Гарри Поттер и Хранитель магии

      Миллисент Прюэтт загнала подальше возмутившуюся от ее намерений Молли Уизли и приблизилась к лорду Эйвери. Дети курили на улице, и теперь никто не мог помешать их беседе. Лорд почтительно встал, когда она подошла; Молли спиной почувствовала пристальный взгляд Люциуса в спину. Из всех людей из так называемой прошлой жизни, Эйвери был самым прямолинейным и честным и, пожалуй, с ним ей, бунтарке чуть ли не с первых шагов, было куда проще, чем с остальными. С непонятной, невнятной тоской Молли замечала, как он стар.       Эймерей был единственным ребенком лорда Эйвери и рожденным больше из обязательств, чем из любви. Розье, юная и цветущая, становиться матерью не хотела: поначалу ей нравился приставший ей образ героини из «Красавицы и чудовища», ставшей женой воина с тяжелым характером вопреки воле родителей. Она была уверена в своей власти над ним, но когда наследник был рожден, лорд словно забыл о семье. Леди Эйвери скучала и от скуки учила способного и не по годам развитого ребенка, давала ему палочку едва ли не с трех лет, а когда няньки твердили наперебой, что так нельзя, криком велела им молчать. Девочек в семье Розье учили дома, они никогда не ходили в школу. Эймерей не держал зла на покойную мать за то, что та буквально сломала ему жизнь, в детском возрасте заставив перенапрячь магические потоки слишком сильными заклинаниями. Жизнь ему теперь была отмерена короткая, лет восемьдесят в лучшем случае, и половину он уже прошел. Когда леди Эйвери заявила о том, что ее сын будет учиться вместе со старшекурсниками, никто даже не задавал вопросов, речи не шло о возражениях: вдруг ребенок проклят, и ему отмерена короткая жизнь, тогда не стоит терять времени. Разве нормальная мать из прихоти и желания вырастить гения пойдет на то, чтобы сознательно сократить жизнь своего ребенка в два, а то и в три раза? Когда лорд Эйвери вернулся с континента, Эймерей уже переступил ту черту, за которой исправить нанесенный его здоровью ущерб стало невозможно. Леди Эйвери умерла до того, как ее муж объяснил ей, какое чудовищное преступление она совершила, решив таким образом привлечь внимание к себе. Эймерей смирился с мыслью о непродолжительности своих лет и практически не тяготился этим, выглядел он пока молодо, как все маги, но целитель Сметвик сказал, что видит в его теле возрастные изменения, он будет стареть как магл; пока что зелья помогают, ему не дать и тридцати, но процесс старения может начаться резко. Следовало задуматься о наследниках, и так время безнадежно упущено из-за Азкабана, упрямства Эймерея и его здоровья. Но никто, кроме самого Эйма, лорда Эйвери и Сметвика не знал о его состоянии, Люциус и прочие, учившиеся с ним вместе, просто предполагали, что он проживет меньше, но не подозревали, насколько. У магов запас прочности куда выше, чем у маглов; первые сто лет смерть воспринимается ими как что-то, что случается с другими, как бывает у магловских детей. Впрочем, все это прореженное войной поколение слишком рано избавилось от иллюзий.       Отпираться Эйвери не стал и на предположение о намерениях женить своего сына на Джинни согласно кивнул. Молли знала, о чем он думает: «Ты все равно не имеешь права голоса, но из уважения к твоему отцу я дам тебе ответы на вопросы». Это было унизительно, но у нее была цель, она хотела уберечь дочь; ей самой это не под силу, как и Артуру, но оставить ее одну она не может. — Джинни станет прекрасной женой и принесет благословение в твою семью, — проговорила она; лорд Эйвери чуть наклонил голову, и седая коса съехала с его плеча на спину. — Твой сын занимается делами рода — истинный наследник.       