Гарри Поттер и Хранитель магии

      Рон и Гермиона остались в доме на площади Гриммо, когда под утро все прочие гости разошлись. Драко и Сириус остались в гостиной: у Драко была внушающая Люциусу ужас привычка после праздников есть заветрившиеся и остывшие блюда едва ли не руками, даже не перекладывая в тарелку, Сириус ему с радостью помогал, повторяя при этом, что даже в Малфое при желании можно найти человека. Они доливали в бокалы остатки алкоголя и разговаривали обо всем на свете, в такие часы даже не ссорились, приходя в удивительную гармонию. Гарри как-то оказался на их посиделках, заявил, что даже для него это слишком, передернулся и покинул их, раздумывая, как странно порой выражаются приступы бунтарства.       Гарри показал друзьям, где находятся гостевые комнаты, потом — где дверь в его собственную, и спустя несколько минут они уже сидели в бывшей спальне Регулуса на огромной кровати над колодой карт: им было о чем поговорить друг с другом. — Да уж, вот такого праздника я точно не ожидал, — протянул Рон и усмехнулся, покрутил головой. — Удивил так удивил, Гарри. — Я же не мог сказать, вы бы не так поняли, — пожал плечами Гарри. — Проще показать. И воспоминания все объяснили. Я даже удивился, что вы так отреагировали. Ожидал худшего, — он тихо рассмеялся, вызвав у Гермионы новый приступ жгучего стыда. Что ж они за друзья такие? Гарри как будто не понимает, что своими словами сейчас просто убивает. — А… ну… — Давай, Рон, спрашивай, — закатил глаза Гарри. — Малфой ведь твой брат, получается, — осторожно проговорил Рон. — Ну да, — ответил Гарри и кивнул. — Да. — А…? — А я на нем не женюсь, знаешь ли, — отозвался Гарри. — И знаешь, странно, в магическом мире к инцесту другое отношение. Конечно, меня тошнит, когда Драко шутит, что отец с Нарциссой должны Абеларду жену родить, но Абрахас Малфой женился на дочери своей сестры-близнеца, как только ей исполнилось семнадцать, другой кандидат на ее руку тоже ее родственник из Малефлуа, пусть и дальний. Орион Блэк взял в жены двоюродную сестру, Друэлла Розье, мать Нарциссы, жена Сигнуса Блэка — Блэк по матери. Родители Невилла — кузены, им даже фамилию не пришлось менять. Вообще без инцеста у нас только Рабастан, но как мы все видим, это ему не помогло. — И как ты? — спросила Гермиона напряженно. — Нормально, — осторожно проговорил Гарри и улыбнулся. — Хорошо, Мио. Они ведь все рядом, и отец, и Нарцисса. Драко тоже — вы слышали, что он сказал.       Гермиона сжала губы: Драко сказал то, что Гарри хотел услышать. С одной стороны, не поймешь, искренне он говорил или нет, с некоторых пор его стало практически невозможно прочесть — все его эмоции выражались как-то неправильно, лицо казалось совершенно неэмоциональным, как будто он всегда под действием успокоительного. С другой — не было причин ему не верить, он ведь на самом деле рядом с ним много лет и всегда его поддерживал. К тому же Гермионе не раз казалось, что Драко пытается быть хуже, чем есть на самом деле. Такое чувство, что он видит в мерзком поведении внутреннюю силу и всячески пытается продемонстрировать, что ею обладает. — Расскажи нам, — попросила Гермиона, укладываясь на бок и подтягивая под голову подушку. — С самого начала. Из воспоминаний я поняла, что с Драко ты познакомился в Косом в день покупок еще до поезда и распределения, а мистер… лорд… — Ты моя подруга, можешь за глаза называть его по имени, — вмешался Гарри. — Не могу, — рассмеялась Гермиона. — Он же министр. Так странно сидеть за одним столом с министром, когда у папы в гостях был министр обороны, меня оставили в комнате с его дочерью, и мы с ней подрались, а за стол меня не пустили, хотя мне было интересно. Мистер Малфой — так можно? — Да, но если будешь так говорить с другими, все решат, что ты говоришь про Драко. Гермиона, ты дралась с дочкой министра обороны?! — Ни с кем я о Малфоях не говорю. И мне было пять лет. Так вот, мистер Малфой появился на втором курсе, перед вторым курсом. Как ты с ним встретился? Это он нашел тебя после того, как ты помог ему, когда он… упал? Или ты с ним сам связался? Как ты появился в их доме, что Драко сказал, он ведь не знал, что случилось, только на уроке понял?       