Гарри Поттер и Хранитель магии

      Нарцисса появилась на несколько минут в голубой гостиной, где находились те, кого условно можно было отнести к детям; Драко и Астория как раз были там. Гарри, устав от «дементоров» и того, что Панси постоянно ноет на ухо, что хочет вернуться и потанцевать, а еще тут холодно и она устала просто стоять, щелкнул пальцами, забыв, что домовики сегодня его не слушаются, но на сей раз невидимый эльф перенес его и Панси в голубую гостиную как раз в тот момент, когда Нарцисса отпустила Драко из объятий.       Она выглядела откровенно плохо, гораздо хуже, чем утром, когда Гарри забирал из ее комнат Панси. Лицо было бледным и осунувшимся, словно она не спала несколько дней, нежно-голубое платье только подчеркивало нездоровый цвет лица. Панси поджала губы, глядя на нее пристально, но стоило Нарциссе повернуться в ее сторону, как Панси мгновенно просияла улыбкой, уверяя ее, что день проходит просто чудесно. «Проводи ее, не оставляй одну, — шепнул Гарри. — Я за отцом». Но он не успел уйти: — Гарри, — окликнула Нарцисса, и он шагнул к ней. — Тебе нравится праздник? — Почему ты меня не спрашиваешь? — ревниво сказал Драко. — Потому что ты уже сказал мне все сам, — отозвалась Нарцисса и взяла Гарри за руку. — Так что скажешь? — Все нравится, — Гарри глянул на Драко, тот закатил глаза. — У тебя тоже скоро совершеннолетие, Поттер, оно же по годам наступает, а не по интеллектуальному развитию, — пояснил он. — Потому тебя и спрашивают. — Ты наследник рода Малфой, у тебя должен быть другой… уровень. — Уровень развития? Безусловно. Господи, да за что мне все это? — патетически провозгласил Драко. — Поттер, я тебя удивлю, но совершеннолетие одного только старшего сына празднуется в семьях с низким достатком. Смею надеяться, Малфои к таким не относятся. Так что тоже будешь стоять на лестнице, пока спина не отвалится, не отвертишься.       Они рассмеялись втроем, но Гарри заметил, что сквозь веселую улыбку на лице Нарциссы проглядывает гримаса то ли боли, то ли грусти. Он вдруг подумал, что она не видит совершеннолетия собственного сына, весь вечер находится в своих комнатах — кто там с ней, Забини? С некоторых пор Нарцисса с ней едва здоровалась. Паркинсон и Гринграсс нашли общий язык и хором осуждают поведение и привычки сыновей лорда Малфоя, им не до нее. Сестер Блэк нет рядом. Французские Малфои — не те, кто придется ей по нраву, да и Люциус не допустит в комнаты своей супруги женщин из племен или жену Атэя. По-хорошему, ей компанию должны составить будущие невестки, но Нарцисса не хочет и их лишать праздника.       Панси взяла Нарциссу под руку — она была с ней практически одного роста, чуть повыше — и исчезла вместе с ней, а Гарри отправился снова в черную гостиную. По дороге столкнулся с Джинни, огляделся — никого в коридоре нет. — Ты как? — спросил он, наклонившись к ней. — Нормально, — шепотом отозвалась Джинни и трясущейся рукой убрала прядь волос от лица. — Всегда так… у вас?       Гарри до этого присутствовал только на торжественных семейных ужинах и магловских приемах, где такой помпезности не было, потому помотал головой. — Сейчас старшие допьются, и начнется настоящее веселье, если уже не началось, — пообещал он. — Как тебе Тео? — Какой Тео, — отмахнулась Джинни. — Не ревнуй, я на него даже не смотрю. Это ты ему сказал меня отовсюду вытаскивать? Раз пять уже меня спас, когда я попадала во всякие… ситуации. Я тебя понимаю, он потрясающий. — Не говорил, — сказал Гарри, только сейчас вспоминая, что Джинни-то думает, что он с Ноттом встречался, а не с Драко. Вот и как запомнить, что он кому врал? Хоть дневник заводи. — Но он вообще добрый, так что он просто так помочь может. На всякий случай: подряд несколько танцев с ним не танцуй, могут неправильно понять. — Уж это я знаю, — фыркнула Джинни, помолчала и спросила. — А с тобой можно? — Можно, — усмехнулся Гарри. — Слушай, я в черную гостиную иду, пошли вместе? Так вот, танцевать можно с кем хочешь, хоть Лестрейнджа приглашай, если не боишься. С женатыми и помолвленными делай вообще что хочешь, но тогда могут быть вопросы только от жен и невест, а вот с теми, кого еще не застолбили, лучше не больше одного танца, беседы, бокала — могут слухи пойти. — Приглашу