Гарри Поттер и Хранитель магии

      Утро в Норе в день праздника совершеннолетия Гарри Поттера выдалось суматошным. Приходить Уизли следовало часам к трем, не раньше, по правилам хорошего тона, они ведь не родственники. С ними отправлялась и Гермиона, она специально заранее прибыла в Нору и теперь сидела в одной из комнат, а Рон украдкой рассматривал ее платье: темно-синее, довольно простое, но явно не магловское, об этом ему сказал стилизованный корсаж. Он видел ее в платье только на Святочном балу, но сейчас Гермиона, обычно прятавшаяся в великоватой скучной форменной одежде, выглядела еще красивее, чем тогда. Гермиона убрала пряди волос от лица, скрепив на затылке явно старинной заколкой, в ушах были маленькие бриллиантовые серьги-капли, а туфли на каблуке, напоминавшем какое-то ювелирное украшение, казались произведением искусства. Впервые за всю жизнь Рон подумал, что Гермиона из обеспеченной семьи.       Ничего. У него тоже все будет. Может, богачом ему и не стать, но на фоне обрисованных ему Панси перспектив, традиционное ученичество у воина — это далеко не худший вариант. Он подумал, что у Гарри на дне рождения таких точно не будет, но, быть может, Сириус кого-то знает. Рон уже привык к мысли, что без знакомства устроиться вообще невозможно. Проблема в том, что всем надо устроить своих детей, потому и среди них идет жесткая конкуренция.       Гарри вместе с приглашениями прислал портключи в виде брелоков, причем дорогие, которые срабатывали только в том случае, если место приземления свободно, и прикрывали чарами отвлечения внимания первые несколько секунд после телепортации. Рон переместился первым в подворотню напротив дома Сириуса, отошел, к нему сразу же присоединилась Гермиона. Они вышли на площадь под солнце, и первым, кого они увидели, был Драко Малфой в черном костюме.       Он стоял неподалеку от входа в дом и курил, набросив на плечи камзол и придерживая его у груди свободной рукой. Маглы, которые его видели, посмеивались, глядя на его заколотые в узел длинные волосы, как им казалось, длинной странной заколкой, но особо Малфой не выделялся. Драко, заметив их, отсалютовал зажигалкой и отвернулся. — Гарри пригласил Малфоя? — шепнула Гермиона. — Но… ну… он говорил, они по-хорошему расстались, договорились быть друзьями… — она была уверена, что Гарри не будет афишировать свое общение с Драко, хотя его ночной визит дал понять, что отношения у них остались близкими. — Видимо, — тихо отозвался Рон, обернулся на родителей. Те Драко не увидели. Малфой не обращал на них никакого внимания, стоял спиной, наслаждаясь видом на площадь с выражением лица, означающим крайнее отвращение. — Ты иди с ними, — сказала Гермиона, когда они подошли к лестнице. — Я после вас, а то… ну… вместе… могут не то подумать. — Ну ладно, — неуверенно ответил Рон и, уже входя в дом, увидел, как Гермиона подходит к Малфою и просит у него сигарету. Почему-то его неприятно поразила удивительная гармоничность пары Драко с Гермионой: высокие, стройные, они смотрелись одинаково дорого в костюме и платье, а свободно лежащие по плечам вьющиеся волосы Гермионы и сползший с плеча камзол Малфоя добавляли им очарование нарочитой небрежности. Рон думал, что Малфой Гермиону пошлет, так логично, так должно быть, он ведь только для Гарри делал исключение, но тот ухмыльнулся и, взяв руку Гермионы, обозначил символический поцелуй. Молли дернула застывшего Рона за собой, и дверь закрылась. — Поттер сдохнет, если узнает, что ты куришь, — фыркнул Драко, щелкая зажигалкой. Судя по цвету огонька, зажигалка была магической: многие в последнее время забавлялись такими мелочами, помогающими чувствовать себя комфортно среди маглов, не нарушая законов. Когда Люциус узнал, что Драко курит, он