Гарри несколько секунд молча смотрел на нее, решая, надо ли ему посвящать друзей в тайны его детства и взросления, но потом милосердно решил, что нет, не стоит. Они все равно не поймут всей сложной палитры чувств, которые он испытывал все эти годы, и не потому, что они глупые, а он сам не сможет объяснить. Это неописуемо. Появившееся чувство защищенности, о котором он рассказывал Драко, когда они находились в Тайной комнате, казалось настолько невероятным, что поначалу даже не тяготило положение вассала. Практически все проблемы, которые он привык решать сам, внезапно исчезли: Люциус твердил, что дети в развитом обществе не должны думать о том, где достать еду, как согреться, как унять боль. Нарцисса довольно жестко сказала, что если еще раз увидит, как он прячет ссадины, вместо того, чтобы подойти и пожаловаться, то ей придется приглашать целителя для осмотра каждые несколько дней. Терпеть боль ненормально, работать за еду тоже ненормально. «Почему?» — спросил Гарри, для которого такие отношения были образом жизни. Еда будет, если он будет молчать и слушаться. Приготовил на всех — можешь поесть сам. «Потому что это Англия, двадцатый век, а ты находишься среди людей, — отозвался Люциус, переворачивая письмо и начиная читать следующий лист. — Не моя вина, что некое существо, называющее себя Верноном Дурслем, настолько примитивно, что не смогло это уяснить. Сейчас ты среди людей, наше поведение обычно и нормально, более того, оно естественно и отвечает нашему уровню развития, эпохе, говоря более глобально, цивилизации. Маг не должен прислуживать маглам, это противоестественно. Тем более никто не должен выполнять какую-то работу даром и против своего осознанного желания, иначе это насилие, которое, насколько я знаю, наказуемо и у маглов, особенно по отношению к детям. Дети — это не просто более слабые маленькие взрослые, которые не могут ответить. Дети — это потенциал общества. Гарри, твой собственный потенциал куда выше среднего среди волшебников, я не говорю о маглах: ты наследник древнего рода. Надеюсь, мне больше не придется объяснять наследнику древнего рода, что его ценность выше какого-то домового эльфа». Когда он впервые оказался в Малфой-мэноре… — Это был мой день рождения, — проговорил Гарри. — Тетя Петунья (он едва вспомнил, как зовут тетку) подписала мне утром разрешение ходить в Хогсмид, ну, в качестве подарка, а отец подарил документы на имя Гарольда.       Магловские документы об усыновлении действительно оформлялись на имя «Гарольд», потому что Люциуса просто трясло из-за тенденции записывать уменьшительные имена в официальные бумаги. Гарри ни словом не соврал, так и было. — У нас с Драко в мэноре комнаты рядом, но у меня на двери Гамаюн, а у него рунеспур, — Гарри подумал и тоже лег; карты были забыты. — И целый этаж на двоих, в мэноре наследники живут все на одном этаже, а если родится девочка, то ее покои или на первом, где комнаты жены наследника, или на этаже жены главы рода. Там у нас гостиные, комнаты для учебы, игровая, но мы ее на каникулах переделали в жалкое подобие зала, чтобы не бегать через весь мэнор, дуэльный зал и все, что связано со спортом, в правом крыле, к тому же вдруг там Рабастан тренируется, а к нему лучше не подходить… — У всех свои этажи? — спросила Гермиона. У нее было две свои комнаты, и она никогда не говорила об этом, чтобы ни Рон, ни Гарри не чувствовали неловкости. — У главы рода и его жены вроде как один этаж, — ответил Гарри. — Но комнаты Нарциссы в нашем жилом крыле, а галерея, где двери во все комнаты отца, в главном доме, между ними переход. Вообще в его галерею запрещено ходить. У нас с Драко один на двоих, но моих комнат почти нет, только та, где я рисую… должен рисовать, но там вообще нет вдохновения. Поэтому я рисую или в спальне, или на первом этаже, или здесь, здесь и картины лежат, Сириус отдал мне две комнаты в этом доме. — А Малфой? — перебил Рон. — Люциус Малфой. Ты называешь его отцом. — Я ношу его имя, — усмехнулся Гарри. — Гарольд Люциус Поттер. Потом еще одно имя появится. — Ну и какой он? — продолжил Рон. — Красивый, — в один голос сказали Гермиона и Гарри и рассмеялись, потом Гарри продолжил один. — Не такой, как со стороны. Веселый, чувство юмора у него, конечно, дурацкое, но хотя бы есть. Думать меня заставлял всегда и бесился, если я туплю. Жутко вспыльчивый, до