Гарри Поттер и Хранитель магии

      Стихли поздравления, и Сириус принялся за письма. Как много незнакомых имен, думала Гермиона, вслушиваясь. Малефлуа, Малфои, какие-то Поттеры из США — интересно, почему они Гарри не забрали, когда умер Джеймс? Письма от тех, кто не пришел на праздник, но чьи пришли дети, например, Сириус прочитал письмо от Аполлинера Малефлуа, вот, наконец, и послание от ее родителей; как они его писали! Втроем толкались над одним компьютером, переругались вусмерть, но сошлись на чем-то одном, потом Джейн Грейнджер, вспомнив школьные занятия по каллиграфии, аккуратно переписала напечатанный текст на специально заказанный Гермионой дорогой пергамент, а ее муж с золотыми и красными чернилами выписывал первую готическую букву. Гермиона сидела как на иголках, но вроде как письмо не выбилось из общего ряда поздравлений. Люциус поймал ее взгляд и одобрительно кивнул. И вот письмо от деда из Австрии: заблаговременно проинструктированный Сириус не стал называть имени, но Малефлуа и Малфои зааплодировали. — Сейчас будет минутка традиций дома Малфой, — тихо сказала Панси Гермионе на ухо, отклонившись назад. — Плакать разрешается. — Малфой? Он же все равно Поттер, — шепотом ответила Гермиона. — Но он сын лорда Люциуса, — Панси отвернулась и стала смотреть на стену.       На стене появилось размытое изображение, как от старого проектора, оно стало четче, и Гермиона вдруг поняла, что смотрит на Сириуса Блэка, который держит на руках маленького ребенка. Это же Гарри, вдруг поняла она. Блэк подкинул Гарри в воздух, и в тот же миг к нему подскочила рыжеволосая женщина, сердито отчитала и отобрала малыша. Традиция — это показывать воспоминания! О Боже, понятно, почему Паркинсон сказала, что можно плакать. Джеймс Поттер, так похожий на свою фотографию из книги «Взлет и падение темных искусств», точно так же, как Сириус, подкинул Гарри в воздух и поймал, прижал к себе, отвернулся от жены, которая и его принялась ругать за то, что так опасно играет. А если уронишь, что тогда? «Не уроню! — отозвался Джеймс. — Я же ловец, в конце концов. А еще я Сириуса ловил, когда тот с метлы падал, и ничего, не уронил». «Да ему бы уже не повредило, — Лили прищурила яркие глаза. — Джеймс, говорю тебе последний раз: это не работает так, если он будет бояться высоты, значит, будет, ты его так не приучишь!» «Он будет ловцом! — уперся Джеймс. — Ну, загонщиком на крайний случай». Гермиона отвлеклась от изображения — Люциус вдруг протянул руку и погладил Гарри по спине, потом подманил к себе, и Гарри пересел к нему, прижался к его плечу, явно вытирая глаза. Драко вздохнул и сел с другой стороны, взял Гарри за руку.       Воспоминания продолжались. А вот это — явно помнит Люциус: он сидит в Гринготтсе, выбирая какие-то защитные амулеты, потом раздраженно велит убрать и принести другие, пока он ждет, слышит голоса, поворачивается и наблюдает через прозрачную перегородку, как Джеймс о чем-то объясняется с гоблином, а рядом стоит Лили, которая немного неловко, но крепко и уверенно держит на руках закутанного сопящего ребенка. Джеймс замечает, что Люциус на него смотрит, и коротко кивает, отворачивается. Лили переходит так, чтобы Малфой больше не видел ни ее, ни сына. Гарри рассмеялся сквозь слезы и опять закрыл лицо рукой. «Да смотри ты, пропустишь!» — шепнул Драко и — и тут Гермиона снова похолодела — совершенно открыто и не скрываясь поцеловал его в волосы.       