Гарри Поттер и Хранитель магии

— Как тебе праздник? — тихо спросил Гарри, не желая нарушать царящий в доме покой. — Я никогда раньше не бывала на приемах в Англии, — ответила Ли. — В России совершеннолетие как таковое особенно как-то не празднуется, делаешь все то, что позволяет закон, а он не дифференцирован по совершеннолетию, которое у нас в шестнадцать. В наследство вступить без регента можно с четырнадцати, полные права с двадцати лет. — А жениться с какого возраста можно? — спросил Гарри, открывая дверь и пропуская Ли перед собой в комнату. — Как родители сговорятся, а если их нет, то после шестнадцати, — она пожала плечами и уселась на стул. — Но чтобы в магловские документы изменения внести, надо ждать восемнадцати. — Мы два совершеннолетия празднуем, — сказал Гарри. — И магическое, и магловское. — Мы — это те, у кого есть деньги, — усмехнулась Ли. — Понятно, — она опустила глаза, помолчала некоторое время, потом посмотрела на Гарри. — Я остаюсь здесь, в Англии.       Гарри сел напротив нее. Ему хотелось спросить, выходит ли она замуж, но он сдержался. Вдруг нет, и тогда этот вопрос прозвучит просто ужасно. — Я хотела рассказать тебе кое о чем, потому что это имеет к тебе отношение, — сказала Ян, явно подбирая слова. — Мы с Северусом объяснились друг другу, поговорили о будущем и о прошлом. Ты знаешь, что он учился в один год с твоими отцом, матерью и крестным. — И что не ладили, тоже знаю, — Гарри подозревал, о чем сейчас расскажет Ли. Как его отец издевался над Снейпом. Спасибо, это уже рассказал Рабастан во всех отвратительных подробностях, Гарри было так стыдно, словно это он сам раздел одноклассника на глазах у других. Гарри прекрасно помнил выражение лица Симуса, когда тот увидел на первом курсе его одежду. На втором Гарри уже прятал ее тщательнее. Но у Снейпа не было на третьем курсе Нарциссы Малфой, которая велела не говорящему по-английски портному обшить Гарри с головы до ног в шерсть и шелк. — Я сейчас о твоей матери, — проговорила Ли. — Он был в нее влюблен и, очевидно, некоторое время это было взаимно. Разошлись они плохо, будем говорить откровенно, но когда закончилась учеба в Хогвартсе, родился ты, сложились… обстоятельства, при которых Северус дал клятву защищать тебя. Защищать даже ценой собственной жизни. — Я сказал ему, что между нами нет долгов и разногласий, — сказал Гарри, нахмурившись. — Это был долг жизни, связанный с твоим отцом и родом Поттер. Другая клятва была связана с директором Хогвартса — ее срок истечет в день, когда ты закончишь школу. Но третья клятва была дана твоей матери.       Ли не хотелось говорить Гарри, как страшно поступила с Северусом Лили Эванс. Это она потребовала байа и сформулировала слова клятвы так, что Северус до самой смерти не должен был обрести покоя, занимаясь только ее сыном. Она верила в то, что Гарри гораздо лучше нее, а еще не слушала Северуса, который твердил, что Люциус наверняка воспитал из Поттера такого же монстра, каким является он сам. Северус не мог рассказать ей о клятве, она разобралась сама и ужаснулась; Нотт, только услышав о байа, забормотал заговоры, словно за ним все демоны явились разом. У Ли оставался только один способ, который мог сработать лишь в том случае, если права она, а не все кругом.       