сих пор помню, как мы с Драко учились мешать чай беспалочковой магией. Пару раз ложка звякнула, а он в тот момент то ли читал, то ли писал что-то, он не орал, но такого наговорил, что честно, я домой потом несколько часов идти боялся, даже Нарцисса пришла к нам в лес, чтоб меня уговорить, хотя он больше к Драко обращался, как раз чтоб меня не напугать, — он рассмеялся, вспоминая первый август в Малфой-мэноре и как Драко сотню раз ему повторил, что сказанное значит лишь одно: посторонние звуки раздражают и отвлекают, но слова не выражают отношения Люциуса к ним самим, только к тому, что они делали, они перестали, он наверняка уже забыл и даже не понимает, что Гарри испугался. Гарри не верил и отказывался возвращаться, хотя и не говорил впрямую. — Ну, еще его тошнит, когда он видит что-то некрасивое или несимметричное, причем по-настоящему тошнит, он не прикидывается, Басти говорит, что потому что он эстет, а ест дрянь какую-то: то сладкое с перцем, то мидии с медом, такое чувство, что это он у нас беременный, а не Нарцисса, — он подумал, что надо бы еще добавить про негативные черты, чтобы совсем уж не разрушать картину мира Рона. — Жадный, как тысяча гоблинов, любой трогательный момент испортит своей алчностью. Издевается вечно. — Он Пожиратель смерти, — упрямо напомнил Рон. — И он убивал. — Нет, он никого не убивал, — уверенно ответил Гарри. — Никогда. Он не может убить, и мне об этом известно… доподлинно, — он улыбнулся, только подумав об этом, и добавил. — Я очень люблю его.       Гермиона и Рон одновременно подняли головы и уставились на него. Гарри сжал губы в линию, чтобы не разулыбаться во весь рот. — Что? — Драко сегодня сказал, что тебя любит, — напряженно сказала Гермиона. — Ну да, — Гарри повел плечом. Вот как они могли так подумать? Сначала Драко со своим идиотским предположением, теперь эти… А ведь про Абрахаса тоже думали, впрочем, Люциус сам подливал масло в огонь таких слухов. — Любовь бывает разная.       Сегодня Молли Уизли пела сложнейшую для исполнения «Великую любовь», и Гарри, глядя на то, как незаметно для самих себя клонят друг к другу головы Джинни и Эйм, как Флер завороженно смотрит на Уилла, как Рон немигающим взглядом уставился на Гермиону, как нежно гладит руку мужа Нарцисса, представлял себе только одного человека. Словно он один в торжественной гостиной, пронизанной звуками чарующего голоса, был реален, был настоящим, а все остальные — лица с картин, персонажи историй, плоские и неживые. Гарри находился в галерее сюжетов и портретов: «Великая красота» — Уилл и Флер, «Сватовство» — Эймерей и Джинни, «Воин» — лорд Эйвери, «Неравный брак» — Артур и Молли, «Надежда» — Рон и Гермиона. «Фанд и Мананнан» — Нарцисса и Люциус, а их Кухулин, пес Куланна — Сириус, только ему милосердные друиды не дали напитка забвения, потому он сгорает от любви к Фанд, а та вернулась к мужу в привычную ей обитель бога мертвых и не думает больше о живом.       А Драко — человек. Среди безжизненных и оживших портретов, среди картин и скульптур, он один настоящий. Он вслушивался в пение, хотя в принципе не любил музыку, только если она не связана с танцами, Гарри ждал, что он почувствует то же, что и он сам, и обернется, но Драко не шевельнулся, разглядывая золоченое клеймо на рояле. Гарри заставил себя очнуться, отвести взгляд, посмотрел на Панси — та завороженно смотрела на руки Рабастана, ударяющие по клавишам. Говорят, что игра должна быть нежной — Панси говорили родители, что не с ее темпераментом садиться за клавишные — но Лестрейндж своей манерой опровергал эти слова. Он брал высоким профессонализмом и точностью, его глубокое безразличие к музыке казалось особенным стилем. «Я тоже хочу так научиться», — сказала Панси, когда музыка смолкла, и повернулась к Гарри.       