Резкий переход — Гарри стоит на табуретке в ателье мадам Малкин, а рядом — ну кто бы мог подумать, Драко Малфой собственной персоной, распинается о том, как по его делам бегают его несчастные родители, а потом они обязательно купят ему гоночную метлу, а еще он попадет в команду, ведь «папа сказал». Гарри отвечает односложно, во все глаза разглядывая собеседника. Люциус тихо рассмеялся, опуская голову, потом снова вскинул взгляд. Первый курс, распределение глазами Драко, знаменитое «Только не Слизерин!», из-за чего покатываются со смеху Теодор и Блейз, а Эймерей, скрестив руки на груди, говорит, что в его время за такое могли поймать, побить и посадить в мусорный контейнер, а декан бы потом еще баллов накинул за то, что отстояли честь факультета. «А фамилиарами у вас тогда динозавры были? — повернулся к нему Гарри. — Эй!» «Это что за гнусный намек? — сладко спросил Люциус, ткнувший его в бок. — Эйм младше меня!» А вот и прогулка в Запретном лесу: Гермиона не знала о том, как именно они там отрабатывали наказание, но теперь у нее от ужаса волосы на голове зашевелились. Она вполне поняла Драко, который заорал и убежал — Малефлуа покатились со смеху, но поведение Драко одобрили: наследник правящей семьи должен спасать свою жизнь любой ценой. Так и надо. А потом лето: Драко сидит за столом в огромном светлом зале, напротив него Нарцисса, во главе стола Люциус, который, как кажется Гермионе, плачет, отодвинув тарелку. Люциус?! — Драко. Я больше. Не. Выдержу, — умоляюще говорит Люциус, отнимая руки от лица. — У меня скоро боггарт сменит форму на тебя, который рассказывает мне про Поттера! Два с половиной месяца каждый день я слышу с утра до ночи только одно: «Поттер, Поттер, Поттер». Хватит. Я больше действительно не могу. У тебя есть другие темы?       Гарри посмотрел на Драко и что-то ехидно ему сказал; Малфой закатил глаза и дернул плечом, а воспоминания сменились.       Увидев Поттера в книжном магазине, Люциус дернулся и свирепо глянул на Драко; гости разразились дружным хохотом. В свете последнего воспоминания было ясно, что Люциуса уже потряхивает от одной фамилии; Гермиона подумала, что тогда ей казалось, будто Люциус с дикой злостью смотрит на них. Нет, не казалось: Люциус был в ярости. Это сейчас воспоминания подтасованы так, что создается впечатление, будто Малфоя взбесило появление Гарри из-за рассказов Драко. Красиво сработано, мысленно признала Гермиона. Если бы ее самой там не было, поверила бы. «Мистер Поттер, — мурлыкнул Люциус из воспоминаний. — Какая встреча…» На этом воспоминание резко оборвалось, и Гермиона глянула на Малфоев почти злорадно: ну да, Люциус не хочет вспоминать позорище.       А вот потом началось интересное: Малфой в больничной палате, привязанный к кровати, а возле него сидит Гарри и роняет слезы на колени — звуков нет, и воспоминание быстро меняется на то, как Люциус и Нарцисса забирают Гарри у Дурслей. Гарри обходит автомобиль, и чернокожий водитель приветливо открывает дверцу. «С днем рождения, мистер Поттер», — холодно говорит Люциус, когда они садятся в лимузин, и утыкается в какую-то папку, а дальше…       А дальше Гермиона хваталась за голову каждый раз, когда Гарри вместе с Драко залезали на крышу главного дома, забирались в пустую конюшню, сбегали в лес, и потом их там разыскивал несчастный Уолден, и тащил назад в мэнор, перекинув Драко через плечо и взяв Гарри под мышку. Появление Сириуса в мэноре: оборванный бродяга со странными, нечеловеческими повадками держит мальчиков под прицелом палочки, Драко, впервые показывает себя как настоящий наследник рода; они сидят в зале и ведут светскую беседу, и Гермиона понимает, что Гарри в роскошной обстановке в рубашке и жилетке выглядит совершенно