Это был болезненный и довольно подлый удар: Эймерей — единственный из шести последних поколений Эйвери, кто отрекся от пути воина. Лорд Эйвери стар, и нет ничего хуже для лорда древней семьи, чем утрата передающегося из поколение в поколение мастерства. Миллисент выжидала: насколько она помнила, для нее Эйвери всегда был довольно предсказуем. — Я бы привел твою семью как пример, где потомок воинов сменил род деятельности, но не стану, ведь лучше ему не подражать, — отозвался Эйвери. Разозлился.       Отлично. — Но мой старший сын возрождает род Прюэтт, как и положено, а младший избрал стезю своих предков по линии отца, — невозмутимо проговорила она. — Как и должно быть. Род Прюэтт древнее. А Рональда вдохновляет история Эдвина Уизли.       Эйвери посмотрел на нее все еще раздраженно, но уже с интересом: Рон — родственник его будущей невестки, да, он Уизли, а их репутация их опережает, но Артур и его отец — лишь два поколения, а лорды старых семей мыслят куда более глобально.       Придется что-то делать с Артуром, недовольно подумал Эйвери, а все инициативы требуют денег, это аксиома. Он просто не может позволить, чтобы Артур теперь хоть как-то бросался в глаза, о поведении позаботится Миллисент, он не сомневался, но надо что-то делать и с финансовой стороной вопроса: Уизли - синоним нищеты, и бороться с этим придется трудно. Эйвери не были богачами. Состояние Розье таяло, помощь Люциуса лорд бы никогда не принял, потому что оказаться у него в должниках еще хуже, чем у гоблинов. На стороне Эйвери всегда была магическая сила, но либеральные законы, принятые после войны, несколько уравняли всех волшебников, исключив право сильного. Конечно, сам он еще внушал трепет одним своим появлением, но он чувствовал, что его эпоха прошла. Умерли Абрахас, Рольф Лестрейндж, Волдеморт, Прюэтт, а он задержался и остался последним из целого поколения великих и страшных магов. Теперь новое время: в нем господствуют такие, как Малфой и Забини — власть явная и тайная, что идут рука об руку. Тандем Люциуса и мадам Забини, пожалуй, наиболее влиятельная сила сейчас. Рудольфус… лорд Эйвери не был уверен, что Руди прижился бы в этом изменившемся мире. И он, и Беллатрикс слишком разрушительны для того, чтобы им было место в уплотнившемся мире.       Эйвери не знал точно, Люциус не посвящал его в детали, но лорд не исключал, что Поттер был его бастардом от Беллатрикс: какие-то слухи ходили среди знакомых из Восточной Европы, да и сходство с Блэками слишком очевидно, конечно, может, возродилась порода, но вряд ли. Ему было все равно: вассал, бастард, приемный сын, раз Люциус назвал Гарольда сыном, значит, он для Эйвери теперь сын Люциуса, и никак иначе. Малфой отчаянно пытается цепляться за древние традиции, это похвально, но сам Эйвери этого уже не делал: переболел, оставшись в одиночестве без тех, с кем мог говорить на равных. Эймерей рассказал ему о том, что возродилось на кладбище, и он был рад, что Волдеморт остался для него прежним образом. Тот голем из котла, который показал ему в Омуте памяти Эймерей, не имел ничего общего с его другом. Люциус Малфой понимал это не хуже него. Он достиг власти большей, чем была у его предков, не задействуя своих вассалов, но отказывался признать, что мир изменился. Он — последний луч заходящего солнца великой эпохи истинных рыцарей; но в нем самом уже нет ее духа, ее благородства. Последний сюзерен… — Как ужасно быть последним из кого-то, — проговорил лорд Эйвери, глядя на Молли Уизли; мысли его были далеко. Иногда лорд готов был пасть под осознанием одного: он устал, он безмерно устал. — Ты всегда поступал правильно, — сказала Молли, коснувшись его руки. — Все вокруг тебя совершали ошибки, но не ты. — Это хуже всего, — отозвался Эйвери. — Я не ошибался, но это ничего не изменило, ничего не исправило.       