Она думала, что он одобрит или возразит, но он только кивнул, дав понять, что принял сказанное к сведению. Панси напомнила себе, что он может просто не понимать, а не издевается нарочно. Скорее всего, так и есть, он относится к ней доброжелательно, просто на самом деле не понимает: у нее нет ничего, ни кната, чтобы купить самоучитель или оплатить занятия. Даже учебники для седьмого курса она будет покупать вместе с Асторией, то есть придет, ткнет пальцем, а лорд Люциус оплатит, ведь по кодексу они теперь его дочери, следовательно, его статья расходов. Только вот Гринграссы оставили Астории личный сейф, отдельно от приданого, а самой Панси кажется, что когда она ночует в доме Паркинсонов — уже язык не поворачивается назвать это место домом — то отец Люциусу отправляет счет за ее ужин. Даже одежда, которая на Панси, принадлежит не ей: австрийский портной был в восторге, что наконец-то обслуживает не блондинов и девушку, посоветовал ей тот самый оттенок красного для особого наряда, по секрету на смеси готского и немецкого пожаловался на лефдиге Нарциссу, которая заказывает исключительно закрытые наряды, на лафорда Гарольда и его полное пренебрежение к внешнему виду — вы только представьте, фройляйн, до сих пор его одежду одобряет лефдиге Нарцисса! Когда Панси только рот открыла, чтобы спросить о деньгах, Нарцисса глянула на нее так, что Панси замолчала и поджала губы. Ей бы радоваться, что деньги — не ее проблема, только она с каждым днем чувствовала себя все больше и больше вещью. Домашним животным. Она надеялась, что в браке все будет по-другому: конечно, деньги останутся Гарольда, но она как жена будет иметь доступ к сейфам. С Гарри она договорится, чтобы ни о чем его не просить, дом вести будет так, как ни один мажордом не сможет, будет лучше, чем в Малфой-мэноре, а то, что будет тратить сама, станет считать оплатой своего труда как управляющей. Леди не работают, это верно, и вряд ли она станет исключением, но такого отчаянного положения, как сейчас, в браке у нее не будет.       Артур Уизли услышал зарево зеленого пламени в камине, но даже не обернулся, он и так знал, что пришла Молли. И словно предвидел, что она вернется без Рона: сын остался в доме Блэка с детьми Люциуса. Прошелестело тяжелое медное платье по скрипучему полу, и Молли села за стол напротив Артура, положила руки на скатерть. Молчание стало тягостным. — Джинни выходит замуж, — вдруг сказала Молли, и Артур от неожиданности вскинул на нее взгляд, хотя до этого вообще не собирался смотреть ей в лицо. Он думал, что она объявит ему о том, что уходит, возвращается… Не для того ли она так долго беседовала с Эйвери, близким другом своего отца? — Как? — выдохнул он. — За кого? Ей же шестнадцать! — Через несколько месяцев состоится помолвка, через год-полтора свадьба, — Молли не улыбнулась даже, лицо ее было непривычно и неприятно застывшим.       Эйвери озвучил ей свои условия, на которые Билл непременно согласится, можно считать, уже согласился: магический нерасторжимый брак с золотыми и серебряными кольцами. Молли на миг закрыла глаза, пережидая гул в ушах, лорд подождал, пока она придет в себя: не каждая мать стойко перенесет известие о том, что ее дочь фактически переходит в рабство. Так называемый брак с золотыми и серебряными кольцами означает неравный союз, так пошло с тех времен, когда брак заключался в знак заключения мира между семьями. Если мир между равными с обещанием дружбы, то главы родов приносили золотые монеты или кольца, браслеты, и молодожены надевали их, как символ равенства вне зависимости от пола и того, чья семья просила о мире. Если кто-то просил о пощаде и откупался сыном или дочерью, то в руку более слабого вкладывали серебряный дар, и он был в подчинении супругу или супруге до самой смерти. Иногда к такому обряду принуждали посредники, и тогда более сильного и опасного прохождением через такой обряд привязывали к тому, кто будет держать эту силу под контролем. Многие семьи отказались от такого брака: невозможность развода даже по обоюдному желанию, подчинение, узаконенное демонстративное неравенство — как вассалитет, только для одного человека и через постель. Даже Лестрейнджи полтора века не заключали таких браков, брак Рабастана с Беатрис, точно не равный, по обрядам был обычным. Эйвери не афишировали. Лорд Эйвери считал, что вассалитет и стремление Люциуса сохранить его — это глупость в сегодняшнем мире, но личное легитимное подчинение женщины мужчине считал нормальным. Пусть лучше это будет по закону, чем, как у лицемеров Малфоев, сюрприз после свадьбы. Джинни никто не обидит в моем доме, Сандра. Джинни даже не узнает о своем бесправии, да и как ей узнать? Мой сын обходителен и с ней будет ласков. А если ты станешь хоть как-то препятствовать, то обряд можно провести в любом возрасте, а штраф за такого рода правонарушение… велик, да не слишком. — Но за кого? — проговорил Артур, который ни о чем этом не знал и не должен был знать, чтобы Джинни не сменила фамилию на Эйвери сегодня или завтра. Молли измученно посмотрела на Артура.       