Гарри Поттер и Хранитель магии

      Панси свалилась на диван рядом с Гарри, обмахиваясь трансфигурированным веером. — Пошли в карты перебросимся, — предложила она. Гарри перевел взгляд с Драко на нее. — Я только в азкабанские играю, — отозвался он. — О-о, — игриво протянула Панси. — Ну так что, покажешь мне класс? Папа говорит, леди не пристало швырять карты и орать «Дементор пришел!», но если я буду так делать в компании своего жениха, да еще и по фамилии Малфой, он ничего не сможет мне сказать.       Они поднялись, Гарри прошел через гостиную, но остановился возле Джинни и Теодора: — Мы собираемся шокировать лордов, — сказал Гарри, глядя на них. — Пойдем в черную гостиную и предложим господам сыграть в «дементоров». Вы с нами?       Джинни затравленно глянула на него, Гарри едва заметно кивнул, и она, просияв, протянула руку Нотту. Молодец, подумал Гарри, наблюдая за ней. Если бы не бледность, никогда бы не подумал, что она до смерти боится что-то сделать не так.       Они спустились в черную гостиную, по обыкновению холодную. Гарри не особенно любил это мрачное помещение, словно перенесенное из замка Дракулы откуда-то из страшного фильма, увиденного в магловском детстве: железные тяжелые люстры с зачарованными свечами, громадные камины с фигурными решетками, изображающими сражения и горящие замки, черные высокие панели на стенах и серые шелковые обои. У одной из стен стоял круглый стол, за которым и сидели игроки. Остальные или следили за игрой, или тихо переговаривались. — Гарольд! — Люциус поднял голову и выгнул бровь, глядя на него, Гарри заметил, что он ведет себя и улыбается как пьяный, но лицо бледное, губы тоже, значит, совершенно трезв. — Скучно стало? — Мы хотели бы предложить вам сыграть в «дементоров», отец, — церемонно сказал Гарри и уселся за стол между Паркинсоном и младшим Эйвери. Как из-под земли вырос Рабастан: — В «дементоров»? — оживленно переспросил он. — С превеликим удовольствием, племянник.       Сириус, до того державшийся довольно чопорно, мгновенно вынул из кармана нужную колоду. Люциус откинулся на спинку своего кресла, придерживая меховую накидку, потом пробормотал: «Черт с вами, то есть, дементор» и вытряхнул из рукава три дополнительные карты. Паркинсон встал со своего места, заявив, что в такое не играет, неодобрительно посмотрел на Гарри, но ничего ему самому не сказал. Его место мгновенно занял Рабастан, подмигнул Панси. — Расширяем стол, — велел Люциус и откатился немного назад. Гарри нашел взглядом мадам Забини: почему-то он ожидал увидеть ее за столом с мужчинами, но та, не отпуская руку своего спутника, беседовала о чем-то с Флер и Корентайн. Курт и Уилл слушали и периодически вздыхали, переглядываясь украдкой. — Кто будет мухлевать, того стрижем, — заявил Сириус и сурово глянул на Рабастана. — И бьем в гардеробной ногами. — На Люциуса глазами сверкай, — усмехнулся младший Эйвери, отбрасывая назад волосы, едва закрывающие уши. У него не было косы, как у его отца, но Гарри заметил спускающуюся по спине тонкую косичку до лопаток. Кажется, это значит, что он из рода воинов, но не разделяет семейного дела. — С азкабанскими картами мухлевать — себя не уважать, — отозвался благородный лорд Малфой. — Господа с левого ряда, у нас здесь скатерть, это оскорбительно.       Эйвери и Рабастан покатились со смеху, Сириус мрачно насупился. «Отец один справа от прохода в Азкабане сидел», — шепнул Гарри Панси, которая встала за его плечом, когда ушел из-за стола мистер Паркинсон. Хотя она сама предложила играть, она даже не пыталась сесть в круг мужчин. Панси хихикнула и положила ладони Гарри на плечи.       