стремиться сохранять с ним отношения. Теперь, когда он был свободным лордом Визенгамота в перспективе, Малфои, потерявшие места Лестрейнджей, могли составить новую ячейку с Эйвери, Поттером и Ноттами и Прюэттом, которого мог привести к ним все тот же Гарри. Новая кровь в Визенгамоте, и все консерваторы! В то же время Драко понимал, что его отношение к Гарри почему-то вообще не изменилось с тех пор, как тот был его вассалом. Если у Абрахаса был Эйвери, то тот был свободным, Рудольфус, если судить объективно, был куда могущественнее Люциуса со всеми его деньгами и наследием сидов, Малфой занял главенствующую позицию только потому, что Руди сам влюбился до беспамятства. Драко связался с вассалом, которого не собирался освобождать, у которого не было перспектив, кроме как быть его слугой. Значит, это что-то действительно настоящее, ведь ему не надо было привязывать Гарри к себе какими-то другими способами. Он и так принадлежал ему, ему незачем было влюблять его в себя, но он сделал это. Подстраховывался? Нет.       Желал взаимности.       Драко споткнулся о собственные мысли и замер. То есть сейчас он отказывается от него — ну конечно, он сам отказывается, заносчиво подумал он, если бы он хотел, Поттер бы не то что в его постели ночевал, он бы себе коврик завел и у порога спал — только потому, что ему не нужно, чтобы Гарри был привязан к нему даже его собственными манипуляциями. Как ни странно, положение слуги освобождало от мыслей, что кто-то из них может использовать положение Малфоя: Драко — чтобы приказать, он ведь и так его господин, Гарри — чтобы получить какие-то преференции от его благоволения. Теперь этого нет. Теперь они оба свободные и практически в равном положении: главы великих родов, дети одного отца. Драко даже не нужно, чтобы Гарри был рядом из-за постели. Он должен ценить его как его самого, а не просто любовника. Он больше, чем любовник, больше, чем брат, такого понятия не существует.       Только имя.       Рудольфус.       Будь Лестрейндж на свободе, что делал бы Люциус?       Драко вошел в мэнор и сразу свернул в жилое крыло, прошелся по этажу, который станет принадлежать Астории, и подумал, что правильнее было бы поселить Панси здесь. У Малфоев сотню лет не было больше одного сына, но можно догадаться, что жены детей главы рода живут вместе. Впрочем, хорошо, что домовики здесь не появляются. Драко вошел в гостиную и снял с пальца кольцо, глянул сквозь него на комнату и заметил висящий в воздухе амулет казначея, протянул руку и поймал его, сжал. Тотчас проявилось рассыпанное золото, на которое Драко, запечатав дверь, медленно осел с блаженным вздохом. Здесь не было и половины всех сокровищ, но он все равно лежал на золоте, как дракон. На своем золоте. Гарри отдал ему свою часть, решив забрать только мечи и Панси пару безделушек. Сделал бы так Рудольфус?       Да. Попроси Люциус, Руди бы с крыши прыгнул, только уточнив, делать ли в полете сальто. Но Драко ведь не просил, Гарри решил все сам.       Малфой перевернулся и улегся на холодное золото животом, сунул пальцы в открытую шкатулку и утопил по запястье в драгоценности. Он стал богаче собственного отца, если учесть, что империя будет принадлежать ему в равной степени, как и отцу, но у Люциуса нет наследства Салазара. Сердце внезапно заболело так, что он не смог выдохнуть и зажмурился, сжав зубами длинное лезвие ножа странной формы, с дополнительным лезвием, изогнутым, как крюк. Круглая неудобная рукоятка, слишком большая для такого предмета, была украшена бирюзой: он как раз достал его из ножен, чтобы рассмотреть.       