Если Гарольд, сын Люциуса Малфоя, последнего сюзерена Британии, не захочет сам иметь рабов. — Она погибла — сказал Гарри. — Но клятва связана с тобой. — Мой отец даровал мне новое имя, — покачал головой Гарри. — Меня не касаются прежние клятвы. — То есть ты никогда не призовешь его к ответу, — быстро сказала Ли. — Существует формула, освобождающая род одного человека перед всеми обязательствами по отношению ко всему роду и всех, кто является членом семьи. Раньше это применяли для того, чтобы остановить кровную месть. — Сейчас, подожди минутку, — Гарри достал кодекс и пролистал до нужной страницу. — Я прочту, только скажи, почему это так важно? — Северус, как последний идиот, принес байа! — Ян не вынесла напряжения и эмоционально хлопнула ладонью по столу. Ей не хотелось лгать Гарри, но уж лучше так, чем открыть ему глаза на страшную жестокость его собственной матери. — Наслушался от Нотта его арабских выкрутасов! Пока не исполнит клятву, он не может ничего сделать, вообще. То есть он ничего не может поменять в своей жизни, пока не выполнит клятву: ни переехать, ни жениться, ничего. А поклялся он защищать тебя — без временной привязки! Пока я разобралась, выучила арабский и все типы клятв ночных королевств. Ну не идиот ли? — воскликнула она, пряча за гневом всю свою ненависть к Лили Эванс. — Ну не идиот?! — Идиот, — согласился Гарри. — Надеюсь, то, что я сказал, не отразится на моих оценках, — он нашел пальцем нужную формулу. — Какое у него второе имя? — Тобиас, — все еще зло проговорила Ян. — Я его даже в свою семью ввести не могла, хотя даже папа разрешил. — Дай ему хоть с его фамилией из мэнора выйти, — попросил Гарри и начал читать.       Читать было трудно. Слова буквально вязли на языке, словно все на свете сопротивлялось его желанию освободить человека. Это и есть магия рода, которая заставляет тащить себе все, что только может рано или поздно пригодиться? Гарри упрямо продирался сквозь ставший вдруг чужим староанглийский язык и уговаривал сам себя: еще строчечку. Еще фразочку. Он весь взмок, но наконец добрался до конца и захлопнул кодекс, глянул ошалелыми глазами на Ли. Та смотрела на него и улыбалась так счастливо, что ему самому полегчало. — Никаких долгов, — на всякий случай с опаской сказал он. — Как пожелаешь, — ответила Ли. — Но ты или твои дети всегда могут обратиться ко мне или моей семье за помощью.       Гарри остался один в комнате, прошелся по ней, слушая собственное дыхание. Он так устал, но это была какая-то хорошая, правильная усталость. Поначалу ему казалось, что он станет жалеть о ночной игре с Теодором и Эймереем, но нет, кажется, он только завел неплохое знакомство.       Махнув палочкой, Гарри отодвинул в сторону ширму, делившую его комнату на две неравные части, и остановился перед незаконченной картиной. Кажется, он никак не успеет к собственному совершеннолетию, потому правильно, что он оставил место для детей, хотя очевидно, что до окончания картины родится только Абелард. Люциус пытался деликатно осведомиться, занимается ли Рабастан продолжением рода Лестрейндж, но спрашивать его было совершенно бесполезно: Рабастан, когда ему было удобно, изображал, что впадает в детство, и только услышав слово «секс» или уловив намек на постель, начинал глупо хихикать. Люциус обман чувствовал, бесился, но пока не настаивал.       Гарри провел пальцем по выпуклым мелким деталям. Те люди, что стоят позади, уже нарисованы. Гарри специально просил посмотреть воспоминания Рабастана о Рудольфусе и Беллатрикс, ходил в его дом, чтобы увидеть портреты и фотографии. Братья Лестрейндж и Беллатрикс с Сириусом стояли справа на картине; Рудольфус положил руку на плечо сидящему перед ним Люциусу, Нарциссу, держащую его за руку, приобняла Беллатрикс.       Труднее всего Гарри дался автопортрет. Изобразив самого себя между Панси и Драко — он изменил классические правила магического семейного портрета и нарисовал их с Драко вместе — он долго не мог поверить, что нарисованный человек и есть он сам, даже позвал Рабастана, чтобы тот оценил беспристрастно, предусмотрительно показав ему только себя и Панси. Лестрейндж оценил, дал пару советов, удивленно посмотрел на Гарри, отметив, что тот не похож на художника. «Ты тоже», — отозвался Поттер сердито. «Так это и правильно, — отозвался Лестрейндж. — Это и хорошо…» Астория, которую Гарри попытался нарисовать чуть старше, получилась такой, какой он ее видел: никакой. Он старался, честно, начал приукрашивать, сидел над ее портретом дольше, чем над всеми остальными, надеясь, что его отношение не будет заметно. — Тори, подойди, — как-то позвал он ее в свою комнату и взбесился, когда она замерла на пороге, испуганно глядя на него: понял, о чем она подумала и почувствовал мгновенную волну раздражения. — Тори, не глупи. Ты ребенок, а я почти женат. Драко — мой старший брат. Ты и от Люциуса шарахаешься?       «А надо бы», — подумал теперь Гарри, вспоминая этот их разговор. Если Люциус узнает о том, что Драко болен, то вполне может применить это отвратительное положение старого кодекса. Нарцисса полностью простила ему его поведение прошлого года, Гарри, обычно улавливающий настроения окружающих, не чувствовал в ней никакого к нему негативного отношения. К ребенку — да: очки-артефакты ловили ускользающее выражение брезгливости и неприятия, когда речь заходила об Абеларде или когда Люциус каким-то образом обращал внимание на ее положение. Всю ненависть, всю обиду, которую Нарцисса должна была чувствовать, она не могла по щелчку пальцев и после единственного извинения от мужа просто забыть; она перенесла их на еще не рожденного сына, а Люциус снова вознесся в ее глазах на незыблемый пьедестал. Гарри это отчасти понимал: у Нарциссы нет никого, а ее муж — один из самых влиятельных колдунов не только острова, но и континента. Развод он ей не даст, а любой разговор об этом может стать причиной смены его отношения; она уже с этим столкнулась. Были бы живы Блэки, существуй лорд Блэк, Люциус не посмел бы не только принуждать ее, он бы боялся ее дурного настроения. Хотя и то не факт, это ведь Блэки. Они вроде как говорили, что даже короли не вмешиваются в то, что происходит между мужем и женой за дверью спальни. Если Люциус спокойно и безнаказанно издевался над собственной женой, почему бы не позволить ему зачать наследника собственного сына? Гарри Люциуса любил, но непредсказуемость его тоже признавал. Вдруг ему опять величие рода в голову ударит?       Астория, которой он показал ее на картине и, сжав зубы, Драко, от портрета осталась в восторге. Она несколько раз извинилась перед Гарри за свое поведение, мучительно краснея, снова уставилась на свое лицо. «Ты правда думаешь, что я буду такой красивой?» — робко спросила она. «Ты уже почти такая», — солгал Гарри. Вообще нет. Тори была похожа на пугливого мальчика, которого нарядили в платье. Четырнадцать лет скоро, но даже Нарцисса и ее косметика не могут превратить Асторию Гринграсс в нечто, вызывающее другие чувства, кроме жалости и умиления, которое испытывают обычно по отношению к новорожденным котятам. Такое невинное и наивное существо в Малфой-мэноре казалось живым кормом, который кинули в клетку диких зверей. Звери пока сыты, у одного из них картины и наследство, у второго — Дафна Гринграсс и навязчивое желание срочно разбогатеть, третий пока вполне удовлетворен и валяется в постели с собственной женой, одним своим присутствием оберегая и ее, и будущее потомство от всех, включая прочих своих детенышей, уже окрепших и показывающих зубы. Не стоит забывать и о том, кто еще мог бы претендовать на роль вожака, да только в этом доме строгая иерархия, и хозяин дома Лестрейнджей здесь лишь гость и слуга.       На месте Геллерта Гриндевальда на холсте красовалось пустое пятно, но Гарри намеревался сначала взглянуть ему в глаза, а писать его лицо уже потом. Абелард уже был нарисован, осталось только лицо; почему-то Гарри казалось, что по иронии судьбы он будет похож на Нарциссу. Впрочем, может, тогда в ней проснутся материнские чувства. Недовольно посмотрев на пустую дыру в центре на месте Гриндевальда, Гарри отошел и, не глядя, задвинул ширму.       