Рабастан и Теодор сняли камзолы, Гарри, глянув по сторонам, последовал их примеру: все за столом сидели в накидках, пледах, но не в пиджаках и не камзолах. Атэй сказал, что в «дементоров» не играет, потому что не знает как, но посмотрит с удовольствием. — Не рискнешь — не сядешь, — с удовольствием сказал Рабастан. Складывалось впечатление, что все, находящиеся за столом, видят какую-то особую прелесть в демонстрации своих тюремных привычек. Джинни встала за плечом Нотта, улыбаясь так, словно только и делала, что ходила по клубам картежников. Уилл с удивлением проследил за ней взглядом, посмотрел на Нотта, невольно сразу же обдумывая, как было бы славно, попроси Теодор ее руки. Гора с плеч в один момент. — На что играем, господа? — Люциус оскалился и закрепил коляску, плотнее завернулся в накидку. — Дома, должности и женщин не принимаю, — он взял из стоящей на столе металлической шкатулки сигару и выпустил дым изо рта; Гарри заметил, что у него рука в короткой бежевой перчатке. — Потому что куплю, выбью и соблазню, — закончил за него Рабастан и снял с пальца кольцо с рубином, подмигнул Гарри. — Не разори меня. — А почему это ты только ему говоришь? — взвинченно спросил Сириус, сдергивая с шеи шнурок с большой монетой. — Потому что остальные мне не соперники, — пропел Лестрейндж. Панси взяла его кольцо и примерила, положила на место. — Гарри, хочу колечко, — капризно протянула она, нагло глядя на Рабастана. Мистер Паркинсон шумно вздохнул и закатил глаза. Теодор снял часы, Люциус — брошь, Эйвери тоже расстался с кольцом. Отодвинулся стул, и к кругу присоединился лорд Эйвери, молча снял кастет на три пальца с рунами. «Люци, не кури», — коротко сказал Эйвери, и сигара исчезла из пальцев Малфоя, словно ее и не было. «Я Люциус», — больше для проформы проворчал Малфой, и Гарри подумал, что рядом с лордом Эйвери и Люциус, и Рабастан кажутся детьми.       Рабастан оглядел всех и коснулся палочкой карт, потом, не глядя, протянул палочку назад, ее перехватила Беатрис. Сириус отдал свою палочку Панси, как и Гарри, Теодор протянул Джинни свою. «Начинаем», — с дрожью в голосе сказал младший Эйвери, который мог выиграть в карты не только согревающие в Азкабане, но и дом у моря, как только вышел на свободу.       Джинни стояла возле стула Теодора, как положено в карточном клубе спутнице, и чувствовала, как сводит спину от напряжения. За столом шла настоящая война, в какой-то момент Сириус и Рабастан зашарили вокруг себя в поисках палочек, их разнял младший Эйвери, которого она про себя уже назвала миротворцем. Он теперь казался самым безопасным из всех. Гарри, которого она, как ей казалось, знала и любила, до крика ругался со всегда спокойным Теодором, флиртовал с кошмарной Паркинсон, целовал ей руку на удачу и передавал свои трофеи. Рабастан уже наорал на него, но Панси, надев новое кольцо, издевательски положила руку Гарри на грудь так, чтобы Рабастан точно видел рубин, а Гарри — Гарри только скалился и дразнил что Лестрейнджа, что Блэка, что собственного отца. Люциус ворчал и злился. В конце концов, остались только оба Эйвери и Гарри. — Сейчас Эймерей проиграет и присоединится к нашей беседе, — угрожающе сказал Люциус, кутаясь плотнее в черный мех. — И не надейся, — младший Эйвери с болезненной гримасой взглянул в свои карты, перевел взгляд на отца. — Проиграешь, — продолжал Малфой вкрадчиво. — Давай, Эйм. Раньше закончишь, раньше отыграешься. — Отстань, — Эймерей нахмурился, потом принял решение и вынул одну из карт. — Гарольд, бит.       