органично. Почему она сама не переодела его еще на первом курсе? У нее ведь всегда были деньги, она понимала, что Гарри одет плохо. Почему было не подарить ему на Рождество свитер и теплые брюки? Она ведь делала так в магловской школе с одной девочкой из бедной семьи, еще и историю придумала, мол, мы подружки, потому будем ходить в одинаковом, чтобы та приняла и не обиделась. Почему она не поступила так с Гарри? Миссис Уизли дарила ему свитер, к тому же Гарри тогда понятия не имел о приличиях и просто обрадовался бы. Почему в ней так невовремя проснулась стеснительность, ведь она всегда навязывала свою помощь, только вот не тем, кто в ней действительно нуждался.       Рабастан сидит на широких перилах, закинув ногу на ногу, а потом они вчетвером, мальчики, Рабастан и Сириус, сидят в какой-то гостиной и орут «Дементор!», швыряя на ковер игральные карты. Люциус возле громадной карты мира допрашивает Гарри, задавая вопросы то на английском, то на староанглийском, то на немецком, то на латыни. — Ты монстр, — сообщил Сириус, сидевший неподалеку. — Гарри еще ребенок! — Именно, — кивнул Люциус. — Не дегенерат, не поддающийся обучению, а ребенок. Мой долг — вырастить из ребенка полноценного члена общества. — Без латыни полноценности не будет, — закатил глаза Сириус. — Ты знаешь латынь? — Нет! — А я знаю. Вопросы? — Драко не знает латынь, — вдруг нажаловался Гарри не из воспоминаний, посмотрев на Люциуса. — Он только фразы заучил. — Предатель гнусный! — ахнул Драко. — Дуэль после того, как уйдет последний гость! Слышишь, Поттер?       Гарри вдруг занервничал, приподнял голову с плеча Люциуса, посмотрел на Драко; тот успокаивающе прикрыл глаза. Чемпионат мира по квиддичу: Драко и Гарри лежат на земле, и Малфой кричит на Пожирателя, что он урод и чтобы убирался вон, а потом находит их снова Уолден и ведет к Люциусу, который отчитывает обоих. Гермиона перевела дыхание: вот где они были! Они видели преступника! С Турниром помощь идет ото всех: Уолден пишет письма, Люциус находит магозоологов, готовых продать контрабанду. Драко роняет Гарри в проход между партами в кабинете Флитвика — оба начинают весело переталкиваться локтями, Гарри возмущенно шипит, что Драко специально выбирал самые позорные моменты. «Ну не мог же я упустить возможность!» Хвосторога, Святочный бал, Ли, оставшиеся испытания, и вот, наконец, сцена на кладбище. Но никто не показал, как Гарри убил Темного лорда: он просто сидит на развороченной грязной земле, а вокруг него ходят и переговариваются Пожиратели; Рабастан залечивает рану на груди Гарри, озорно сверкая глазами, Люциус весь в черной грязи, задыхаясь, объясняет, какие глупости он совершил: почему не переместился в мэнор? Почему не использовал заклятие? Прощание — Люциус целует Гарри в лоб — и воспоминание снова меняется. Гарри перед Визенгамотом: прищурив глаза, резко говорит, почти чеканит, что действия, предпринятые против него, противоречат положению кодекса о надежде рода. Это воспоминания Эйвери — тот с нескрываемым удовольствием смотрит на происходящее. Нарцисса и Сириус стоят бок о бок в зале суда: неужели Нарцисса Малфой тоже защищала Гарри, спрашивает себя Гермиона. Ответа нет, и снова поворачивается калейдоскоп.       Гарри смотрит на свой телесный Патронус с таким восторгом, что Гермиона чувствует, как начинает улыбаться вместе с ним, и вдруг понимает, что совсем скоро, по воспоминаниям прямо сейчас, он разорвет отношения с Драко. Неужели и это покажут?       