Малфоя, — хихикнула Джинни. — Посмотрим, как его рожу перекосит. Он ведь знает меня как Уизли, — она снова сделала паузу, потом добавила. — Ты такой счастливый на тех воспоминаниях. Малфои тебя на третьем курсе к себе взяли? — Летом, — отозвался Гарри, вспоминая, как впервые появился в Малфой-мэноре. Такое чувство, словно это было в какой-то другой жизни, чужой, а сам он всегда жил в сахарном дворце. — Ты сразу стал выглядеть нормально, — заметила Джинни. — Я не про одежду, а… у тебя даже походка изменилась. И взгляд. Ты даже говорить стал по-другому. Мама заметила, думала, что ты помирился с родственниками. — Это точно, — усмехнулся Гарри. — Помирился. С Малфоями — они же мне тоже родственники через Блэков. Ну и Лестрейнджи, но они более дальние, через Беллатрикс, Рудольфуса… — А те четыре лорда, — осторожно проговорила Джинни, искоса взглядывая на Гарри; они остановились перед дверями в черную гостиную прямо под картиной, изображающей стремительный бег черного единорога с белокурым всадником на спине. Гарри не особо любил эту картину, а Люциус, увидев, болезненно отворачивался. Гарри порой думал, что это потому, что он больше не может ездить верхом, но потом пришел к выводу, что причина кроется или в самом единороге, или во всаднике, иногда ему казалось, что это Абрахас, иногда — что кто-то из сидов. — Это Эйвери, Малфой, Лестрейндж и… — И Волдеморт, — закончил за нее Гарри, повернулся и посмотрел на нее, тихо спросил. — Похож на того из дневника, верно? Только глаза красные. — И нос как будто сглажен, — добавила Джинни и передернулась. Гарри тоже обратил внимание: Том Реддл уже начал превращаться в нечто змееподобное, но тогда черты его были еще вполне человеческими. — Несчастный Малфой. Он у него на ручках сидел. — Драко ему втащил, — не удержался от смешка Гарри, вспоминая ошарашенный вид Волдеморта, который продолжал держать Драко, как какую-то куклу, пока тот тянул в рот серебряную змейку. — Первый и единственный маг, который ударил Темного лорда по физиономии. — И заколку отобрал, — подхватила Джинни, тоже улыбаясь. — Избил и ограбил!       Они вошли в черную гостиную как раз в тот момент, когда Сириус и Рабастан, раздевшись до пояса, пытались свалить друг друга на ковер. Остальные собрались в круг и отчаянно болели, старший Нотт принимал ставки. Уилл смотрел на происходящее несколько дикими глазами; ну точно, он такого не ожидал от чистокровных снобов. Ах да, еще и татуировки… Гарри привык видеть азкабанскую роспись на Сириусе: делать в Азкабане все равно было нечего, а когда раз в пару лет проводилась полная проверка тюрьмы и заключенных сажали в камеры по четверо на несколько дней, татуировки били десятками. Сириус трижды попадал в одну с Роули, который делал ритуальные рисунки на свободе и в тюрьме приноровился бить быстро и относительно красиво. Рабастан в Азкабане сделал только одну татуировку: номер на шее, почти все остальное было нанесено в период с шестнадцати до девятнадцати лет. Руны, волк со змеиным языком, библейский медный змей на плече, вытатуированный вдоль позвоночника меч, четыре герба на груди и ребрах. По обычаю своей семьи, обручального кольца он не носил, но руку рядом с меткой украшала цветная свадебная татуировка. «Я сейчас», — торопливо шепнул Гарри и пробрался к Люциусу, что-то ему зашептал на ухо. Люциус посмотрел на него крайне недовольно. Дальше Джинни отвлеклась: рядом с ней оказался младший Эйвери, который, словно не замечая бранных воплей, непринужденно завел светскую беседу о ее дальнейших планах и поздравлении с первым выходом в свет. Джинни то и дело поглядывала на Гарри, но тот, видимо, застрял, а Эймерей казался совсем не похожим на своего страшного отца, который сидел рядом с Волдемортом; конечно, тоже Пожиратель, но ведь от Снейпа она шарахается вовсе не потому, что тот был за Того-кого-нельзя-называть, а потому что он ужасный преподаватель. Эйвери не сидел в тюрьме, не казался психом, как Лестрейндж. Ладно. Джинни натянула улыбку и повернулась к Эймерею всем телом, показывая, что не против поболтать. Гарри увидел, что она занята, и от Люциуса направился сразу к Сметвику. Тот, заметив его приближение, тяжело вздохнул: главный целитель ненавидел признавать свое поражение, а незнание он считал именно этим. Впрочем, какие-то идеи у него были.       