Лорд Эйвери молча вынул две карты и спокойно проговорил: — Дементор. — Два, — отозвался Гарри тихо, кладя еще две карты. Напряжение нарастало, Джинни почувствовала, что сама начинает нервничать. — Ваши дементоры могут поцеловать меня в… — Эймерей, тут дамы! — глубоко оскорбился Теодор. Интересно, подумала Джинни, почему с Эймереем все разговаривают так, словно он ровесник Теодора, Гарри и Драко? Он ведь куда ближе к Люциусу. — Патронус, — хмыкнул Эйвери, кладя сразу три карты. — Нет ваших дементоров, господа. — А как же Авада? — невинно поинтересовался Гарри. — Как выяснилось, это ведь тоже орудие против дементоров. Это должно отразиться на игре. — Сначала сядь в Азкабан, а потом правила придумывай, — хмыкнул Рабастан и тотчас получил подзатыльник от Сириуса. — Дементор, — констатировал лорд Эйвери. Гарри и Эймерей кисло уставились в свои карты. — Поцелуй, — наконец признал Гарри и со вздохом положил оставшиеся две карты на стол. — Поцелуй, — Эйвери швырнул свои четыре. Лорд медленно открыл свои карты. — Два, три… три дементора? — Стадо дементоров? — переспросил Гарри. — Или стая? Как их назвать? — Колода, — отозвался лорд Эйвери. — Как раз из-за игры. — Дементоров считают колодами? — вытаращился Поттер. — В Азкабане — да, — сказал Эймерей. — Надо обратиться к истории игры. По легенде была одна колода на девять узников Азкабана, по шесть карт на каждого они успели разделить, но они не могли видеть друг друга. Они стерли масти, индексы, договорились и нарисовали новые обозначения и играли вслепую. С тех пор колода — это шесть дементоров. Потом количество карт увеличилось, появились масти. Во второй половине двадцатого века колода для «дементоров» составила шестьдесят шесть карт, если без «некромантов» играть, а считают дементоров до сих пор шестерками. — Благодарю за историческую справку, — едко сказал Люциус, злясь из-за проигранной броши. — Еще раз. — Кольцо не ставлю, — сказал Гарри. — Прости, Басти, — и снял с запястья шнурок с монетами: галлеоном за Турнир и древней монетой из Тайной комнаты. Ну, а что. Долги уплачены, Фадж и Амбридж уничтожены, Дамблдор — не его забота, клад почти полностью вынесен из школы. Самое то: проиграть напоминание обо всей этой грязи в карты на совершеннолетии Драко. — Ого, — тихо проговорил Эймерей, взяв монету и поднося к глазам. — Гарольд, откуда это у тебя? — В сейфе нашел, — сказал Гарри, кожей чувствуя, как смотрит на него Люциус. Панси царапнула своими когтями по шее: тоже заметила. Малфой бережно взял монету из рук Эймерея, осмотрел, но передал Рабастану совершенно равнодушно; Гарри выдохнул, кажется, пронесло. Лестрейндж отдал Сириусу, Сириус — Нотту. Хорошо хоть, Драко нет, он бы устроил Гарри скандал за отсутствие совести, разума и осторожности. — Персефона, иди-ка ко мне, — вдруг весело сказал Люциус и протянул ей руку. — Гарольд, тебе так везло, что я забираю твой талисман.       Джинни, раскрыв рот, смотрела, как Люциус, взяв Панси за руку, вдруг крутанул ее и усадил себе на колено. Гарри проследил взглядом из-под ресниц и снова уткнулся в карты. Так… так тоже можно? Джинни огляделась: Нарциссы нет, но ей могут рассказать. Или это нормально? Чистокровные всегда представлялись ей скучными снобами, которые никогда не позволяют себе ничего лишнего, но Панси легко танцевала с Блейзом, сейчас сидела на коленях у Люциуса, но Гарри не выражал ни малейшей тени ревности. Неужели так в ней уверен? Почему он не чувствует ревности? На месте Панси она сама обиделась бы за безразличие. Джинни была настолько собственницей, что когда Теодор, беседуя с ней, вдруг