Но нет: становится совсем темно, вспыхивают факелы. В ритуальном зале мэнора под страшным гобеленом сидит в своем кресле Люциус Малфой и читает положения кодекса. Перед ним стоят Гарри и Панси, взявшись за руки, рядом Сириус — он свидетельствует. Это помолвка. Наверное, она произошла в одно время с обручением Драко. Гермиона начинает понимать: Гарри начал встречаться с Панси после помолвки, а Панси выбрал для него Драко после того, как его самого обручили. Они не расстались добровольно: Люциус нашел Драко невесту, вот в чем дело. Но Тори младше, потому о свадьбе наследника рода Малфой речи пока не идет, а Гарри даже на несколько месяцев младше Панси, потому они скоро, совсем скоро поженятся. Люциус знает? Или нет? Гарри не держит на него зла — Гарри в этот момент опять уткнулся ему в плечо, не злится он и на Драко. Это естественное положение вещей… как, как она могла ничего не замечать?!       Сцена в беседке: Панси смотрит на Гарри, поджигающего смятую газету, они молчат, но обстановка зимнего свидания кажется Гермионе очень романтичной. Если не знать причин этой встречи. Впрочем, может быть, они действительно поладили, между ними явно симпатия, пусть и не показная влюбленность, но они так гармонично смотрятся рядом.       Гермиона посмотрела на Гарри, тот что-то шепотом говорил Люциусу; Малфой выслушал, потом покачал головой — видимо, Гарри спросил, будет ли какой-то эпизод в воспоминаниях, на что Малфой ответил отказом. В воспоминании появилась гостиная, в которой Гарри в четыре руки экипировали Люциус и Сириус — Гермиона не знала, что этот момент случился сразу после того, как он стал признанным сыном лорда, и потому просто наблюдала за тем, как Гарри, морщась, потирает ухо.       А следом — Гарри за мольбертом, за столом, на полу, в пустой комнате с белыми стенами — Нарцисса позволила ему и Лестрейнджу расписать небольшое помещение в главном доме, когда поняла, что это увлечение у Гарри серьезное, и теперь небольшая полукруглая комната напоминала балкон, выходящий на море: Гарри со своей стороны нарисовал закат, Рабастан — восход. Гермиона рот раскрыла: конечно, она знала, что он рисует, но чтобы так… Целая комната, увешанная картинами, изображающими членов семьи и друзей, вот ее собственный портрет, панорама зимнего Малфой-мэнора, Гарри, перемазанный краской до самых волос, рядом с ним Рабастан, который подсказывает, что лучше сделать. — Я не успел дорисовать ту картину, — негромко сказал Гарри Люциусу. — Но ты уже видел ее, да? — Конечно, но только в воспоминании, — отозвался Малфой. — Если хочешь увидеть того, кто по собственной инициативе взломал твои чары и любезно слил мне воспоминание, взгляни направо.       Гарри укоризненно посмотрел на Драко. — Мне было интересно! — полным праведного возмущения тоном сказал тот, как будто это хоть сколько-то его оправдывало. — Как мы могли не понять? — шепнул Рон Гермионе, не отрывая взгляда от воспоминаний. — Как мы могли быть настолько слепыми? Это же очевидно!       Она и сама не знала. Гермиону вдруг болью пронзила мысль, что Гарри просто боялся сказать им, боялся доверить правду о себе, потому что не ждал от них ничего, кроме осуждения. Они придумывали что-то про Непреложные обеты, про стертую память, шантаж, тайные схемы… Не в Люциусе и его приказах дело, а в них. Гарри не был уверен в своих друзьях, только в Джинни: Джинни ничуть не удивлена, она общается с Ноттом и Эйвери, может перекинуться парой слов даже со страшным Рабастаном. Гермионе стало горько. Гарри заявил, что она его лучшая подруга, только вот знали его не она, а Джинни и Драко Малфой. Правильно сказала Молли Уизли, они те, кто поддержат его, кем бы он ни был, пусть даже и Малфоем, это же не меняет его как человека, только вот сам Гарри в это не верил.       