отдал ему эту зажигалку. — Он от тебя хоронился, как от дементоров. — Он сам курит, — отмахнулась Гермиона, выдыхая дым в сторону. — А я чары знаю. — Он никогда не курил, — Драко усмехнулся, отошел на шаг, оглядывая Гермиону с головы до ног. — Дафна тебя убьет. — Это еще почему? — Она тоже в синем, — Малфой стряхнул пепел и добавил. — Но выглядит хуже. — Мне расценивать это как комплимент? — подняла брови Гермиона. — Если бы я сказал, что у тебя удачный для такого мероприятия макияж, это было бы комплиментом. Или что мне нравится твоя элегантная прическа, — отозвался Драко. — Но этого я не сказал, а просто констатировал факт. — У меня не элегантная прическа. — А я никогда не говорю правдивых комплиментов. Женщина и так знает о сильных сторонах своей внешности, потому я говорю заведомую ложь, чтобы удивить, — Драко докурил и снова глянул на нее. Гермиона оказалась с ним практически одного роста. Он поморщился и посмотрел вниз, заметил каблуки. — Проводишь меня? — спросила Гермиона. — Только что прибыла моя невеста, — отозвался Драко. — Со своей сестрой и родителями. — Понятно, — Гермиона поджала губы. — Нет, я бы проводил тебя, но не хочу туда возвращаться, пока Дафну кто-нибудь не убьет, — хмыкнул Малфой. — Судя по ее поведению, случится это очень скоро. Увидимся минут через двадцать над холодеющим трупом, Грейнджер.       Гермиона поднялась по лестнице, не обернувшись усилием воли, хотя ей хотелось бы знать, посмотрел ли он ей вслед. Дверь открыл молчаливый молодой человек, принял ее летнюю мантию и повел ладонью, указывая на неширокую площадку на середине парадной лестницы, на которой во весь рот улыбался Гарри, а напротив него в длинной мантии, шлейф которой спускался по ступенькам, стоял черноволосый мужчина с синими глазами — Сириус Блэк, о котором Гермиона столько слышала, а видела только на фотографиях в газете, где он был изможден и покрыт грязью. Вверху на лестнице задержались Уизли, обернулся Рон, поджидая ее. — Гермиона! — Гарри дождался, пока она к нему поднимется, присел и обнял ее так, что поднял над полом. — Я тебя поздравляю! — Гермиона разулыбалась так, что заболели щеки. Гарри отпустил ее, и она повернулась к Сириусу: — Здравствуйте, я…       Блэк медленно поклонился и поцеловал ей руку, продолжая смотреть в глаза, у нее даже дух захватило. — Сириус! — сварливо сказал Гарри. — Она нормальная, на нее не подействует. — Письмо… от моих родителей, — сказала Гермиона и откашлялась: а Гарри о ней высокого мнения — еще как подействовало! До чего же красивый, уму непостижимо. Она снова посмотрела на Гарри. До чего же он похож на своего крестного! Особенно теперь, когда собирает волосы в хвост и сразу выглядит немного старше своих лет. Или так ей кажется потому, что он теперь взрослый, совершеннолетний, она знает, что он собирается совсем скоро жениться? Сириус смотрит на него с истинно отцовской гордостью, оно и понятно: Гарри теперь уже стал или готовится стать главой рода Поттер. Все же до чего похожи, сразу ясно, каким Гарри станет через пару десятков лет! Будь у Гарри щетина, вообще было бы не отличить.       Наверху лестницы послышались голоса, из проема на лестницу выскочил Теодор Нотт, слизеринец, которого Гермиона помнила только по тому эпизоду с Грюмом или лже-Грюмом, когда тот, показав нетипичную для своего факультета храбрость и безрассудность, обрушил на того, кто посмел поднять руку на его друга, колдовской песчаный вихрь. Гермиона подумала, когда они с Роном считали, будто Гарри встречается именно с Ноттом, что это неплохо: Теодор всегда был спокойным и приветливым, в то же время в нем чувствовалась такая мощь, какая таится в мнимом штиле океана. Ей казалось, что Гарри, довольно закрытому и пережившему немало на своем