отвлекся на Дафну, Джинни ощутила необоснованную ревность, хотя для нее Нотт принадлежал Гарри и только ему и был вообще фигурой запретной. Сириус, обернувшись, довольно вольно попросил Беатрис наклониться пониже, чтобы те, кто сидят напротив, отвлеклись на ее вырез, но Рабастан только фыркнул, покосившись в его сторону. Никто ничто не воспринимал всерьез — Флер вот уже сколько времени пыталась донести до Джинни простую мысль, что среди «своих» отношения могут выглядеть как угодно: «свои» друг друга поймут и обо всем договорятся. А ревность, собственничество и стремление что-то кому-то сказать своим поведением — признак неуверенности в себе. Панси может сколько угодно обниматься с Блейзом и Драко, никому ничего и в голову не придет. Видимо, все понимают, что этот жест Люциуса ничего не значит, решила Джинни, но все равно ей было неудобно, а они находились прямо напротив нее, так что постоянно попадали в ее поле зрения. — Как интересно, — шепнул Люциус так, что слышала только Панси. — На монете тот же магический след, как от подарка мальчиков моей жене, и я следил, где они бывают. Нигде! Значит, этот, вероятно, клад хранится или в Хогвартсе, или в мэноре. Я отдал амулет казначея его законному владельцу. Как думаешь, если я спрошу у Рабастана, где он, что именно он мне солжет? И через сколько минут я узнаю правду? — Какой амулет? — Панси повернулась к нему, чувствуя себя просто отвратительно, сидя у него на коленях и чувствуя сквозь тонкое платье его руку на талии. Почему-то то, что перчатки на этой руке не было, чувствовалось еще хуже. Люциус со смехом ответил на чью-то реплику, бросил две карты на стол — игра в самом разгаре, она глянула в его карты: да у него наилучший расклад из возможных. Панси уставилась на Гарри, на то, как он выбирает, чем отбить, и чувствовала, как Люциус, тоже ожидая, задумчиво проводит пальцем по ее спине вдоль позвоночника, натянув и без того тугую шнуровку узкого платья; вполне вероятно, что машинально, не отдавая себе отчет, как люди рисуют спирали на бумаге в ходе разговора, но ей казалось, будто все видят и осуждают почему-то именно ее. А что сделать? Вскочить с криком: «Хватит меня лапать!»? Даже не смешно. Ну посмотри ты на меня, Гарри, мысленно упрашивала Панси, но нет, Гарри опять разругался с Теодором. Люциус первым бросил карты на стол и весело сказал, что сегодня не его день, потом закашлялся: — Я подышать, — сказал он, а когда Уолли встал, готовясь его сопроводить, махнул рукой. — Сиди. Со мной моя невестка пойдет. Гарольд, ты не против, что я украду у тебя невесту ненадолго? За это три дня не буду вспоминать про тебя и Нарциссу. — Не против, — не поднимая глаз, отозвался Гарри. Сердце у Панси упало. — Что про тебя и леди Нарциссу? — спросил Теодор, наклоняясь вперед. — Отец ревнует, — отозвался Поттер и злорадно добавил. — О, эти комплексы, связанные с возрастом… да?! — Я все еще могу гонять тебя в дуэльном зале, — на пороге обернулся Люциус, и дверь в черную гостиную закрылась, оставляя лорда Малфоя и Панси наедине в пустой галерее. Все звуки исчезли, как будто кто заклинание наложил. Малфой медленно поднял голову, глядя на нее, и Панси вдруг подумала, что если она сейчас с визгом бросится по коридору прочь от него, она даже не станет себя потом осуждать. Люциус смотрел на нее безразлично и холодно, и ей в жизни не было так страшно. — Дай мне руку, — тихо сказал Люциус, и Панси, помедлив, вложила свою ладонь в его.       