Миллисент Кассандра Прюэтт знала, что всегда может вернуться. Просто захотеть, написать письмо или просто обратиться так, как положено к кому следует — и на следующий же день в Норе появится лорд Эйвери, а раньше лорд Лестрейндж или лорд Малфой, которые за руку выведут ее в мир, который был привычен ей в детстве. Никто и слова не скажет ей, может, будет пара косых взглядов, не более того: Люциус не позволит, хотя сам ядом изойдет. Всегда, какие бы ни были ссоры и споры, Люциус не позволял никому задеть ее. Но качать на руках чужих наследников, которые будут называть ее «тетушка Милли», стать вечной приживалкой в доме одного из лордов, пусть почтенной и обеспеченной, сдаться, показать, что признает — ее решение и вся жизнь были ошибкой? Молли Уизли сцепляла зубы и трудилась усерднее. Годы шли, росли дети — дети получились замечательные, она на них нарадоваться не могла, пока в один момент все не покатилось вниз. Первым стал Перси: он взбунтовался, заявил, что стыдится фамилии, потому что она — символ упадка, бедности и полной деградации. Чарли жил в другой стране, где об Уизли ничего не знали, близнецы… да, близнецы сделали все, чтобы имя «Уизли» стало синонимом для слова «шутник», и это было куда лучше, чем прилепившееся с легкой руки Люциуса «Предатели крови», но потом, и Молли не могла воспринимать это по другому, в спину ударил Билл.       Он сам обратился к тому, от чего отвернулась Молли, не желавшая ни практиковать темную магию, ни стать племенной кобылой для выведения магически сильных наследников. Билл, Билл увел за собой и Джинни: девочка польстилась на перспективу беззаботной и непременно богатой жизни, не желая даже думать о том, что сама себя делает товаром; на такой товар есть спрос, Уилл не прогадал — что, как не брак, поможет укрепить положение возрождающейся семьи? Джинни, дурочка, думает, что старший брат сделал ей великое одолжение, на самом деле он просто с ее помощью уменьшает риски и траты. Но вот и покупатели нашлись: лорд и наследник Эйвери обсудили перспективу выгодной сделки, проконсультировались с Малфоем, с Забини, и теперь Эймерей изображает из себя очарованного джентльмена, а Джинни сияет. Еще бы, представители старых семей умеют пустить пыль в глаза, будешь в раю, пока не прозвучат свадебные клятвы и не закроются двери в супружескую спальню. Отныне станешь принадлежать мужу, и если сама Молли, за которой стоял лорд Прюэтт, даже в браке с лордом или наследником была бы под защитой — не понравится что, пожалуется папе и станет веселой богатой вдовой через неделю, никто даже не выскажет подозрений: зачем посмертно оправдывать идиота, который решил обидеть дочь самого Прюэтта? — то за Джинни нет никого. У Билла положение бастарда, да, уважаемого, и дети его будут жить в почтении, но у него нет реальной силы, такой, какой обладает лорд Эйвери. Молли совсем не знала Эймерея. Отдать собственную дочь в руки непонятно кому, даже если она от нее сама отказалась, Молли Уизли отказывалась наотрез. У нее просто не осталось выхода. Она, как ей казалось, любила своих детей одинаково сильно, но применяла к ним совершенно разные критерии, и если в поведении Джинни она видела глупость, неопытность и нежелание жить своим умом, то решение Рона показалось ей взвешенным и значимым. Никто не посмеет обидеть сестру боевика, особенно если тот будет вхож в дом.       Миллисент Прюэтт, которую Люциус Малфой отказывался называть как-то по-иному, приняла решение.       