Сириуса тянуло в левое крыло дома как магнитом. Он понимал, что не сможет объяснить Нарциссе, что в самый тяжелый момент он отвернулся от нее не по своей воле. Она не поверит. Но так она хотя бы будет знать и, может быть, когда-нибудь в ее душе зародится сомнение.       Он практически никогда не был в ее галерее. Если не считать того дня, когда Гарри стал сыном Люциуса, и они с Рабастаном, столкнувшись в проходе, оба молча переглянулись и бросились на ее этаж, словно чувствуя, где находится глава семьи, то и вообще никогда. Люциус категорически запрещал заходить в свою галерею, даже проходить через свой этаж не рекомендовал, а Нарциссе даже не требовалось что-то озвучивать. Люциус настолько явно демонстрировал свое преклонение перед женой, что к леди Малфой относились с гораздо большим почтением, чем к нему самому. Она была неприкосновенна даже тогда, когда проверки мэнора стали ежедневной рутиной. Авроры смотрели в пол или в сторону, когда леди Малфой, завернувшись в плотный длинный халат, закрывающий все, кроме лица, выходила из спальни своего супруга, которого ждал очередной допрос. Даже Аластор Грюм разговаривал с ней уважительно и тихо, хотя никто не мог бы сказать, почему именно: с женами других Пожирателей никто не церемонился, могли и пошутить, унизив мужчин еще сильнее. Про нее даже не звучали шутки за спиной, когда появлялся Абрахас и уводил невестку на свой этаж, хотя пристрастие Малфоев к инцесту всегда обсуждалось в обществе, но словно обходило стороной Нарциссу. Люциус за оскорбления мстил изощренно и страшно, но только не за то, что кто-то звал его подкаблучником: такое определение становилось для него поводом для гордости.       Тем ужаснее был прошлый год. Сириус воспринимал это так, словно между ним и Люциусом была борьба за Нарциссу, которую он проиграл. Не по своей воле, не потому, что Нарцисса выбрала Люциуса; его просто столкнули с дистанции, и как свидетельство полной победы Малфоя появится ребенок, которого Нарцисса не хотела, которого весь мир не хочет и не ждет, потому что он наследник Геллерта Гриндевальда, только Люциус ничьего мнения не спрашивает. Древние воины, варвары и враги, врываясь в покоренные города, сжигали их дотла и насиловали женщин, чтобы появилось новое поколение, свидетельство их победы, стирающее память о былом, несущее черты захватчиков и считающее других врагами и грязью. В семьях побежденных подрастали в любви и ласке новые воины вражеской силы. Сириус не знал, верить или нет древним легендам, как верили в них Люциус и Рабастан, но если да, то одно время здесь главенствовали сиды, нелюди; быть может, прародитель рода Малефлуа, выбрав самую красивую девушку, увел ее в лес или к скалам у моря и точно так же ознаменовал свою победу над родом человеческим. И родился ребенок, и его потомок, несущий в себе кровь и черты нелюдя, повторил это преступление, уничтожив последнего из рода Блэк не только как наследника, но и как мужчину.       Сириус любил Гарри и Драко, детей Люциуса; хотя как детей его и Нарциссы он их не воспринимал, даже Драко. Ему нравилась роль дяди, крестного, старшего товарища, которого эти два малолетних бандита посвящали в свои противозаконные планы, прятали в его доме трофеи, рассказывали ему свои тайны, зная, что он не сдаст. Даже Рабастан — и тот не заслуживал такого доверия, как он. Гарри не походил на его лучшего друга, и Сириус смирился с этим, не увидев сходства с самого начала; вместо этого он замечал в нем черты, присущие Блэкам, как и в Драко. Им всегда было весело вместе — Блэки, Блэки, говорил про себя Сириус. Совершеннолетие Драко наступило для него внезапно, несмотря на все многодневные приготовления, и Сириус впервые со всей ясностью, читая письма Рудольфуса и Гриндевальда, осознал, что он Малфой. Наследник Люциуса. Его первая победа над людьми, к которым Сириус причислял и Блэков.       