жизненном пути, такой человек и нужен: надежный, меланхоличный и не подверженный ничьему влиянию. После того как Гермиона узнала об отношениях Гарри с Драко, она решила, что Гарри и Тео не притворялись, а действительно не пересекались, не общались, не дружили, но он здесь. Нотт на ходу бросил: «Привет, Грейнджер, Гарольд, где там наследник рода Малфой? Травится на улице? Я к нему» и вылетел под солнце на площадь. Гермиона посмотрела на Рона — тот выглядел не лучше нее с раскрытым ртом. — Идите, — сказал Гарри, глядя на них снизу вверх. — Джинни уже пришла, Панси тоже здесь.       Паркинсон, вот кого ей не хватает для полного счастья, решила Гермиона и целенаправленно пошла наверх. Миновала проем и очутилась в коридоре — шум голосов раздавался справа, и туда они с Роном и направились.       В большой гостиной, откуда вынесли почти всю стоявшую там раньше мягкую мебель, заменив викторианскими стульями из гостиных главного дома Малфой-мэнора, чтобы были одинаковыми, уже находилось немало народу, сформировались кружки по интересам. Незнакомые Грейнджер молодые люди, явно братья, живо обсуждали с каким-то блондином со странной короткой стрижкой какой-то алтарь; уже потом Гарри представил ее младшим Малефлуа и брату жены главы французской ветви Малфоев. Джинни стояла с Асторией Гринграсс — Гермиона отвернулась с мгновенной неприязнью; одно дело знать про невесту Драко, другое — видеть ее своими глазами. Для своего возраста Астория была одета и держалась великолепно, явно копируя Нарциссу, но в леди Малфой всегда был отзвук глубокой чувственности, чего в Тори не ощущалось совершенно. Некоторые дети взрослеют рано, но это явно не относилось к младшей Гринграсс, и иначе, как ребенка, ее невозможно было воспринимать, хотя ей уже… ей уже четырнадцать. Про себя Гермиона помнила, что в таком возрасте уже была девушкой, и Виктору нравилось в ней именно то, что она была больше взрослой, чем подростком. А Тори… ей бы в куклы играть и сказки читать, зло подумала Гермиона. И вот это теперь — невеста наследника рода Малфой! Конечно, Тори вырастет, но Гермиона Грейнджер знала, что они с Драко друг другу не подходят, счастливы не будут, знала — и все тут. С какой-то гордостью ей подумалось, что она знает куда больше о Драко, чем даже Гарри: она знает о том, с кем Драко встречался, а Гарри нет. Гермиона заметила, что некоторые взрослые, например, родители Панси, переходят из этой в следующую гостиную, откуда уже доносится звон бокалов и мужской смех. Кто у Гарри может быть из взрослых на дне рождения? Сириус, Сметвик, Люпин и Паркинсоны. Так, а почему Драко сказал, что прибыли родители Астории и Дафна? Ладно, можно понять присутствие Тори, может, по этикету нельзя приглашать без невесты, но не без ее же семьи! Гермиона не успела продумать варианты причин: из гостиной перешла обратно черноволосая женщина в черном узком платье, а вслед за ней высокий рыжий мужчина. Она видела его в министерстве, в газете, на уроке Люпина, когда проходили боггартов. Рабастан Лестрейндж обвел всех расфокусированным взглядом, остановился на Гермионе, оживился и шагнул к ней. Грейнджер замерла, не зная, что и думать, что делать: откуда он здесь? Почему смотрит, неужели вспомнил тот момент с летней практики? Ей потом говорили, что с ее стороны речь прозвучала как откровенное хамство…       Тотчас рядом вырос Блейз Забини, который сказал что-то по-итальянски сопровождающей Рабастана женщине, потом обратился к самому Лестрейнджу, отвлек, едва ли не силой повернул к его спутнице. Рабастан совершенно забыл про Гермиону, отошел с итальянкой в сторону, привалился плечом к стене, обнял жену и поцеловал ее в губы. Гермиона перевела дух. «Привет, Грейнджер», — с усмешкой проронил Забини и снова сел на