Курить вышли все. Гарри кивнул Малфою, поймал взгляд Рона, указал глазами на дверь, тронул за руку Панси. По одному студенты покинули зал и встретились внизу лестницы. Критчер с неудовольствием открыл плоский деревянный ящик с разными пачками сигарет, и Гермиона с удивлением увидела, что и Нотт, и Джинни, и Невилл — все выбрали себе, и она тоже взяла. Набросив на плечи мантии и плащи, они всей толпой вышли на площадь Гриммо. Люциус в отсутствие Гарри занял место во главе стола.       Рон ожидал, что их с Гермионой не примут, но рядом с ними тотчас оказалась Джинни, которая взяла обоих под руки и подвела к Гарри и Нотту, которые о чем-то беседовали. Гарри вертел в руках сигарету и никак не решался сунуть ее в рот. — А где Эйм? — спросил Теодор у Джинни. — А он старый, — отозвалась та. — Вместо него позволь представить тебе моего брата. Рональд Уизли. — Рад знакомству, — серьезно ответил Нотт, словно на самом деле никогда прежде Рона не встречал. — Теодор Нотт.       Нотт проводив Джинни укоризненным взглядом, принялся рассказывать о Стражах; Рону было отчаянно неловко, но он старательно поддерживал беседу. Очевидно, что Джинни, уже вошедшая в это общество, решила втащить в него и его, выбрав в качестве жертвы наиболее доброжелательного из всех. Теодор наверняка сделал выводы по его внешнему виду: Уизли заметил быстрый взгляд на косу, на тесьму — Нотт вздохнул и заговорил о воинах.       Джинни потащила Гермиону к Драко, Панси и Забини, прикидывая, что с Забини как раз можно свести Невилла, оба свои яды и ядовитые растения могут часами обсуждать. Гарри встретился с ней за пару дней до праздника, пригласил на прогулку по всем правилам, отпросив у Уилла, и серьезно попросил ее помочь. Естественно, Рон и Гермиона, да и Невилл, будут чувствовать себя неуютно. Со старшими он сам разберется, Люпин, Нимфадора, мистер и миссис Уизли — он найдет, как сгладить ситуацию, но разорваться он не может, поэтому, Джинни, вся надежда только на тебя. Джинни остро чувствовала свою инородность на совершеннолетии Драко, ей было физически плохо от волнения, но спасли Теодор, Эймерей и Панси, причем последняя даже не скрывала, что ее попросил Гарри. Поначалу Джинни стало обидно, но потом она решила, что никто ведь не обязан чувствовать к ней симпатию. Гарри позаботился о ее комфорте как мог, и теперь даже Паркинсон кажется не такой уж и жуткой; страшно представить, как тяжело будет Гермионе и в особенности Рону — Гермиона научилась в какой-то момент своей жизни молчать, и теперь за нее можно было не волноваться. Джинни, которая поначалу так страдала из-за охладевшего отношения к ней братьев и отца, со временем прониклась сочувствием и стала относиться терпимее. Она не понимала, отчаянно не понимала поступка матери, потому что не видела особой любви между ней и отцом, не желала повторять ее судьбу, но и осуждать тоже перестала: это больше не ее жизнь. Теперь она с теплотой вспоминала, что несмотря на бедность, граничащую с нищетой, мама всегда пыталась одеть ее лучше, чем братьев, отмечая, что она девочка. Мама приучила ее к рукоделию, и она же настояла на покупке метлы, когда Джинни выразила желание играть в квиддич. Плохое стало забываться, и Джинни с тоской думала о запрете Уилла переступать порог Норы до совершеннолетия.       Сегодня, увидев мать, Джинни потеряла дар речи. Она не слышала ее пикировки с Люциусом, но отчего-то поняла, что между ними особые отношения. Отец, в костюме выглядевший не хуже тех же французских Малфоев, рядом с ней терялся и казался невидимым. Миллисент, Молли Уизли была гораздо больше Прюэтт, чем Билл и она сама вместе взятые, и Джинни заробела перед матерью. Особенно когда ту громогласно назвал тетей Рабастан Лестрейндж, а та, ответив ему абсолютно зеркальной усмешкой, велела племяннику вспомнить, где в доме Блэков находится рояль.       