Он видел Джинни с Теодором, но представить себе не мог, чтобы его дочь выходила замуж за внука султана ночного королевства. О ночных королевствах он знал совсем немного: среди пустынь встречаются миражи, горячий воздух рисует в песках высокие пальмы, желтые стены, дворцы из теплого пористого камня. Они появляются на миг и исчезают, и путники, встряхивая головами, говорят о галлюцинациях из-за жары. Но если ступить на гладкий, отполированный тысячами шагов камень мостовой, пройти по узкой улице вдоль стены, через несколько метров запахнет фруктами, послышатся гортанные голоса. Город-государство, как древний Вавилон, вознесется перед глазами случайного путника до самого неба. «Что за город? — спросит он пораженно. — Куда я попал?» «В мечту, дорогой гость, — ответит прохожий со смеющимися черными глазами — Скоро наступит ночь». В ночных королевствах живут и маги, и маглы, хотя последних ничтожно мало, а все вокруг настолько пропитано волшебством, что они не замечают отсутствия колдовства в них самих. Все они — пропавшие в пустынях путники, которые забывают о внешнем мире за высокими желтыми стенами городов. Они рассказчики, и дети собираются жадно послушать сказки о внешнем мире. Из городов могут выйти только маги, в ночных королевствах свои законы: мракоборец и преступник, гоняющиеся друг за другом по разным странам, могут оказаться за одним столом и поговорить по душам. Некоторые султаны принимали Геллерта Гриндевальда, но тот потерял шанс на их расположение, когда сказал о том, что стены надо разрушить, выйти на свет; для султанов это означает продолжение братоубийственной войны, и ни один из них не согласился на такое. Они не выносят друг друга, но не значит, что желают смерти от своей руки; и так все оплакивают старшего брата, не зная, кто именно из них стал причиной его гибели.       В ночных королевствах, называющихся так потому, что световой день в них длится всего четыре-пять часов, властвуют всесильные султаны. Все они братья из одной семьи, и все друг друга ненавидят. Им по нескольку сотен лет, у каждого по многу десятков детей. Прежде они были одной державой, и великий султан объединял под своей рукой все города свои. Он посадил каждого сына властвовать во вверенном ему городе и предположить не мог, что над его гробом прольется кровь старшего, которому был завещан великий престол. Теперь он пуст, а город великого султана — руины. Султаны ночных королевств помнят друг друга еще юными и не узнали бы при встрече. С султанами дружны Лестрейнджи — одна из мачех Рабастана оттуда, но прожила в Англии всего полтора года, не выдержав холода и постоянного света. В одном городе-государстве, том самом, откуда происходит отец Теодора Нотта, бывали Абрахас с восьмилетним Люциусом, и Малфою до сих пор снились благоухающие покои, где он с постели прыгал в теплый бассейн с ароматной водой. С ним купались служанки, юные и веселые, в мокрых шелковых платьях, сквозь которые просвечивали татуированные знаки, молчаливые, они только смеялись и щекотали его, а когда он, едва не задохнувшись, наконец спросил, как их зовут и сколько им лет, одна из них раскрыла рот и показала, что у нее нет языка, а когда Люциус шарахнулся, опять весело рассмеялась. «Но я хочу, чтоб вы говорили!» — бессмысленно сказал он; он едва знал несколько слов на арабском, но фразу «я хочу» выучил одной из первых. «Хорошо, — кивнула девушка, мгновенно обретя дар речи, и поцеловала его в волосы, гладя по щекам мокрыми ладонями. — Тогда мы будем! А лет нам… ты еще и не знаешь таких чисел, маленький господин». Они вынули его из купели, завернули в простыни, сказали, что проводят в другую комнату, чтобы он поел. Люциус шел между ними и боялся повернуть голову, но боковым зрением видел — с каждым шагом их тела менялись, вытягивались, меняли форму, и вскоре с ним шли уже мужчины в одеяниях стражей. Потом, когда он захотел погулять в саду, одна или один из них стал конем, другой — соколом, который летал над