свое место рядом с Панси. Наконец-то Гермиона добралась до королевы бала. «Привет», — шевельнулся ярко-алый рот. Панси от самой двери наблюдала за Гермионой с интересом ученого, посадившего в одну клетку нескольких пауков и решившего посмотреть, кто победит. «Ну нет, стерва, я тебе зрелищем не стану», — твердо решила Гермиона, подавив в себе желание спросить у Паркинсон, что за чертовщина происходит, она ведь этого и ждет, наверняка знает ответ. Гермиона демонстративно повела глазами из стороны в сторону. Ей мгновенно предложили стул, она даже не посмотрела кто, как и положено. Она села и поинтересовалась у Панси, как проходят летние каникулы. Дафну она еще не увидела, но судя по пристальному взгляду Паркинсон на корсаж, Драко был прав: ее платье лучше. Сама Панси выбрала простое шелковое красное платье на тонких бретельках-нитках и с шнуровкой на спине, хотя саму Панси передергивало от одного воспоминания, как пальцы Люциуса машинально перебрали перекрещенные тонкие нити, как струны; Панси видела в этом сексуальный подтекст, и ей было омерзительно, потому что Люциус ей не нравился, она знала, что ничего подобного он в виду не имел, а еще она невеста его сына, и так думать ей вообще не положено, особенно если вспомнить, что Малфой ведет себя как менталист. Гермиона о ее мыслях не подозревала, но такие платья знала и понимала, что белья на ней нет. Смело. Панси ей необъяснимо нравилась. — Просто замечательно, — с придыханием ответила Панси, внимательно наблюдая за ней. — Знаешь, это лето — просто лето новостей! Все предстает в новом свете.       Принесли напитки. Гермиона, выдержав положенную светскую беседу, поднялась со своего места и отошла вместе с Роном в сторону. — Откуда. Здесь. Лестрейндж? — едва слышно выговорила Гермиона сквозь зубы. — Забини? Гринграссы? Кто этот блондин? Что, черт возьми, происходит?!       Рону было нечего ей ответить; он и сам не понимал. Гости все прибывали: Гермиона увидела наконец тех, кого ожидала увидеть: Люпин и Тонкс стояли и озирались на пороге гостиной, но если Люпин в обычном темно-синем магловском костюме выглядел почти неотличимо от других, но Тонкс в совсем коротком пышном платье ярко-зеленого цвета и с такими же волосами казалась несколько неуместной. Гермиона заглянула во вторую, «взрослую» гостиную и заметила Артура Уизли на фоне мантий и пиджаков. Молли рядом не было. На лице Артура была написана растерянность. — Уолли! — раздался крик снизу, Гермиона узнала голос Драко. — Уолл! Уолли! — Да иду я, — рявкнул в ответ бывший палач, отделяясь от толпы в гостиной, и с досадой отставил стакан на подоконник, прошел мимо Гермионы и Рона, те посторонились, давая ему дорогу, переглянулись: Гарри разве имеет с ним хоть что-то общее? — Что тебе, неугомонный? — Трибуна распорядителя готова? — спросил Драко. — У нас тут последние гости. — Рабастан! — крикнул Уолден, оборачиваясь. — Трибуна? — Блэковскую достал, — отозвался Лестрейндж, отрываясь от жены. — Что, все? А леди? — Драко! — крикнул Макнейр, высунувшись на лестницу. — А леди? — Леди прибудет камином, я триста раз говорил!       Мимо Гермионы прошел Сириус, его мантия распорядителя развевалась, как снейповская на первом курсе; он не перекинул шлейф через руку, как положено. Гермиона услышала бормотание, мол, такой бардак, а все почему? Потому что «возьми Рабастана в помощь, Сириус, он уже провел совершеннолетие!» Она подумала, что леди, о которой говорили Рабастан, Уолден и Драко, — это леди Малфой, она же официальный опекун Сириуса, распорядителя, значит, может быть, она велела ему позвать такую странную компанию и дала Рабастана Лестрейнджа в помощь? Все равно что-то не сходится.       