Миллисент Прюэтт проживает нищенскую жизнь, и вряд ли годы ее дойдут до двухсот, как было в дни величия ее рода. Лестрейнджей продолжит сумасшедший; как ни любил Эйвери Рабастана, он видел, что тот все глубже уходит в свой придуманный мир. Блэки… у них есть шанс, но после возрождения семья не становится прежней. Блэки никогда не станут столь же великими, как прежде, их удел — быть младшей семьей Малфоев или Поттеров, которые теперь тоже совсем другие. Конечно, Гарольд, воспитанный Люциусом, Эйвери импонировал: Авада Кедавра против дементоров в юном возрасте, участие в Турнире и практически победа в нем, четкие жизненные устремления… Но Эйвери помнил Чарльза. Порода измельчала уже на Джеймсе, но Чарльз и его двоюродный брат, искавший бессмертия, вот уж кто был во много раз взрывоопаснее тех же Блэков. Поттеры не зависели ни от чьего мнения, могли с одинаковым безразличием отвернуться от Гриндевальда, Дамблдора, Министерства, магловского короля… впрочем, с королем отдельная история. Братья Поттер в юности воевали против Гитлера, отвергли королевские награды, Чарльз после официального приглашения не явился во дворец, а когда король прибыл в Африку, где сражался его двоюродный брат, тот сказал, что присутствие монарха усложняет и без того непростую ситуацию. Поттеры объявили своим личным врагом главу Аненербе и для своей борьбы ударили по рукам с тем, кого презирали, пожалуй, сильнее всех — с Абрахасом Малфоем. Блэки в знак солидарности с Поттерами отдали Чарльзу в жены красавицу Дорею Блэк, и Абрахас обручил их, подтверждая, что Блэки, Малфои и Поттеры не пойдут друг против друга, по крайней мере в этом поколении. Эйвери не участвовал в войне, не выступил против Геллерта или на его стороне. Они все были безбожно юны тогда, в годы мировой войны, и он решил, что не совершит ошибки, не примет сторону. Поттеры и Орион Блэк выбрали, Абрахас… черт его знает, на чьей он был стороне. Кто бы ни победил, он оказался бы с победителем. Лестрейндж был за Геллерта, но ему было недостаточно лет, чтобы пойти на войну. Когда к ним троим присоединился совсем юный Том Реддл, война закончилась, разве кто-то примет сторону проигравшего? Абрахас поставил на Тома, за ним и Рольф, и проиграли своих детей, а Эйвери… он не сделал ошибки. Он уехал на континент и в Британии появлялся набегами, снова не избрав сторону. Зато это сделал его сын. Считается ли это его ошибкой, или все же ее совершил один Эймерей? — Ты жив, — Миллисент немного наклонила голову. — Ты женишь своего сына и возьмешь на руки внуков, научишь их тому, что знаешь сам, и сделаешь так, чтобы они прожили лучшую жизнь, чем была у тебя.       «Мои дети отвернулись от меня», — повисло в воздухе. Молли не озвучила, но Эйвери услышал и без слов. — Рядом с вековыми деревьями у бурной реки стоит каменный дом, — проговорил старый лорд. — В доме большое окно, над которым висит щит с грифоном. Огонь горит вокруг алтаря, и благословлена река, и девушка, что сидит у окна, поет песню на чужом языке.       Миллисент Прюэтт до боли сжала зубы и стиснула руку так, что занемели пальцы. Она помнила вечера в отцовском доме: Эйвери приходил к нему, они садились в кабинете и говорили об охоте и том, что творит Рудольфус. Лестрейндж не допускал Прюэттов к воспитанию своих наследников, несмотря на то, что их мать в девичестве Прюэтт, но Молли все равно слушала, какие советы через лорда Эйвери передает отец. Руди был младше ее на год, но Миллисент, или Сандра, как звал ее отец, знала, что ее все равно за него никогда не выдадут, потому что «уж лучше Малфой, а если Абрахас еще пару братьев с сестрами поженит, неизвестно, что у них вообще родится». Малфой так Малфой, Сандра Прюэтт его не знает, но говорят, отец говорит, что у него в поместье белый дворец с витражными картинами, гиппогрифы и целый свой лес. Но Люциус еще маленький, он даже говорит плохо, и Абрахас ни разу не выводил его в свет, нет его портретов, только лорд Эйвери говорил, что он в малфоевскую породу. Сандра видела Абрахаса, значит, Люциус тоже высокий, худой, с шелковыми белыми волосами. Впрочем, думать об этом рано, а пока… спой нам, Сандра.       