Люциусом, охраняя. Малфой зарекся даже думать о том, что было в султанате, что это были за существа — это ведь не метаморфы, а что-то нечеловеческое, бессмертное, вечные слуги…       Артур Уизли о таком даже не слышал, но для него ночные королевства ассоциировались с чем-то неизведанным и опасным. — За Эймерея Эйвери, — через силу проговорила Молли и опустила голову, пряча глаза, добавила. — Роду Прюэтт нужна поддержка. Эйвери готовы сделать это, не прибегая к вассальным клятвам, в отличие от Л… Малфоя. — Билл просто отдаст Джинни за какую-то там поддержку? — взвился Артур. — Родную сестру, мою дочь отдаст какому-то Пожирателю ради чертовой фамилии?! Ты ведь сама знаешь, без позволения в родовой особняк никто даже войти не сможет! — Может войти ученик мастера, — ответила Молли и сглотнула горькую слюну. — Я попросила лорда Эйвери принять Рона в ученики. Теперь он будет там, он присмотрит, чтобы Джинни никто не обидел.       Кто-то должен быть рядом, когда она все поймет, да и если не поймет, все равно, у нее должны быть близкие. Рон поддержит ее. Никто не станет обижать Джинни, Эйвери не такие, но в доме должен быть тот, кто станет относиться к ней как к человеку, как к равной. Этого Артуру не объяснить, он, если узнает, пойдет просто убивать, но Эйвери куда сильнее и в своем праве. Они никогда не принуждают. Если не станешь сопротивляться, даже не узнаешь, что связана, а Джинни… Джинни влюбчивая. Она так ведется на ласковые слова и неотрывный взгляд! Эймерей когда-то в Азкабане охранников очаровал настолько, что дементоры к его камере не подходили, ему почти сорок лет, он умен как сам дьявол. Джинни всю жизнь может прожить, уверенная в его искренних и сильных чувствах. И как всегда бывает в таких случаях, не скажешь ведь наверняка, как относится Эйм, испытывает что-то или нет.       Артур медленно стек обратно на стул, пораженно глядя на жену. Он даже не нашел слов, которые мог бы ей сказать, потому что… потому что она права. Она всегда права. Даже Эйвери не тронет сестру боевика, а воинов, хранителей древнего искусства, сейчас настолько ничтожно мало, что Эйвери воспитает из него достойного себе преемника. Это действительно единственный шанс не только защитить Джинни, но и — и Артуру было отвратительно признавать это — позволить Рону занять хоть сколько-то достойное место в жизни. Рон не блистал талантами, как близнецы, не отличался усидчивостью, как Перси, не был увлечен чем-то настолько, чтобы преуспеть, как Билл и Чарли. Место в Министерстве в условиях царствования там, иначе и не назовешь его форму правления, Люциуса, немногим отличалось бы от должности самого Артура. Конечно, Гарри мог бы повлиять на отца и попросить за своего друга, кумовство никогда не считалось чем-то предосудительным в среде магов, но чтобы Люциус помог кому-то с фамилией Уизли… это невозможно даже представить. А теперь Рон станет не просто уважаемым членом британского общества, можно побиться об заклад, лорд Эйвери протащит его в Визенгамот, чтобы представленность воинов в нем стала выше.       Гарри продолжал рассказывать, у него уже язык стал заплетаться. Многое по-новому открывалось для Рона и Гермионы, но они, к счастью Поттера, не держали на него обиды. Им было интересно все: как он ужился с Драко и Рабастаном? Уж не Люциус ли настроил Гарри против Дамблдора? Как Гарри скрывали, ведь материнская защита касалась родственников Лили? Почему Гарри выбрал именно артефакторику, опять Малфой подсказал? А где Гарри будет теперь жить, в мэноре или в собственном доме? Может, у Сириуса? — Ну, я не могу сказать, что я прямо против Дамблдора, — задумчиво проговорил Гарри. — Он просто не входит в зону моих интересов. Как политического противника его рассматривает отец, для меня он только директор школы.       