Сириус остановился возле двери в спальню Нарциссы и замер. Один шаг до нее, один поворот дверной ручки. Сириус уже протянул руку — даже если она его выгонит, он увидит ее в постели. Ни разу, ни разу в жизни он не видел ее так; тот раз, когда они ворвались к ней и увидели сидящего в центре кровати Люциуса, не считается, а с ним она даже не раздевалась, не позволяя ему стать даже любовником в полном смысле этого слова. — Твой брат в совершенно непристойное время стоит перед дверью в твою спальню, — заметил Люциус. Они с Нарциссой сидели в жемчужной гостиной, где Нарцисса пила чай, а Люциус из такой же чашки — средство от похмелья. С возрастом смешивать алкоголь становилось все проблематичнее. — Ничего не хочешь мне сказать? — Вероятно, он хочет, — невозмутимо ответила Нарцисса и взяла палочку.       Восьминогий конь пролетел сквозь стену и остановился перед Сириусом. Его всегда поражал патронус Нарциссы, огромный, больше других, и свирепый с виду: острые зубы, спутанная грива почти до земли. Сириус сунул обе руки в серебряный свет, выслушивая вежливое приглашение войти в гостиную, патронус растворился, и только серебряная звездочка пролетела через галерею и впечаталась в определенную дверь, рассыпаясь по ней сверкающей пылью. Блэк пошел за ней.       Нарцисса и Люциус в жемчужной гостиной так сливались с бело-бежевым фоном, что он не сразу их заметил, сидящих за круглым столиком, но потом глаз зацепился за стоящую на столе темно-зеленую бутылку. Где она — там Люциус, и все равно, алкоголь в ней или зелье от похмелья. Когда Малфою было лет шестнадцать-семнадцать, у него было прозвище «джинн», потому что он появлялся сразу, как только открывалась бутылка.       Сириус поймал себя на том, что он никогда не видел Люциуса так близко без чар, никогда не рассматривал его лицо пристально. Они жили в одном доме некоторое время, он постоянно присутствовал за столом, но Люциус оставался далеким и безликим, образом, персонажем, как и раньше. Сейчас Блэк впервые за всю жизнь на него посмотрел, посмотрел — и испугался.       Люциус вскинул взгляд, и его губы раздвинулись в легкую улыбку. Ничто не портило его лица, в котором не было ни единой живой черты. Все страдания от похмелья выражались чуть более бледным цветом кожи, не более. Он не моргал, не сводил брови, когда улыбался, улыбка не трогала ничего, кроме губ. «Мертв», — сказал кто-то в голове у Сириуса, когда он садился за стол. И белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, но из такой тонкой ткани, что видна метка на руке, это саван. Нарцисса, болезненно поморщившись, откинулась на мягкую спинку кресла, схватилась за живот; Люциус, не глядя, протянул руку и взял ее за запястье, сжал, отвлекая этим прикосновением, но Сириус увидел в этом жест собственничества и превосходства. Он ему показывает, кто здесь кому принадлежит.       Невидимый домовый эльф поставил перед Сириусом чашку, наполнил ее чаем. Нарцисса начала неспешную беседу ни о чем, упомянув праздник, поблагодарила Сириуса за то, что сменил распорядителя — Люциус ей рассказал. Видимо, ребенок перестал ее беспокоить, потому что она погладила Люциуса по руке, показывая, что он может ее отпустить. Как, как она могла его простить, почему его? За все, что бы он ни сделал? Малфой, не следя за беседой брата и сестры, уставился на нарисованное окно с живым пейзажем. В Малфой-мэноре окна комнат, принадлежащих жене главы рода, выходят в стену тайного коридора, а не на улицу, хотя пейзаж повторяет вид на лес, точнее, тот, что был две сотни лет назад, и изменяется в зависимости от сезона. Конечно, комнаты леди Малфой нежные, под стать хозяйкам, в них возведены в абсолют уют и комфорт, но мало ли что, и Малфой-мэнор готов к тому, что жена лорда должна быть заперта в своих комнатах по воле господина без возможности покинуть их. По тайному коридору можно пройти только в одну из спален главного дома: третью спальню главы рода. Потому что никуда больше леди Малфой самостоятельно ходить не должна.       