У Прюэттов часто чудные голоса; Фабиан и Гидеон, когда подросли, на два голоса пели старинные баллады на радость гостям, да и сама Миллисент, Сандра, часто пела двум лордам песню о девушке из рода Прюэтт, что стала спасением после зверств инквизиции. Это она зажгла огонь вокруг алтаря и пела песню, сидя под щитом с оскаленным грифоном, ворожила открыто и не таясь, чем показала, что не боится инквизиторов. — Спой нам, Сандра.       Ей показалось на миг, что она слышит голос отца. Не стал ли ее бунт и побег из дома тем, что сломило старого Прюэтта? — Спой. Рабастан подыграет тебе.       Расселись гости в гостиной, Рабастан, озираясь, прошел к роялю, снова растерянно огляделся. Молли вдруг заметила взгляд мужа, устремленный на нее, он сидел у дверей, почему-то не решаясь пройти ближе, но она мысленно отмахнулась: все внутри уже наполнилось музыкой. О, как она любила петь! Дети засыпали под колыбельные и баллады, слушали истории сказочных рыцарей… Она уже хотела выйти и встать у рояля, как вдруг вскочил Сириус и встал у камина, с другой стороны подошел Драко. Камин вспыхнул изумрудным пламенем, и из него выступила Нарцисса Малфой.       Молли давно не видела ее, до этого она появлялась в Косом переулке и Министерстве только с Люциусом, прячась за его плечом или за вуалью, и Уизли поразилась переменам. Нарцисса была усталой, словно болела. Даже когда беременность проходит тяжело — у Молли и самой разное случалось — не бывает такого вида, здесь явно что-то еще. Сириус и Драко бережно подвели ее и усадили в кресло рядом с Люциусом, Гарри мгновенно подскочил, за ним к Нарциссе подошла и Панси. Молли ждала теплого и сердечного поздравления, но Нарцисса тихо проговорила какую-то отчаянную банальность и повернулась к Люциусу, словно прося его сделать так, чтобы все от нее отошли; он взял ее ладонь и поднес к губам, нежно поцеловал пальцы и вскинул взгляд на Лестрейнджа. — Что споем, тетя? — вывел Молли из задумчивости вопрос Рабастана. Она повернула голову к нему, словно впервые видя. — Ты знаешь «Великую любовь»? — спросила она рассеянно. — Ее лучше играть в четыре руки, — отозвался Лестрейндж и глянул на гостей. Молли знала, кто может помочь.       Уильям сел вторым за рояль и покосился на Лестрейнджа, поджал губы, но ничего не сказал. Рабастан повернул голову, поймал его взгляд и кивнул — им надо было вступить одновременно. Когда-то давно, когда Билл только начал выражать свои привязанности и стремления, Молли Уизли подумала, что будет замечательно научить детей музыке. Старое пианино приходилось реанимировать Репаро перед каждым занятием, но Чарли вполне сносно мог сыграть пару вальсов, а Билл втянулся настолько, что даже в Хогвартсе потом самостоятельно продолжал занятия, а поводом для самой большой ссоры с родителями стала продажа любимого инструмента. Молли не знала, но Билл, съехав и сняв крошечную магловскую конуру под самой крышей — хорошо еще, никто не знал в банке, как он живет — первым делом поставил туда пианино и, набросив Полог тишины, все равно нет никакого электричества, играл ночами.       С Рабастаном они играли практически идеально, впрочем, никому не было дела до их игры: в гостиной старинного дома Блэк на французском языке пела о великой любви Миллисент Кассандра Прюэтт, Сандра, последняя дочь Матери матерей.       Артур Уизли всегда знал, с кем имеет дело. Он прекрасно понимал, что это за семья, и кто такой Прюэтт, с которым не решился бы связываться даже лорд Лестрейндж, но за него были Фабиан и Гидеон, а еще сама Молли, единственный, пожалуй, человек, который мог бы заставить лорда Прюэтта замолчать. Все были против: его родители — как же, связался с темной ведьмой, дочкой самого Прюэтта, ее отец — Сандра, ты что, с ума сошла? За предателя крови пойти решила? Рудольфус, Люциус, Альфард Блэк — выбирай любого, захочешь чего-то экзотического — есть Константин Носферату, не нравятся ровесники — выбери хоть Абрахаса или Рольфа, и еще посмотрим, посмеют ли они отказаться. Гидеон и Фабиан, скрывавшие дружбу с Артуром в течение шести лет, подсказали вариант, который поставит точку на всех препятствиях, и директор, воспользовавшись старинным, почти забытым правилом, поженил уже совершеннолетних Миллисент Прюэтт и Артура Уизли прямо в школе.       