Теперь, когда их больше ничто не связывает, он всего лишь директор. Гарри исполнил пророчество, поклонился и вложил в руку отца орудие мести — старшую палочку, она отныне принадлежит Малфоям, и Гриндевальд, представитель младшей семьи, никогда не посягнет на старшего. Гарри сыграл свою роль и вышел из игры. Крестражи уничтожены, в школе осталось проучиться год. Их пути никогда не пересекутся после выпускного. — А материнская защита… не думаю, что защита мэнора и дома министра магии в чем-то уступает ей, — Гарри зевнул и тряхнул головой, потом щелкнул пальцами, думая, кто отзовется, какой-нибудь домовик из Малфой-мэнора или Критчер, который уяснил, что Гарри теперь тоже может стать тем, кто восстановит род Блэк, и теперь вел себя подобострастно. Явился Критчер сразу с подносом, на котором стояли три чашки кофе: понял заранее, зачем его может дергать несносный Поттер. — К тому же рядом все время Уолли, Басти и Сириус. — Рабастан Лестрейндж… — протянула Гермиона. — Я так переживала, когда Невилла увидела. Но они как-то… не пересеклись. — Отец говорит, что это Беллатрикс, — сказал Гарри, который сказал Беатрис, что если Рабастан хоть как-то приблизится к Невиллу, хоть слово ему скажет, будет такой скандал, что от дома Блэков камня на камне не останется. Ему было жаль ее, в конце концов, за Рабастана она вышла из безысходности, но ему пришлось напомнить ей об обязанностях. Беатрис следила так, как не следили санитары Мунго на министерских проверках в отделении Монтегю, Рабастан Невилла даже не увидел. — Ну и тогда Невилла никто не тронул, Лестрейнджи даже думали взять его себе на воспитание, точнее, Рабастану отдать. — Они и взяли, — тихо сказал Рон. — Нам папа рассказывал. Их потому и нашли, что он с ними был. Мадам Лонгботтом провела запрещенный кровный ритуал, чтобы найти его. Лестрейнджей посадили через год после остальных, потому что они семь месяцев скрывались вместе с Невиллом. — Я не знал, — проговорил Гарри. — Мне отец и рассказал про Джеймса и маму, он ведь был старостой, видел их. Нарцисса тоже рассказывала, а потом уже и Сириус появились с Ремом. Рабастан маму вообще не помнит, даже на фотографии ее не узнал.       Они помолчали, потом Гермиона отлевитировала поднос с пустыми чашками на пол. — А артефакторика? — Мне нравится, — пожал плечами Гарри. — Да и многие предки были артефакторами. Мои очки — это семейная реликвия, можно сказать, я без них как без рук. — Хотел бы я посмотреть, как ты используешь очки как руки, — фыркнул Рон. — А жить где будешь? — Пока в мэноре, никто ж меня не выгоняет, — Гарри подумал и трансфигурировал платок в еще одну подушку, чтобы не напрягать шею, глядя на друзей. — Но мы хотим на следующей неделе дом открыть. Скорее всего, надо будет вызвать спецов, чтобы все очистили, потом ремонт… — он зевнул. — Надеюсь, что к концу седьмого курса все закончится, тогда уеду туда. Уедем. — Точно, у тебя же свадьба, — спохватилась Гермиона. — Вы летом поженитесь? — Зимой, — ответил Гарри. — Семейная традиция. — А… ты вернешься в школу потом? — неуверенно спросил Рон. — Ну да. Почему нет-то?       Он даже не мог представить себе, как будет жить с Панси вместе, тем более вдвоем, как муж и жена. Сейчас она проводит время с Нарциссой, с Асторией, когда та все же появляется в Малфой-мэноре. Гарри было комфортно с ней пошутить и посмеяться, но они практически не разговаривали о чем-то таком, что дало бы ему понять ее характер. Он до сих пор ничего не знал ни о ее предпочтениях, ни о желаниях, ни о личности как таковой. Положительные черты, которые он заставлял себя отмечать в ней, касались чего-то очевидного, поверхностного: внешности, какого-то жеста, манеры говорить: она всегда говорила сложными законченными предложениями, а еще всегда держала рот закрытым, когда молчала, и никогда не тянула гласные звуки, подбирая слова. Чувство юмора у нее было злое, она могла высмеять так обидно, что мужчину за такое оскорбление вызвали бы на дуэль. Она ни о чем не просила, ни на что не жаловалась; причем сама она незаметно ненавязчивыми вопросами выяснила о нем много, но Гарри просто не мог преодолеть свое глубинное безразличие к ней. Гарри, если его спросить впрямую, сказал бы только то, что она любит красную помаду и черно-белую одежду, не пьет красное вино, терпеть не может Дафну Гринграсс, пушистых домашних животных и собственного отца. Какие-то интересы… Панси читала журналы про моду и сплетни о знаменитых людях. Восхищалась игрой Рабастана, слушала музыку: от магловской попсы до гоблинских барабанов. Лучше всего у нее выходили чары и алхимия. Он даже не знал, нравятся ли ей его картины, или она просто говорит так, чтобы ему было приятно. Как и Драко, она была воспитана до такой степени, что невозможно определить, искреннее ли чувство отражается на лице.       