В этом все Малфои: стальной кулак в бархатной перчатке. Нарциссе еще повезло, что Люциус ее по-настоящему любит, насколько могут это делать Малфои. У нее свободы больше, чем у любой женщины до нее, когда Люциус шел на этот брак, он был согласен на то, что за ней всегда будут стоять Блэки, Беллатрикс, которая за любимую сестру убьет медленно и мучительно кого угодно, даже если он носит фамилию Малфой, Сигнус, единственный, кто видел Люциуса насквозь. Никто же не мог предвидеть. Теперь Сириус один, а он Люциусом вообще не считается.       Наверное, Нарцисса делает правильно, с тоской подумал Блэк, глядя на ее тонкую шею. Люциус не оставлял засосов, но Сириус знал, что Нарцисса голову теряет от поцелуев в шею, и понимал, что наверняка этим знанием пользуется и Люциус. Сделка на огромную сумму выгодна, если Нарцисса принимает условия Люциуса, ей придется мириться только с ним и подчиняться только ему, зато полнейшая безопасность от всех и всего и богатая сладкая жизнь ей гарантирована. Сам он ничего не может ей дать, он даже собой в значительной степени не владеет. Гарри это только показал, не он создал условия, при которых наследник по собственной глупости и подростковому бунтарству отказался от власти лорда Блэк, с которым были вынуждены считаться и Малфои, и Лестрейнджи, и Министерство, и Темный лорд. Не Нарцисса меркантильна и выбрала богатую жизнь с деспотом с мертвыми глазами, а он идиот и отказался быть тем единственным, кто может оспорить власть Малфоя на нее. Будь он главой рода, он сделал бы все, чтобы расторгнуть бы ее брак, поселил бы в главном поместье Блэков, куда и Темному лорду хода нет, а дальше пусть сама выбирает, кто ей больше по нраву. Он сам отказался, сам… крикнул матери, что из Регулуса не выйдет главы рода, потому что он некромант, некроманты не якшаются с живыми, им нет дела до возни муравьев, когда есть почившие гиганты; так и вышло. Орион Блэк погиб, как говорила молва, при проведении запрещенного ритуала, на самом же деле он пытался вытащить тело младшего сына и принял страшную смерть вслед за ним. Вальбурга Блэк привела в порядок дела семьи, нанесла визит брату и его жене: Сигнус и Друэлла молча с ужасом взирали на улыбающуюся вдову, которая заявила, что если они решатся и родят еще одного ребенка, она, как вдова главы рода, передаст ему всю полноту власти. «Мы не можем, — сказал Сигнус, глянув на жену. — Скажи Рудольфусу, пусть его первенец унаследует фамилию. Лестрейнджей может родить и Рабастан». Рудольфус развел руками, сказал, что ничего не имеет против, наклонила голову Беллатрикс. Он знал об этом. Он мог не напиваться у Джеймса, воя от боли потери брата, а упасть перед матерью на колени и сказать, что готов принять обязательства и стать главой рода. У него сестры, у него Нарцисса. Разве имел он право жалеть себя, свою свободу? Андромеда никто, хуже, чем маглокровка, Нарцисса… какая разница, сколько бриллиантов на кожаном ремне, сколько стоит бесценная пряжка, если это все равно поводок, петлю которого намотал на руку Люциус Малфой?       Сириус не любил вспоминать Питера Петтигрю, но у него была одна замечательная присказка, которую тот повторял довольно часто, а за ним начали говорить так и Мародеры, шокируя родственников. Хвост был полукровкой, потому ему пришлось объяснять ее друзьям: «Куда ты денешься с подводной лодки?» — это значит, что когда ты оказываешься в определенной безвыходной ситуации, ты начинаешь играть по ее правилам, потому что ты все равно под двадцатью тысячами лье воды.       Или под одним Малфоем.