В тот же миг они оказались в совершенно незнакомой Панси комнате, похожей на какое-то хранилище старинных вещей: повсюду шкафы до потолка, заполненные старинными книгами и футлярами для свитков, посередине стол с креслом и диван, все бы ничего, но на столе нарисована пентаграмма с символами призыва — Панси была не сильна в демонологии, но некоторые узнала. Среди Малфоев почти не встречалось тех, кто интересовался демонами, но кабинет существовал, мало ли чем заинтересуется следующий Малфой. Здесь Люциус, очевидно, просто читал и отдыхал, но если эта комната рассчитана на призыв, значит, на ней такие чары, что ни патронус не пройдет через стену, ни поисковое зелье или заклинание не сработает. Настоящий бункер. Руку ее Люциус не отпустил. Через приоткрытую дверь Панси заметила кабинет, в котором была в мантии-невидимке. Значит, это какая-то внутренняя комната и без того защищенного кабинета, снова матрешка. Почему-то она подумала, что в случае чего, ее просто не найдут. — Не надо бояться меня, — насмешливо проговорил Малфой, словно услышав ее мысли. — Ты же ничего не сделала, верно? Просто ответь мне на несколько простых вопросов. Первый: давала ли ты клятву о неразглашении?       Панси молча смотрела на него, с дрожью ощущая, как его палец мягко гладит запястье. Ей стало мерзко настолько, что это чувство перебило страх. Он ее домогается или как? Что вообще происходит? Серые глаза Люциуса ввинчивались в ее, не давая отвести взгляд. Он ведь не легиллимент, иначе никто не поверил бы в Империус и не выпустил его из Азкабана, но почему же тогда такое странное чувство, что он ее насквозь видит? — Нет, не давала, — проговорил Люциус удовлетворенно. — Итак. Гарольд взял амулет казначея у Рабастана?       Панси сжала зубы. Ничего не скажет. — И Драко в этом участвует, кто бы сомневался, — Малфой вздохнул. — Ничуть не удивлен. Задам только один вопрос, потому что это касается лично меня: они украли что-то у Дамблдора? — Нет, — от неожиданности из-за такого дикого предположения ответила Панси и прикусила язык. К ее удивлению, Люциус облегченно выдохнул и наконец выпустил ее руку. — Они меня в могилу сведут, — вдруг пожаловался он, глядя на Панси; чувство чего-то потустороннего и мерзкого отпустило, Люциус снова казался обычным человеком, а за то ощущение, что она думала, будто он пристает, стало совестно, настолько это показалось теперь нереалистичным: он просто беспокоился за сыновей, а она надумала себе непонятно что. — Я не знаю, чего уже ждать от них, — продолжал Люциус, почти жалуясь, голос у него был обиженный. — Сначала они привели в мой дом Блэка, когда я возвращался со встречи с министром, которому доказывал, что тот не скрывается в моем доме. Я приглашал его на обед, тот отказался, а если б согласился? Потом они куда-то делись на чемпионате мира, и именно в этот момент над лагерем появилась метка Темного лорда, а как только исчезла, они вернулись. Потом Гарри принял участие в Турнире и в возрождении Темного лорда, хотя я ему это запретил. — Возрождать лорда? — переспросила Панси, опешив. — Именно! — разозлился Люциус, едва переведя дыхание от облегчения: по магическому следу золота, если не провести должные ритуалы очищения, можно отследить не только возраст изделий, но и даже места, в которых это золото бывало. Сам Люциус таким мастерством не владел, но если бы у него в доме нашли принадлежащее не ему сокровище, проблем не оберешься. Идея, что Гарри украл не только Дары смерти сначала даже не приходила ему в голову, но когда он увидел монету, то чуть не поседел. Насчет палочки никто не сможет ничего предъявить, но вот кража золота — удар по нему колоссальный. — Я дал ему портал до дома, научил заклинаниям, которые