От них отвернулись все. Вчерашнего студента, опасаясь гнева лорда Прюэтта, никто не брал на работу. Фабиан и Гидеон помогли снова: они устроились в аврорат и всю ненавистную им бумажную волокиту свалили на Артура, деля две солидные аврорские зарплаты на троих. Артур вел всю документацию Ордена Феникса, писал аналитику для Дамблдора, пытался разгадать тайны лордов: почему Трэверс выступает на стороне Волдеморта в деле с «Пророком», если платит ему за это Абрахас, Абрахас ничего не делает просто так? Почему лорд Лестрейндж покидал страну четырежды за последний месяц? Где пропадает Эйвери? Молли, уже беременная Уиллом, обустраивала дышащую на ладан развалюху, которую удалось выгрызть Гидеону на торгах. Никто не хотел продавать самоубийце, посмевшему пойти против воли Прюэтта, даже сарай, пришлось Гидеону оформлять сделку на себя и потом перепродавать Артуру. Смерть Прюэтта, по слухам, не обошедшаяся без вмешательства гильдии убийц, ну, а кто еще мог совладать с ним, позволила Артуру устроиться в Министерство на должность младшего секретаря, но момент был упущен: он стал самым старшим среди коллег, все знали, что несколько лет он вообще нигде не работал. Фабиан и Гидеон отказались от своей денежной доли наследства в пользу сестры, все равно та не могла претендовать на недвижимость и семейные артефакты, но денег у Прюэтта было немного: после смерти супруги, которая и принесла капитал в семью, он и его дети жили на имевшиеся средства. Артур на службе выбивался из сил, но все равно не получал повышения, в то время как те, кто поначалу работал с ним, шли в гору, хотя объективно трудились меньше. Но заглянет лорд Эйвери за формальным разрешением на какой-нибудь ритуал, который призван отвести глаза от чего-то явно более масштабного и запрещенного, заметит в толпе стажеров и новичков своего четвероюродного племянника, и на следующей неделе тот уже перебирается в кабинет побольше, где народу поменьше; появится Малфой, отец или сын, все равно, чтобы подписать какой-то очередной проект министерства, из-за которого министр будет казаться еще большим идиотом, чем есть на самом деле, — Артур был уверен, что Малфои только ради смеха с министерством и сотрудничают, действующий министр и так целиком и полностью зависит от их мнения, но Малфои продолжают таскать его на перерезания ленточек — бросит небрежно, что его не устраивает перо, которое ему преподнесли, или поклон, с которым ему это перо преподнесли, или стул, который предложили, или почему у вас так жарко или холодно, и тот, кто быстрее исполнит прихоть сиятельного лорда, получит внимательный взгляд, полуулыбку и вопрос: «Ваше имя, юноша?» и тоже скоро исчезнет и появится на новой, более престижной должности. Артур так вести себя просто не мог, хотя чувствовал на себе предвкушающие взгляды: от него ждали подхалимства. Он даже был уверен, что его одарили бы сильнее, чем прочих; просто в качестве благодарности за чувство триумфа, да и ставки наверняка сделаны.       Подняться помогло падение Волдеморта: все те, кто скалились ему в спину, вдруг зашатались вместе со своими покровителями. «Ежедневный пророк» каждое утро бил по новой: Эйвери взяли! Люциус под следствием! Лестрейнджи в Азкабане! Все знали, кто кому покровительствует, потому Артур, не связанный с аристократами ничем, кроме взаимного презрения, вдруг стал тем, кому можно доверить хотя бы документы донести, а то ведь младшего Эйвери отпустили только потому, что кто-то нес свидетельство, да не донес до другого этажа, в результате недостаток улик, и Эймерей падает из клетки в объятия отца и рыдает от счастья и чувства свободы.       