Нарцисса вытащила из волос два тяжелых гребня с драгоценными камнями и принялась руками, без помощи палочки, расплетать сложную прическу. Она появилась перед гостями всего на несколько минут, но готовиться пришлось, как если бы она планировала просидеть с ними весь вечер. Она бросила взгляд в большое зеркало напротив и с отвращением перевела взгляд с красивого тонкого лица на живот. Он выпирал уродливо, словно это разбухшее тело не принадлежало ее лицу, как будто на нее навесили тяжелый груз, который заставлял ее все время клониться, терять равновесие, испытывать головокружение и слабость. Когда она носила Габриэля, она поначалу даже не прекращала ездить верхом, из-за чего лорд Малфой пригрозил продать всех скачущих чудовищ поместья, включая Люциуса, если тот не перестанет усаживать перед собой в седло жену; когда должен был родиться Драко, Люциус и Абрахас не позволяли ей самой шагу ступить. Колдмедики жили в мэноре все семь месяцев. Абрахас сказал, что тот, кто испугает, расстроит, обидит, станет причиной неудовольствия его невестки, умрет страшной смертью, в результате вокруг Малфой-мэнора все вымерло, лорд Волдеморт, несмотря на разгорающееся безумие, боялся даже по камину связаться, не то что аппарировать в поместье, и с Люциусом общался по переписке: его единственного вызывали не с помощью метки, потому что однажды вызов случился в момент, когда он переливал одно из зелий Нарциссы, и рука у него дрогнула. Абрахас посмотрел на наливающуюся чернотой метку, велел Люциусу сидеть на месте, исчез и вернулся через несколько минут; с тех пор прилетала сова или патронус от кого-то из других Пожирателей. Сразу после получения вызова Абрахас, отдав распоряжения, надевал пожирательскую маску Люциуса. Иногда на вызовы и в рейды вместо Малфоя под оборотным ходил и Рудольфус, порой из-за деятельности за себя и за него не высыпаясь неделями; Люциус демонстративно не знал, но об этом Лестрейнджа попросил сам Абрахас, решив воспользоваться его безотказностью, когда что-то касалось Люциуса. Люциус не вылезал из книг по медицине, Абрахас — из ритуального зала, все тело Нарциссы до кончиков пальцев было расписано рунами и древними символами. Но и тогда, глядя на себя в зеркало, Нарцисса признавала, что кажется еще более красивой, чем обычно; они с Люциусом занимались любовью перед зеркалом, и вид у Малфоя был пьяный от одного ее вида. Он готов был вообще ее не касаться, если бы так было нужно, но целители, наоборот, рекомендовали на радость обоим. Тело Нарциссы становилось округлым, более изогнутым, и эти линии завораживали ее саму. Сейчас ничего подобного она не ощущала. Она была тяжелой, слабой, некрасивой, и Люциус с ней не спал, потому что просто не мог физически из-за собственного увечья и ее положения, но она-то понимала, что он на самом деле ее просто не хочет. Никакие его слова, подарки, ничто не могло ее уверить в ее собственной привлекательности для него, и Нарцисса винила во всем еще не рожденного ребенка. Все из-за него. Ее насиловали из-за него. И Люциус лживо говорит, что она самая прекрасная женщина на земле, но он не слепой, а значит, как ему верить. Все из-за него.       Раздался вздох за спиной, Нарцисса обернулась и увидела на собственной кровати Люциуса; он уже был раздет и сейчас пытался укрыться до пояса, вытащив из-под себя одеяло. — Что тебе нужно? — раздраженно спросила Нарцисса, возвращаясь к зеркалу, но наблюдая за ним в отражение. На ней не было даже рубашки, и она сначала пожалела, а потом разозлилась: «Смотри, что со мной! Смотри, что ты со мной сделал! Ты хотел, и вот чем я стала!» — Давно мне особый повод нужен, чтобы лечь в постель к собственной жене? — отозвался Люциус не менее злобно. Они посмотрели друг на друга и одновременно прыснули. — Я по тебе соскучился, — добавил Малфой уже ласково. — Напиться я всегда могу и без пафосной компании, а расплести такую корону — раз в год. Иди сюда.       Нарцисса села рядом с ним на край кровати, ненавидя каждый шаг до постели, который приходилось переваливаться, выпрямилась так, чтобы изгиб спины казался наиболее красивым, но ребра и поясница заболели так, что она просто согнулась вперед, чувствуя спиной его горячий бок. Люциус несколько мгновений смотрел на нее, потом протянул руки и принялся осторожно расплетать пряди и вынимать заколки.       