не позволяют использовать кровь в ритуалах. И что они с Драко сделали?! Ничего! Как будто я ничего не говорил! Я молчу уже о несущественных эпизодах, когда они таскали мою метлу, хотя я опять же запретил ее брать до совершеннолетия, сбегали в Лондон, где ловили дементоров на живца. А взорвать кабинет Дамблдора? Да, взорвать кабинет директора Хогвартса! На Артура Уизли до сих пор косятся, но я ведь знаю, кто на самом деле это сделал! И кто там был! — Поттер? — ошарашенно спросила Панси. — Ну что же, почему только Поттер, они оба! Два наследника, два кабинета: и Дамблдора, и Амбридж. Не пойми меня неправильно, Персефона, но чем кража у директора выбьется из ряда всего того, что они творили за эти годы?! Я просто хочу хотя бы знать, к чему быть готовым. У меня и так очень много проблем, много дел, я так больше не могу. — Они никогда ничего не крали у директора, — сказала Панси, глядя на лорда с невольным сочувствием. — Это я вам точно могу сказать. — И сильно ошибешься, — отозвался Люциус. — Может, не в этот раз. Я надеюсь, ничего опасного амулет казначея в моем доме не скрывает? — Только золото и украшения, — отозвалась Панси и добавила. — Немного. Правда, немного.       Относительно немного. — Знаменитый магловский магазин переехал в Малфой-мэнор, — хмыкнул Люциус. — Ну что ж. И где находится филиал? — Не надо вам там появляться, — взмолилась Панси. — Они сразу поймут, у Драко такие следящие чары, что в них даже профессор Снейп попадается! Они поймут, что это из-за меня! — Справедливо, — Малфой вздохнул. — Золото и украшения… ладно. Допустим, ты подтверждаешь, что это безопасно, а я верю. Но какие цели планируют достигнуть эти юные предприниматели? Сделать золотой пол в одной из комнат? Ракету магловскую купить? Золото должно работать на владельца. Или это коллекция?       Насчет коллекции он бы понял. Конечно, собирать просто драгоценности — а Панси сказала о золоте, скорее всего, монетах, и украшениях — это совершенно безвкусно и глупо, но Драко еще слишком юн и начинал вообще с шахматных досок, а Гарри и вовсе не обладает семейной страстью к коллекционированию. — Драко начал собирать финансовое ядро для будущего магического банка, — сказала Панси, и Люциус застыл, приоткрыв рот, потом разулыбался. А вот это уже что-то стоящее! Финансовое ядро он планировал дать Драко, когда тот выучится и отработает лет семь-десять в Копях дракона или Медной горе, но если тот решил действовать самостоятельно, не оглядываясь на него, не ожидая поддержки — это уже что-то по-настоящему заслуживающее уважения. А Поттер с его полной финансовой безграмотностью и отсутствием чутья наверняка помогает добывать средства в надежде на будущие преференции. Люциус теперь не сомневался, что первым, с чем подойдет к нему Драко завтра утром, это просьба отдать ему в управление счета Поттера. Потрясающе. А он уже нарисовал себе снисходительное дамблдоровское: «Я так не хочу, чтобы юные лорды столкнулись с неприятностями, и готов обсудить, как мы решим эту проблему мирно…» — Я не буду вмешиваться ни сейчас, ни в дальнейшем, — сказал Люциус Панси. — Но я бы попросил тебя войти в мое положение и посвящать меня в некие происходящие в жизни Драко и Гарольда события, чтобы они не становились для меня сюрпризами. Твои слова гарантируют мое молчание, — добавил он. — Если будет происходить что-то ставящее под угрозу жизнь и репутацию, а я пойму, что ты намеренно не поставила меня в известность, мне придется извлекать информацию самостоятельно, а ты понимаешь, что проще всего действовать через тебя. Способы для этого обширны. Я — глава рода, Поттеры — младшая ветвь моей семьи. Гарольд теоретически мог бы противопоставить себя мне, но не пойдет на это из-за тебя, то есть, если ты расскажешь обо мне и этой беседе, тебя исключат из круга посвященных.       