Жизнь немного наладилась. Отмечать повышение Артура и однозначный выход из нищеты готовились все вместе, всей семьей собравшись за одним столом: ждали только Фабиана с Гидеоном, а дождались письма, где Артура звали на опознание; даже не Молли, слишком уж изуродованы тела. Долохов на суде заявил, что был один, а когда ему возразили, что один человек просто не в состоянии совершить такое, усмехнулся и предложил дать ему палочку, чтобы он продемонстрировал.       Со смертью Фабиана и Гидеона исчез волшебный каменный дом, тот самый, из песни, закрылись ячейки в Гринготтсе с артефактами, которые можно было бы продать: Артуру даже хоронить близнецов пришлось на свои деньги, которых и так не было. Он влез в долги — не все еще соглашались одолжить, ведь времена непредсказуемые, а Уизли… неплатежеспособны. Повышение не покрывало расходы, все больше требовалось детям; Молли выбивалась из сил, и он не мог не укорять себя, когда глядел на нее: не такую жизнь он ей обещал, совсем не такую.       А тут начали выходить из Азкабана Пожиратели. Первым стал Эймерей, которого Артур случайно встретил в коридоре и замер, как громом пораженный. Ничуть не отличающийся от себя прошлого, Эйвери в новой мантии стоял возле лифтов и разворачивал еще трясущимися после месяца с дементорами пальцами какую-то конфету: он еще несколько лет зависел от шоколада так, как алкоголики не зависят от водки. Он смерил Артура брезгливым взглядом и отвернулся. Затем появился Люциус, пронесся зимним смерчем по темным коридорам прямиком в кабинет исполняющего обязанности, замер на миг перед дверью, приняв вид скорбный и растерянный и сбросив бесценную мантию с белым мехом и алмазными пуговицами на руки какому-то секретарю, под роскошной одеждой обнаружился самый простой камзол, какой только можно представить, возможно, даже не принадлежащий Люциусу, и стало ясно, что министры меняются, а Малфои и их положение за левым плечом власти остается.       Никто не желал неприятностей, потому Артура назначили ответственным за проверки домов реабилитирующихся аристократов. С протоколом в руках Артур появлялся в роскошных особняках среди ночи, поднимал всех обитателей — так надо, так необходимо, но бывшие Пожиратели, едва набросив халаты и задвинув за спины детей — ни дать ни взять хищники на облаве — шипели им: «Запомни, запомни эту фамилию: Уизли. Знай, с кем имеешь дело!» Конечно, появились какие-то деньги, да и траты стали совсем уж мизерными: Молли привыкла жить в бедности и не тяготилась более своим положением. За то, чтобы взять на себя всю ненависть униженной аристократии, Министерство платило довольно щедро, но когда Рону исполнилось десять, Люциус все же сумел пробиться в Попечительский совет Хогвартса. Проверки стали реже, потом совсем сошли на нет. История с Питером Петтигрю пошатнула репутацию. Потом — гром среди ясного неба: возвращение Темного лорда, снова собрался Орден Феникса. Артур вновь взвалил на себя аналитику, и только спустя много месяцев, когда уже был избран новый министр, понял, что проиграл. Они проиграли, причем противник не то что на войну не явился, он даже не существовал. Пока они грозно бряцали оружием, глядя на восток, через север в обход вел своих Люциус Малфой: они с Молли звали Гарри погостить, чтобы избавить от родственников, а Малфой пригласил его в свой дом навсегда, они дарили ему подарки, как своим детям, а Малфой — как своему ребенку, что однозначно более весомо, они считали, что Гарри им как сын, а Люциус сделал его своим сыном. Накормил, одел, дал свое место и воспитал — ведь эта рассудительность, манера говорить по пунктам, даже привычка немного наклонять голову, выслушивая ответ, — это все малфоевское; манеры за столом, обращение к Андромеде, желание стать артефактором и целителем, твердое намерение поступать на континент, дополнительные занятия — разве мог ребенок сам договориться обо всем, распланировать, взять себе репетиторов, решиться сменить предметы, пойти на руны? Нет, за ним стоял взрослый, который разбирается в образовании, подсказал, что Гарри необходимо, свел с нужными людьми, когда понадобилось, сам научил. Люциус просто не оставил Гарри с его проблемами один на один, не стал ждать, пока кто-то сам вместо него поможет, потому и победил.       