В гостиной появились Гарри, Драко и Невилл Лонгботтом, который очевидно и был последним прибывшим. Гостей представили друг другу, называя только имена. Но вот Драко нашел Асторию, с поклоном предложил ей руку; Гарри, изобразив чуть ли не мушкетерское приветствие, подскочил к Панси. Рон — умница — протянул ладонь Гермионе, которая успела заметить, что Невилл, которого она никогда не подозревала в следовании традициям, сопровождает Дафну. Теодор провел мимо них с Роном Джинни; Рон ревниво проводил ее взглядом. Из «взрослой» гостиной вышел высокий седой колдун, рядом с ним Эймерей Эйвери, Гермиона знала его по министерству, он в первый же день ее практики, когда все сотрудники ее жалели, ткнул ее носом в некоторые ошибки, и его грубая отповедь настолько не вязалась с почти нежной внешней красотой, что Гермиона запомнила ее слово в слово; зато потом не допускала ошибок вовсе. Его отец — лорд Визенгамота, о нем Гарри рассказывал, наверное, этот седой и есть лорд Эйвери. У Гарри на совершеннолетии в гостях лорд Визенгамота! Гермиона увидела, что с Блейзом идет его мать, и поразилась утонченной красоте итальянки. Единственное, что отличало ее от канонов классической красоты — небольшая горбинка на переносице. Блейз был с ней одного роста, и теперь Гермиона видела их сходство: одинаковый взгляд, хитрый и выжидающий. Мать и сын были красивы и опасны, как парадные сабли императоров прошлого. Дам не так уж и много, поняла Гермиона. Да и откуда им появиться: Сириус не женат, Уолден тоже, как и Эймерей, Теодор и Блейз не обручены, лорд Эйвери вдовец, про Сметвика никто не знает, но пришел он один. Те молодые люди, что обсуждали алтарь, пришли без женщин. Вдруг Гермиона заметила Снейпа и дернула Рона так, что тот споткнулся: декан Слизерина стоял под руку с Ян, и оба были в похожих черных магловских костюмах, с белыми рубашками и черными галстуками. В Снейпе что-то неуловимо поменялось, и не только то, что она впервые видела рядом с ним что-то белое; он словно выздоровел после тяжелой болезни. Гермиона не знала, но Северус до сих пор не привык видеть все ярким, чистым, чувствовать вкус, ощущать удовлетворение от самых простых вещей, например, скатывающейся по коже воды, дуновения ветра, солнечного тепла. Все это раньше не было ему доступно: неисполненная байа отравляла каждый миг его существования. Он думал, что будет любить Лили вечно, а Ян — это лишь суррогат настоящего чувства, но когда пали оковы, а она была рядом, он понял, что с именем и образом Лили Эванс теперь всегда будет намертво связан тот стылый ад, в котором он жил, а с Ян — освобождение. Они поженились через несколько дней после совершеннолетия Драко, и Люциус нехотя отдал Северусу наследство Принцев, включающее в себя монету Януса. «Ты теперь исчезнешь?» — спросил Малфой. Снейп неопределенно пожал плечами: бежать ему теперь было не от чего, а в других странах будут свои опасности и проблемы, здесь хоть министр магии к нему более чем расположен. А еще Северусу хотелось увидеть, что будет дальше, как будет в новом мире жить Альбус Дамблдор. Люциус лишил его влияния, страна меняется, о, Малфой не настолько милосерден, чтобы просто убить его. Он оставит его жить и заставит смотреть на то, как все, во что верил Дамблдор, исчезает, как все те, кто были на его стороне, уходят. Здесь, на совершеннолетии Поттера, под одним кровом Лонгботтом и Лестрейндж, Грейнджер и Малфои, Паркинсоны и Уизли. Если бы Северус знал о пророчестве, он вспомнил бы слова: «И станет он судьей и примирителем, и велик род его…»       Гости прошли в длинный низкий зал, ярко освещенный заколдованными свечами, как в Хогвартсе, и факелами; окон в нем не было. Гарри, проводив Панси до определенного места, прошел во главу стола. Несколько слуг помогали всем остальным гостям рассесться. Гермиона оказалась второй от Гарри, между Панси и Роном; ее наполнила гордость — она сидит слева, там, где сидят друзья. Первая — невеста, это понятно, но сразу после нее она сама, то есть лучший друг. Гарри перед всеми признал ее своим лучшим другом! Гермиона, все еще улыбаясь, повернулась, чтобы посмотреть, кто будет напротив нее — и встретилась глазами с Люциусом Малфоем.       