Шантажист чертов, зло подумала Панси. Ну да, Драко не объяснить, что тут вообще ничего от нее не зависело, он просто устроит скандал и сделает так, чтобы Гарри вообще ей больше ничего не рассказывал. Их трио распадется, даже не успев возникнуть. — Знаете, что я не могу понять, — стараясь, чтобы не было заметно, как голос дрожит от обиды, сказала Панси. — За что вас так ваша семья любит. — Любовь не может быть «за что-то», — спокойно и даже дружелюбно отозвался Люциус. — Это принятие. Или принимаешь человека таким, какой он есть, все его черты, поступки, или нет. Когда ты подумаешь с холодной головой о нашем разговоре, ты поймешь, что я прав. И никогда не причиню… — он хотел сказать «боли», но вспомнил Нарциссу. — …вреда своей семье. — Вы просто не можете перенести, когда что-то не касается вас, — сердито сказала Панси. — Вам во всем надо играть роль хотя бы наблюдателя. — Во всем стоящем, — поправил Люциус. — Банк Малфой, как мне кажется, перспективный проект. А теперь успокойся, Персефона, вспомни, что мы возвращаемся на праздник. Дать тебе вина? — Нет, спасибо, — сквозь зубы отозвалась Панси. Люциус глянул на нее так, что она покорно взяла бокал. Нет, пить она точно не станет, пусть хоть это решение останется за ней. — Моя жена — леди Блэк, — спокойно проговорил Малфой, вновь словно прочитав ее мысли. Как же так, он ведь не может быть менталистом, его бы посадили. — Почему-то, когда говорят «леди Блэк», все вспоминают Вальбургу или Беллатрикс и только. Хотя Белла куда больше Лестрейндж, чем Нарцисса — Малфой. — Вы, говорят, подкаблучник, — ехидно сказала Панси, хотя ей было ужасно неуютно находиться рядом с ним. — Назвали сына блэковским именем. — Безусловно, — кивнул Люциус. — Слово моей жены для меня закон, любое ее желание должно немедленно исполняться, — он помолчал, рассматривая Панси так задумчиво, словно она была неживым предметом, а не человеком, потом словно очнулся и напомнил. — Кажется, я предложил тебе вина.       Панси понимала разумом, что никакой угрозы в нем для нее нет. Люциус — отец ее будущего мужа, и даже пугающий поначалу разговор был обоснован: он переживает за своих детей. Он практически пообещал, что не будет вмешиваться в их планы и как-то говорить мальчикам о том, что в курсе того, что они прячут, он ее не выдаст. Да он и не требовал ничего особенного, просто, как говорится, хотел, чтобы в случае проблем патронус отправлялся ему, а не в аврорат: вполне понятное желание заботливого родителя. Он не угрожал ей, что расскажет, просто озвучил логическую цепочку; он сам не заинтересован в том, чтобы ее отношения с его сыновьями испортились.       Так почему ей так страшно с ним рядом?       Этот иррациональный страх заставил ее сдаться и поднести бокал к губам. Просто так, на всякий случай. Чтобы он не был ею недоволен. Кажется, она начала понимать главное правило Малфой-мэнора: Люциус должен одобрять, все остальное второстепенно. Панси не была уверена, что если расскажет обо всем Гарри и Драко, опустив то, что он все выяснил, они встанут на ее сторону. Нет, они оба станут наперебой утверждать, что она просто неправильно поняла, никто ничего не заставлял ее делать, она драматизирует…       Он удовлетворенно кивнул, словно заставить ее выпить было главной задачей, как будто он с кем-то поспорил, снова подал ей руку, и они очутились