Отпустило. Драко всхлипнул и обмяк, положив висок на холодный металл, отдохнул, потом с трудом сел, вложил нож — даже, скорее, кинжал — в ножны и посмотрел, сможет ли он как-то прикрепить его к поясу. Несмотря на непрактичность, он ему необъяснимо понравился. Скорее всего, это даже не нож, не кинжал, а какой-то инструмент, но неясно, для чего нужно это отходящее в сторону лезвие. Кожаные ремешки истлели давно и рвались от любого прикосновения, но Драко догадался, что инструмент крепился между лопаток, а ремешки надевались как портупея, можно спрятать под одеждой и, заведя руку за голову, мгновенно достать. Было бы удобно, будь рукоятка плоской, но она была круглой и массивной, Драко даже не был уверен, что ее не будет видно под волосами и мантией. То есть все же оружие, а не инструмент. Лезвие-крюк не пряталось в ножны и могло поранить при неосторожном движении. Бесполезно, зачем это вообще нужно? Тем не менее просто бросить нож или кинжал или что это вообще такое он не мог.       Трансфигурировав шнурок из ботинка в нужные ремешки, Драко, удивляясь самому себе и внезапному интересу к бесполезной безделушке, продел их как полагается, закрепил на груди — удобно и не мешает. Завел руку за голову, взялся за рукоять, вытягивая кинжал. Тот вроде как пошел поначалу легко, но все тяжелее, тяжелее, рукоять словно увеличилась в ладони; Драко сначала не понял, а потом опустил руку перед собой, восторженно глядя на… драконий анкас.       Он замер с раскрытым ртом, рассматривая золотой рисунок на стальном наконечнике — вот во что превращается этот безобидный кинжал! Драконий анкас! Инструмент махаутов, наездников на драконах! Говорят, дракона можно оседлать, но именно он решает, куда вы отправитесь; это британская поговорка, а на континенте и в Африке махауты — почетное ремесло, этим занимаются целые семьи. Люциус как-то обмолвился, что лично имел дело с махаутами, клан Малефлуа имел к ним отношение, он ездил к ним в молодости и даже научил Драко свистеть по-особенному, как махауты подзывают драконов. Нарцисса терпеть не могла, когда Люциус так развлекался, вызывая вихрь, распахивающий двери по всему этажу, срывающий тяжелые гардины, выгоняла хохочущего мужа на улицу, и там лорд, сунув два пальца в рот, мог заставить листья с деревьев опасть до срока, а птиц сменить траекторию полета. Нарцисса твердила, что знай о таком плебействе ее отец, никогда не дал бы согласия на брак, а Люциус тайком учил Драко и заговорщически подмигивал, говоря ни в коем случае не говорить маме и не показывать умение на людях. Именно этот свист хотел показать Люциус, но дождь помешал, и рассказ о махаутах не прозвучал, Гарри о них не узнал. Драко свистнул как-то на стадионе, призывая метлу, на которой сидел Поттер, и то вполсилы, страшно все-таки. Люциус клялся, что «крик мандрагоры» не имеет отношения к силе свиста, но однажды на каком-то летнем празднике в кругу Пожирателей выпил лишнего, поставил несколько бокалов в ряд, свистнул — и брызнули мелкие осколки. Махауты! Персонажи легенд и сказок о таинственном востоке, которыми Драко грезил с детства. Люциус обещал его свозить как-нибудь к ним, но у него редко получалось выбраться на континент с сыном, да и гораздо разумнее потратить время на беседы с Геллертом, чем на то, чтобы погостить у наездников.       Драко сглотнул от восторга, перебрасывая тяжелый анкас в правую руку. Если в левой палочка, в правой анкас… Да нет, глупо, наверное. Это не оружие как таковое. Хотя… он Малфой, кто ему что скажет. Драко заметил продолговатую полоску металла с удобным желобком, сдвинул в сторону и увидел паз для палочки. Он читал о магических копьях, но никогда не думал, что подобный механизм могут встроить в инструмент наездника. Он завел анкас за спину, словно это вновь был кинжал, и он хотел вложить его в закрепленные между лопатками ножны, и почувствовал, как тот втягивается в них, становясь легче, незаметнее. Круглая рукоятка уже не казалась Драко неудобной.       Он снял портупею и вдел шнурок обратно, подкинул теперь кажущийся легким кинжал в руке. То что надо. Это ведь его теперь. Его магическое оружие. У отца были метательные ножи, возвращавшиеся в руку владельца, лет с десяти, Абрахас отдавал предпочтение саблям. У него будет анкас, он ведь не собирается воевать им, для поединков и простой палочки хватит.