Вдох застрял где-то на выходе из легких. Гермиона понимала, что не дышит уже слишком долго, но ничего не могла поделать. Люциус наконец отвел взгляд и посмотрел на Сириуса, который занимал место за трибуной, складывая перед собой внушительную стопку писем. Гермиона медленно перевела ошарашенный взгляд на Рона, но тот был в таком же шоке.       Гости рассаживались. Люциус сидел не прямо напротив Гермионы, скорее, напротив Панси, и они переговаривались на немецком, Гермиона, только начавшая изучать этот язык, поняла лишь то, что Паркинсон говорит, все пока проходит нормально. Рядом с отцом устроился Драко, выжидающе посмотрел на Гермиону, но не дождался от нее реакции и отвернулся. Еще не занял свое место, но уже остановился возле него Лестрейндж, его жена, какой-то незнакомый Гермионе колдун, похожий на индейца, с двумя длинными черными косами до пояса и надетым поверх магловского пиджака ожерельем из ритуальных монет и костей — видимо, он был во «взрослой» гостиной. Еще один, похожий чем-то на Люциуса, но с совсем короткими волосами и выбритыми висками, тот, который беседовал об алтарях, светло-русый маг, единственный в сюртуке — это Эймерей, рядом с ним Джинни Уизли, то есть Прюэтт, которую едва ли не вручил Эйвери Теодор! Сам Нотт, Забини, а вот и Билл, Флер… Больше она не видела со своего места, пришлось бы привставать. Гермиона наклонилась вперед и посмотрела на тех, кто сидит с ней на одном ряду: Уизли, Тонкс, Люпин, Невилл, Ли, Снейп и много незнакомых лиц. Ярким пятном врезался Грэхем Монтегю.       На столе начали появляться блюда, Гермиона удивилась тому, что столько морепродуктов, но Гарри закатил глаза и тихо сказал Панси, что один — один! — раз в жизни имел неосторожность признаться в своих вкусовых пристрастиях, и все, теперь навсегда. Гермиона поняла, что прислуживают невидимые домовики, Драко рассказывал ей, что в Малфой-мэноре они приучены не попадаться на глаза хозяевам и гостям, а когда Грейнджер попыталась сказать ему, что это неправильно, к домовикам надо относиться, как к разумным, Драко повертел пальцем у виска и спросил, хочет ли она ввести собак в парламент. Ну, а что, разумные же, при правильной дрессировке могут достичь уровня шестилетнего ребенка. «Они обладают даром речи!» — возмутилась Геримона. «Магические зеркала говорят более грамотно, чем они, — фыркнул Малфой. — Портреты тоже. Не хочешь создать партию за права портретов? У змей свой язык, они общаются и могут говорить с людьми, у Поттера спроси. Или дементоры — они тоже… разумны. Почему чертовы домовики, Грейнджер?» Гермиона, которая впала в ступор еще на зеркалах, спросила о природе домовиков, откуда они, как появились, кто они такие. «Наконец-то! — закатил глаза Драко. — Наконец-то стоящий вопрос! Грейнджер, они не кто, они что. С магическим зеркалом у них куда больше общего, чем с той же собакой. Домовик не способен к привязанности личной, она навязанная, результат особого ритуала». «Неужели не бывает домовиков с личной привязанностью?» — спросила Гермиона. Лицо Драко потемнело, но он не сказал ей, лишь ответил, что, как и при создании артефактов, с домовиками иногда случается брак. «И все равно они живые», — под конец разговора упрямо сказала Гермиона, хотя и зареклась начинать общественные инициативы, не выяснив все досконально. Малфой фыркнул презрительно, но настаивать не стал.       