Джинни курила на улице, дрожа от холода, и боялась вернуться в дом. Гермиона достает Панси, ну что ж, так ей и надо, пусть развлекает лучшую подругу своего будущего мужа; Невилл… так, вот и Невилл, он о чем-то беседует с Забини, и Джинни не удивится, если о каких-то особо мерзких ядовитых травах, как она и предполагала. Нотт читает лекцию Рону — все при деле. Она несколько напряглась, когда увидела Гарри с Теодором, но у тех все вроде мирно, ну и хорошо, значит, Гарри отошел и больше так не переживает. Скоро надо вернуться. Джинни вспомнила тоскливый взгляд Молли в свою сторону и поежилась: на миг слетела царственное отрешенное выражение лица Молли, так несвойственное ей, непривычное для Джинни, но органичное рядом с сопровождавшим ее лордом Эйвери.       Рон ее поразил: уж от кого, а от него она точно не ждала интереса к истории. Когда-нибудь он расскажет ей, что ехидный вампир из парикмахерской с чудным прозвищем Скабиор и сурьмой на веках изменил его жизнь, разделив на до и после. Но пока она не знала и строила предположения, одно фантастичнее другого.       На ступеньках появился Рабастан, зябко торопливо застегивая камзол, и сообщил, что скоро появится леди, поэтому можно забыть гнусные магловские пристрастия и вернуться в дом, как нормальные приличные маги. Рон проводил взглядом хлестнувшую по воздуху длинную косу Лестрейнджа. Вот он — точно воин. Может, обратиться к нему? Они ведь родственники. Он посмотрел на Джинни и постарался подойти к ней, когда они возвращались обратно. Джинни точно знает намного больше: он едва узнал ее сегодня, когда увидел, хотя она переменилась уже в Хогвартсе. Флер заплетала ей косы все сложнее с каждым разом, повторяя, что истинную длину волос должны знать только мать и супруг, а все остальные, если видят леди в таком распущенном виде, должны быть немедленно казнены. «Ты сама как ходила на Турнире», — проворчала Джинни. Флер вместо ответа перекинула косу со спины на грудь, и она была явно длиннее, чем могла бы отрасти за прошедшее с Турнира время. Джинни подумала тогда, что Молли Уизли никогда не появлялась без пучка, пусть немного неаккуратного, но тем не менее, она сама не могла бы сказать, какой длины волосы у матери. Рон никогда бы не предположил, что Джинни может быть такой… пугающей, как иногда бывает мама. Яркое зеленое платье с контрастным корсажем, как модно было в последнем сезоне, превращало ее в девушку с колдографий в Ведьмополитене. Эймерей Эйвери, даром что наследник лорда, рядом с ней казался несколько незаметным.       Они вернулись, но не в зал, из которого уходили, а в другой: один из слуг, как непонятно сказал Гарри, «из замка», указал нужный проход в старую гостиную. Гостей явно стало меньше: исчезли мадам Забини, старший Нотт, Гринграссы, остались только Дафна и Астория, отец Панси тоже ушел. Джинни огляделась — стулья и кресла расставлены так, словно будет представление; и правда, в углу домовики снимают тяжелый бархат с черного рояля. — Иди сюда, — позвал ее Эймерей и сел с самого края. Джинни хотела позвать с собой Гермиону, ей было немного неловко от знаков внимания Эйвери, особенно когда она вспоминала, что ему тридцать семь, с подругой она точно чувствовала бы себя более уверенно, но не успела и теперь сидела между Эймереем и его отцом, неестественно выпрямив напряженную спину.