Это у них пошло с первой брачной ночи. Люциус тогда посмотрел на Нарциссу, теперь уже его законную супругу, до окончательного его владения ею оставался один шаг, но она явно забоялась, а еще без каблуков и массивного свадебного платья она неожиданно оказалась значительно меньше его. Люциус вспомнил Рудольфуса, который после свадьбы неделю решиться не мог, Беллатрикс его едва не убила, вздрогнул от ужаса и решительно развернул Нарциссу спиной к себе, давая и ей к себе привыкнуть, и самому время успокоиться. Прическа у нее была на зависть красавицам времен Марии-Антуанетты, он чуть с ума не сошел, пока все расплел, но Нарцисса, чувствуя прикосновения его пальцев, ощущая его присутствие за спиной совсем близко, слушая его голос, расслабилась и успокоилась. Поэтому когда он наконец опустил уже онемевшие руки, Нарцисса повернулась и сама обняла его за шею, наклоняя к себе. Утром они проснулись, неожиданно обнявшись, и пальцы Люциуса запутались в ее волосах. Нарцисса свято уверовала в то, что у него фетиш, Люциус решил не разочаровывать, пусть думает про него так, через несколько месяцев создалась милая семейная традиция, и Малфой действительно увидел в этом какую-то особую прелесть. Беллатрикс однажды узрела, как Нарцисса вручает супругу гребень и садится перед ним, а потом встает с идеально заплетенной косой, и с тех пор на Малфоя косилась с подозрением. — Мама говорила, что мужчин возбуждает разное, — на вопрос сестры ответила Нарцисса. — Люциусу нравятся мои волосы.       Рудольфус, присутствовавший при этом разговоре, он вообще обожал сидеть и незаметно молча слушать, что Нарцисса рассказывает о своей семейной жизни, хмыкнул и оттянул себя за косу, спускавшуюся ниже пояса, а когда обе сестры Блэк посмотрели на него скептически, подмигнул и заявил, что Малфой не устоит. Беллатрикс кинула в него подушку и пожала плечами со словами, что, наверное, это еще неплохо. И промолчала о том, что Рудольфуса возбуждает собственная кровь и мужская одежда на ней.       Люциус расплел последнюю косу и укрыл Нарциссу ее собственными волосами, доходившими до локтей, рассеянно погладил теплеющие волнистые пряди, поцеловал плечо. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе всем телом и на время забыть обо всем, состредоточив на ней одной все свои чувства и мысли. После того, что Нарцисса называла его возвращением, он ощущал к ней нежность, как по возвращении из Азкабана, когда спать с ней не мог и лечился, но был не в состоянии от нее оторваться, а если она пыталась выбраться ночью из его объятий, мгновенно просыпался от ужаса, что она исчезнет и оставит его одного. Он скучал по ней настоящей, не отдавая себе отчета, чувствовал наигранность ее поведения и скрытую за покорностью почти ненависть. Теперь этого не было, его снова любили, и Люциус, отвыкнув, заново радовался и наслаждался этим. — Разве ты не должен быть с гостями? — спросила Нарцисса, поворачиваясь к нему и кладя руку ему на щеку. Спокойная красота Люциуса раздражала ее, она хотела хотя бы почувствовать щетину, но кожа у него была мягкой и гладкой. — А ты хочешь, чтобы я сейчас аппарировал к ним в таком виде? — Люциус поднял бровь и поцеловал ее ладонь. — У меня взрослый совершеннолетний сын, разберется.       Нарцисса с трудом легла и не смогла повернуться к нему лицом. Люциус подвинулся ближе, подложив локоть ей под голову, осторожно обнял, положив руку на живот. — Убери, — попросила Нарцисса. — Он тебя сразу чувствует, начинает пинаться. — Правда? — радостно переспросил Люциус, но руку убрал, переместил ниже. — И оттуда убери. Я толстая. — Если у тебя останутся такие же грудь и попа, я готов терпеть твои «я толстая» до конца своих дней, — заявил Люциус, укладываясь так, чтобы между ними не осталось пространства. Вот, вот теперь так, как хотелось. — Вот стану как Молли Уизли, будешь знать, — Нарцисса подтянула к себе еще одну подушку и положила так, чтобы не переворачиваться во сне. У нее все болело, и ноги, и спина, и грудь теперь, потому что Люциус снова переместил руку, но тут она решила его уже не останавливать. — Как кто? — Милли Прюэтт, — поправилась Нарцисса и зло добавила. — Ты мог бы на ней жениться. — Я лежу с тобой в одной постели, чудовище, — ласково сказал Люциус, стараясь не улыбаться, чтобы голос не прозвучал насмешливо. — Я вообще не понимаю, о ком ты говоришь. Как я могу помнить про других рядом с тобой? Никого не существует.       