Сириус развернул первое письмо, но тут выпрямился в своем кресле Люциус и повернулся к гостям. Мигом смолкли все. — Сегодня значимый для меня день, — проговорил Люциус негромко, помолчал, повернулся к Гарри, который начал краснеть с кончиков ушей. — День, когда в моем доме, в моей семье появился третий мужчина. Отныне я говорю на равных с обоими моими сыновьями. Из ребенка, который не желал моей помощи, ты стал тем, кого я с гордостью — с отцовской гордостью — могу назвать главой рода. Будь достоин, сын.       Гермиона замерла с первой же услышанной фразы. Сын… один из сыновей… Гарри?! Гарри — сын Люциуса Малфоя? Но ведь… но… «Он его усыновил», — Гермиона повернулась к Рону и даже не поняла, сказала она это вслух или только подумала, но Рон ее понял в любом случае. — Да продлятся дни твои, — отозвался Сириус из-за трибуны, опираясь на локти. — С днем рождения, крестник. — Благословен век, — громко сказал Рабастан, улыбаясь во весь рот. Беатрис облегченно выдохнула: ее миссия исполнена. — Процветай, — седой лорд Эйвери с длинной косой сказал это совершенно равнодушно и посмотрел на сидящего по диагонали от него Эймерея. — Пусть против тебя не обернется ни одно сказанное тобой слово, — сказал он и усмехнулся. — Присоединяюсь, — добавил Теодор. — Пусть друзья хранят твои тайны до конца жизни и даже позже.       Гарри закрыл лицо ладонью. Какая-то за этим стоит история… но какая? Непонятно, но одно ясно: их связывает куда больше, чем Хогвартс и Драко Малфой. Это его гости, гости самого Гарри. Так, надо что-то сказать. Ну, Гарри! Ну как он мог! Вот в чем дело, вот откуда появились новые вещи и нетипичная для Гарри расслабленность еще тогда, на третьем курсе! Люциус Малфой усыновил его! И наверняка велел молчать… Не брал никто с Гарри Непреложного обета, он просто защищал собственного отца. — Я желаю тебе помнить о том, что некоторые люди поддержат тебя, кем бы ты ни был.       Гермиона повернулась на голос и не сразу поняла, что это произнесла Молли Уизли. Она опешила сегодня, когда увидела ее в Норе: та колдунья, что встретила ее, не была прежней задорной ведьмой в вечно мокром переднике, с всклокоченными волосами и широкой улыбкой на полном лице. Ее встретила женщина, перед которой хотелось говорить тише и опустить глаза в пол. Закрытое платье медного цвета, схваченное старинной пряжкой, сделало ее выше. Седеющие, но еще яркие, огненные волосы были убраны в сложную прическу, темная мантия из тяжелой ткани, расходящаяся шелковыми вставками при движениях, показалась Гермионе королевским одеянием. Молли Уизли спряталась, уступив место Миллисент Кассандре Прюэтт, носительнице благословенной крови, и перед этой жрицей, сивиллой Гермиона присела в реверансе, не чувствуя себя глупо. Женщины из рода Прюэтт всегда были теми, перед кем склонялись на улицах, первая леди Прюэтт носила гордое имя Матери матерей. Если бы не четыре дочери лорда и леди, магическая Британия вряд ли оправилась бы после одиннадцати лет кровавого террора инквизиции, состоявшей из колдунов.       Гермионы не было в гостиной, куда вошли старшие Уизли и почти сразу же увидели Люциуса и Нотта. Они сидели под картиной, изображающей довольно популярный в британском магическом мире сюжет «битвы с нелюдем». Малфой эту картину обожал: изображенный на ней сид, пусть и несколько карикатурный — чего стоят острые уши, глаза без зрачков и клыки, стоял, опустив копье, а человек напротив него, израненный, но не побежденный, держал меч. Сириус хмыкал, что через минуту сида прикончат, но Люциус знал незатейливую детскую песенку, по которой написана картина, и помнил последний куплет, который люди обычно не пели:       На долину спустился туман       И сокрыл от небес тяжкий грех:       Пленить сида желал человек —       Отдал душу свою за обман.       