Но ему этого показалось мало, и он забрал Уилла, а тот увел за собой Джинни. Артур был против брака Уильяма с Делакур не только потому, что она француженка и полувейла, она из младшей семьи могущественного рода Делакруа, а те тесно связаны с Малфоями: говорят, много лет назад Люциус проводил ритуал, который позволил Делакруа родить или получить наследника. Ни один из подобных обрядов не был безобидным, и хорошо, если в жертву приносили не человека. Вейлы — не люди, у них другая мораль; французы не видели ничего предосудительного в том, чтобы полукровки рождались от магических существ, у них даже не было подобного термина, были разные расы: раса вейл, раса гоблинов, раса великанов, раса вампиров, раса магов — все они составляли народы магической державы. Англия же равняла их с животными: магические существа — это кентавры, гоблины, вейлы, оборотни, русалки, вампиры, гиппогрифы, фестралы, домовики… Убийство полувейлы или полувампира не считалось убийством, лишь нанесением ущерба; женитьба на оборотне — не брачный договор, а договор о владении. Континенталы презрительно говорили, что англичане считают вассалитет неприемлемым, а рабство — вполне. Люциус предлагал сломать устоявшуюся в Англии систему, принять европейские порядки, и первым, кто пошел на это открыто и не таясь, стал сын Артура Уизли. Он породнился с Делакруа, которые, Артур был в этом уверен, и лоббировали закон об изменении классификации. За законом следует перемена в жизни — сам Артур теперь будет вынужден поддержать Люциуса, потому что он не может позволить, чтобы его внуков считали животными.       Артур смотрел на свою жену и с горечью понимал, что вот теперь она на своем месте, среди своих. Дом Блэков, последний Лестрейндж за роялем, и лорды слушают чарующий голос Миллисент Прюэтт. Он не смог, он не справился. Он несколько дней наблюдал за тем, как Молли, наконец оживившись, хлопочет над нарядом, как перерывает ткани и старые мантии, пробует сделать прическу, и понимал, что она всегда стремилась к такой жизни, она хотела ее, и только он ее от нее отделял. Если бы она испугалась тогда, послушалась отца, вышла бы за кого-то из лордов, и не Нора была бы ее домом, а каменный дом-крепость Прюэттов или какой-нибудь замок. Он слышал однажды магловское выражение: ад — это упущенные возможности, и теперь Молли в аду. В аду! Джинни под руку с Эймереем Эйвери, рядом с Роном Теодор Нотт.       Если она захочет уйти, он ее отпустит, решил про себя Артур, когда песня кончилась, и грянули аплодисменты. Рабастан и Уилл поцеловали Молли руку и проводили ее к креслу. Гарри Поттер, мальчик, которого, как он думал, они знают наизусть, что-то сказал Люциусу, заглянув ему в лицо, получил ответ и рассмеялся, показывая Уизли, что тот вообще не понимал, кто гостит в его доме. Да, Гарри говорил, что ему плохо у маглов, он этого не скрывал, но он не просил его забрать, вот Артур и думал, что те просто строгие; неужели он просил о помощи Люциуса? Почему его?       Он не просил, вдруг понял он. Просто Люциус, услышав, а может, поняв без слов, что какому-то магу плохо у маглов, не прошел мимо. Можно считать это шовинизмом, но ведь он помог. И Гарри все равно, по какой причине он это сделал.       Артур выскользнул из комнаты и добрел до камина. Как он и думал, его исчезновения никто не заметил.