перед дверью в черную гостиную. Люциус поцеловал тыльную сторону ее ладони и пассом руки распахнул двери. Панси, отшучиваясь, вернулась на свое место за спиной Гарри и вцепилась в высокую спинку его стула, едва не падая с ног. С таким банальным и обыденным психологическим насилием «делай, как я сказал, или будет хуже» Панси не сталкивалась. Иррациональный страх перед ним диктовал линию поведения, которой придерживалась Нарцисса: лучше просто не вызывать его гнев. Не так уж и сложно слушаться, он ведь не требует ничего особенного, к тому же балует, исполняет почти все просьбы и пожелания, Нарцисса может ткнуть пальцем в любое платье, ожерелье, дом — Люциус с радостью купит ей хоть весь мир, но общаться на равных просто не способен. Он должен знать, что он тут главный, только тогда его все устраивает. Настоящий диктатор, не будь у него денег и других средств, например, информации, он бы практиковал физическое насилие, подумала Панси. У Малфоя мания контроля, это ясно, вполне вероятно, он сам воспринимает это как заботу о близких. Как же славно, что она не выходит замуж за Драко, ей не придется жить в Малфой-мэноре по его правилам! Конечно, она помнила слова Нарциссы о том, что у Гарри с Люциусом особые отношения, и вступать в конфронтацию с ним — это значит, поссориться и с будущим мужем. Миссис Паркинсон говорила ей, когда все думали, что она выйдет за Драко, что леди Малфой — женщина, приручившая ураган. Прекрасно, если так, но она сама — не такая. Ей это и даром не нужно.       Люциус почти напротив нее шутливо переругивался с Эйвери, подначивал Теодора, когда тот решил уступить место своему отцу, а сам увел Джинни назад в другую гостиную. Он снова был тем самым сказочным лордом из детства, появляющимся на праздники в самом дорогом камзоле, под руку с самой красивой женщиной, принося чудесные истории, из-за которых смеются даже всегда серьезные взрослые — но теперь Панси чувствовала его щупальца, нити паутины, проникшие во все, что заслуживает его внимания, помнила про непонятный и беспричинный страх, который появляется в его присутствии, когда тот не хочет очаровывать: его мания владеть доходила до страшного. То, что он о чем-то не знал, взбесило его. Может, Драко и Гарри он спустил бы заговор за своей спиной, но только не ей, еще не жене и вообще женщине. Вряд ли он хотел пугать ее, просто не сдержался. Панси по-другому посмотрела на его дружеские связи: чем он держит их, чем он держит их всех? Наверняка о каждом знает какой-то грязный секрет, быть может, еще со времен Хогвартса и игр в «правду или действие». Малфой как будто всю жизнь играл в эту игру со всеми, только вот все под Веритасерумом и заклятием, а он — менталист. Ведь не может он быть менталистом, об этом точно должен был знать… хотя бы директор, который сам является таковым и мог легко разгадать такого ученика до того, как тот достигнет мастерства. Не стал бы Дамблдор прикрывать Люциуса Малфоя с самого первого курса и до падения Волдеморта!       Впрочем, Панси встряхнулась: не сказать, что Малфой гораздо хуже ее собственного отца. В конце концов, Люциус беспокоится за обоих своих детей примерно одинаково, хотя Гарри ему даже не родной, и не лишает одного всех денег ради второго. Не ей с ним жить в доме всю жизнь, значит, можно и поладить. Он ведь на самом деле не желает ничего плохого и даже вмешиваться не собирается. И прав, что лучше уж он будет знать и подстраховывать. Панси поймала его взгляд и улыбнулась как можно радостнее; мгновение Люциус насмешливо смотрел на нее, потом усмехнулся в ответ; соглашение заключено.