Сид служил ему. Короток век;       День бессмертных не знает минут:       Капли в море — столетия бегут.       Рабом вечного стал человек.       Глупый, но, безусловно, храбрый воин людской заставил сида склонить голову, и тот исполнял все его веления. Человек привязался к нему, увидел в нем друга и на смертном одре сказал, что сожалеет о рабстве и даже своей победе. Сид, не постаревший ни на день, сказал ему, что это была забавная шутка, и звонко рассмеялся. «Я не шучу, — сказал умирающий. — Я сожалею». «Я не о том, — ласково проговорил сид, погладил старика по седым волосам. — Шутка — то, что ты поверил, будто на самом деле являешься моим господином. Ты и сейчас веришь, верно? Хорошо, что я успел рассказать тебе правду, пока ты еще не умер. Правда, смешно?» «Но зачем?» — едва слышно спросил изумленный старик. «Мне было скучно, — ответил сид. — Ты мне понравился. Я тебя подожду».       Люциус не стал скрывать, по какому поводу он здесь: — У моего младшего сына Гарольда день рождения, — сообщил он, нагло глядя на Артура. — Я с уважением отношусь к решениям моего ребенка, даже если они кажутся мне неразумными, потому и ты здесь.       Шагнула вперед Молли, и Люциус мгновенно умолк и наклонил голову, приветствуя. «Тетя, — Рабастан мгновенно забыл, что он психически нездоров, и церемонно поклонился, начисто игнорируя Артура. — Беатрис, это Миллисент Прюэтт». Молли кивнула итальянке. Лорд Эйвери немедленно призвал кресло и поставил так, чтобы Молли было удобно сесть. — Миллисент, — Малфой оскалился. — Все еще помнишь, как обольщать? — Это как ходить, — отозвалась Молли. — Не разучишься.       Люциус несколько секунд молчал, потом рассмеялся, хитро глядя на нее. — Ты чуть не стала моей женой, — напомнил он. — Наверняка счастлива, что тебе не приходится тащить на себе весь дом, как бывает, когда мужчина… ни на что не способен? — Наверное, ты чувствуешь опустошенность, когда думаешь, через что ты… прошел, — сказала Молли. — Как если бы все дети разлетелись из гнезда, — притворно вздохнул Люциус. — Но мои дети со мной, так что не знаю… ты мне скажи. — Как если бы любимого человека посадили в Азкабан, — отозвалась Молли. Господи, как же ей этого не хватало! Когда говорят, что в среде аристократов надо следить за словами, просто не знают, как жестко следят за мыслепреступлениями либералы! Даже думать нельзя не так, и за одно слово можно мгновенно быть изгнанным из рядов борцов за свободу. И представить себе нельзя, что в Ордене Феникса кто-то пошутит про неудачный брак, возраст, увечье; нет, консерваторы блюдут свободу слова куда более яростно, и им все равно, что кто будет чувствовать. Не хочешь, чтобы тебя оскорбляли — не оскорбляйся.       Люциус откинулся на спинку своего кресла с выражением глубочайшего удовлетворения. — Шутка затянулась, верно? — уже серьезно сказал он. — Но мой сын собрал нас под одним кровом и за одним столом. — Наши дети лучше нас, Люций, — проговорила миссис Уизли. — Твои сыновья будут защитниками тебе на этом и том свете. — Да будет так, Милли, — Малфой вздохнул. — Наслаждайся праздником.       Невилл пожелал удачи на пути в профессиональном плане, Рон пожелал семейного счастья, чем вызвал мерзкий, по мнению Гермионы, смешок у Панси. — Поттер, — окликнул Драко. — А я желаю тебе счастья. И еще, — тут его взгляд впился в Гермиону. — Могу поклясться тебе чем угодно: ты навсегда моя семья. Нет никого, кого бы я любил так же, как тебя.       Гермиона третий раз за сегодняшний вечер застыла, все мышцы напряглись так, что ей стало больно. Она со страхом взглянула на Люциуса, но тот о чем-то говорил с Рабастаном, отклонившись назад. Гермиона успела заметить выражение лица Сириуса — он тоже знает.