Панси вошла в голубую гостиную и сразу же поймала вопросительный взгляд Гарри, который как раз беседовал с Теодором. — Нарцисса велела мне идти к вам, — сказала она. — Хорошо, — кивнул Гарри. — С ней отец побудет. — Поттер у нас сегодня Купидоном подрабатывает, — встрял Драко, явно перебравший, и вдруг потянул за руку Асторию. — На, Поттер, доверяю тебе свою невесту, иди танцуй, у меня сейчас все на свете отвалится, если я не посижу. — Старый дед, — едва слышно сказал Гарри и с улыбкой подал руку Астории. Драко свалился на диван и взял бокал с подноса, который ему мгновенно услужливо протянул один из слуг из замка. Панси в свою очередь отказалась и устроилась рядом с ним. Теодор милостиво перехватил направляющуюся к ним нетрезвую Дафну Гринграсс, бросив на Драко укоризненный взгляд. — Устал? — спросила Панси, снимая одну туфлю и поджимая ногу под себя. — Тебя это все еще ждет, — отозвался Драко, обводя бокалом помещение. — Будешь стоять рядом с Поттером и улыбаться его гостям. Уизли, например. — Вон Уизли, — повела подбородком Панси, думая про себя, что вряд ли Гарри будет ее мучить, а еще он младший сын, потому у него и вполовину такой торжественности не планируется. — Эйвери клеит. Ну ничего себе! — она пихнула Драко в бок. — Смотри, по-настоящему клеит!       А старый лорд не промах, подумал Драко, допивая шампанское. С одной стороны, все знают, что Джинни — дочь Артура Уизли, яркого представителя условно светлых сил, с другой — она все же леди Прюэтт, носительница благословенной крови, способная избавить от проклятий. Эймерей не проклят, лорд Эйвери сам кого угодно проклянет, но почему бы не заключить выгодный, с какой стороны ни посмотреть, брак? Уилл снимет обузу в виде взрослой сестры с собственной шеи и займется своей семьей, ему надо воспитывать лорда, который унаследует и возглавит род Прюэтт, некогда занимавший главенствующие позиции; лорд Эйвери покажет себя как полностью нейтрального, вот, видите, даже женил сына на Уизли; консерваторы оценят красивый ход в присвоении благословенной крови — раньше девочки с фамилией Прюэтт вводили мужей в свой род, но здесь же практически самозванцы, Уилл хорошо если кодекс прочел, на то, что понял, надеяться не приходилось. Сменятся поговорки, и благословенная кровь отныне будет у Эйвери. Эймерей наконец-то женится, а то в чем его уже только не подозревают. Джинни — а что Джинни, Эйвери как раз тот самый красавчик из дамских романов, несколько приторный, как Локхарт, но девочкам как раз такие и нравятся. Язык у него подвешен, уболтает кого угодно, а уж когда отец велел, так без вариантов. Надо будет растрезвонить везде, что они познакомились в его доме, лениво подумал Драко, отставляя очередной бокал и беря следующий. Кажется, Эйвери Малфоям родственники через Блэков, Друэлла Блэк в девичестве Розье, хотя ее собственная мать из Блэков. Розье была и мать Эймерея, потому у него и имя такое, и специфические волосы, темно-русые, но выгорающие на малейшем солнце до белизны.       Гарри галантно проводил Асторию до Драко и сел рядом с Панси. — Твоя Уизли клеит Эйвери, — мгновенно сказала Панси. Гарри огляделся, заметил их и усмехнулся: — Ну и пусть, тебе жалко, что ли? И она Прюэтт, а не Уизли. — Панс ревнует, — сказал Драко. Гарри и Панси одинаково посмотрели на него, как на сумасшедшего. — Ну, а что? Эйм вполне себе красавчик… есть на что посмотреть, правда, Поттер? — Панси, забери у него бокал, — сказал Гарри. — Если он допьет, тут начнется кровавое месиво. Драко, ты помнишь, что твой сейф все еще могут включить в пирамиду Малфой? — Отвали, — немедленно отбил Драко и с удивлением посмотрел на свою пустую руку, резким движением схватился за рукав, где должна быть палочка, но ее там не оказалось. Гарри тяжело вздохнул. — Панс, — шепотом позвал Драко. — Что тебе? — сказала та, от греха подальше отставляя его бокал в сторону. — А Поттеру парни нравятся, — сообщил Драко. — Знаешь, кто?