Люциус Малфой, сидя в своем кабинете в Министерстве магии, поймал себя на том, что уже минут пять смотрит в одну точку без мыслей в голове, и встряхнулся. Вроде и не перепил, все же день совершеннолетия был у младшего сына, а не старшего, и праздник прошел гораздо лучше, чем он ожидал: ни единого скандала, Тонкс милостиво взял на себя Монтегю, так что они стояли вдвоем, и отдельно она внимания не привлекала, Люпин, от которого он ждал подлянки, все же Мародер, действовал на Сириуса сугубо положительно, Беатрис, как цербер, следила за Рабастаном, Блейз ей помогал, Грейнджер вела себя так, что не знай он, мог бы принять за чистокровную (нет, надо, надо познакомиться с ее отцом. Уму непостижимо, чтобы простой магл был настолько высокоразвитым существом, чтобы извне адаптировать дочь к другому миру), Миллисент, которую он планировал смерить насмешливым взглядом, явилась в облике грозного величия, а первый же разговор показал, что остроты языка она не утратила. После короткой беседы с ней Люциусу, как в юности, хотелось удовлетворенно закурить. Артура он вообще не запомнил и не понял, когда тот исчез. Эйвери дал понять, что благословенную кровь Прюэттов он застолбил для своих потомков, а также добавил, что брат его будущей невестки переходит в зону его интересов. — Без вассалитета, — напряженным голосом проговорил тогда Люциус. Лорд Эйвери кивнул, гадая про себя, когда Люциус уже увидит, что остается последним. Ничего. Он молодец. Абрахас наверняка гордился бы таким сыном сейчас. На какое-то время он, как и Абрахас, разочаровался в надеждах на то, что Люциус сможет стать Хранителем магии. Абрахас не дожил, но теперь Люциус, и плевать, что не ходит, имеет право вступить в Великий ковен. После Абрахаса британцев там вроде как вообще не было.       Люциус попытался проанализировать свое состояние и понять, что лучше: продолжить пить или сразу принять антипохмельное? Голова намекала на то, что некое похмелье у него все-таки имеется. С другой стороны, никаких встреч сегодня не намечается… Малфой отъехал к второму столу, на котором красовался резной бар из красного дерева. Белое вино полилось в пузатый бокал, и у министра даже во рту стало кисло от предвкушения.       Патронус ворвался в кабинет и сообщил голосом секретарши, что к нему посетитель по необычайно важному вопросу, касающемуся школы. Малфой изменил порядки, запретив постоянно ходить к нему в кабинет, нанял сотрудников, владеющих Патронусом, и теперь тихо страдал оттого, что не пользуется этим заклинанием сам. «Посетитель по необычайно важному вопросу, касающемуся школы». Северус зашел предупредить, что все же увольняется? Слагхорн решил проведать любимого ученика, забыв, как сам чуть ли не по карнизам от него уходил, боясь, что отмороженный студент любое обращение к себе представит перед своим отцом как домогательство? Интересно, Слагхорн все еще его боится? Иногда, особенно в состоянии похмелья, у Люциуса мелькала мысль о том, чтобы напомнить о себе прошлом, какой он был, но он резко себя одергивал: раньше он был однозначно болен, а то, что теперь он хочет видеть ужас в лицах окружающих, просто баловство. Одна Забини бы его и поддержала; есть ли вообще хоть что-то, за что она бы его осудила? Нет, наверное… Люциус с сожалением убрал бокал и бутылку в бар и вернулся за свой стол. Воспоминаниями о школе он не гордился, но и стыда не испытывал, оправдываясь возрастом и да, он был совершенно неуправляемым. Такой характер. К тому же его поощряли.       Дверь открылась, Люциус напустил на себя неимоверно занятой вид, демонстрируя, как ценно его время, и наконец-то удосужился прочитать, что написано на верхнем листе стопки бумаг. Какой к черту визит американцев? Никаких официальных американцев, пока Британия не будет тем, что не стыдно показывать другой половине земного шара, а то вечно американцы на любую критику отвечают: «Ну, мы хотя бы не Британия», и ничего на это не возразишь. — Департамент международных отношений, — Люциус снял телефонную трубку.       Внутренняя телефонная связь стала первым шагом на пути к континентальному симбиозу. Магическая связь никак не соединялась с магловской, не было даже проводов, просто венгерские умельцы наложили модернизированные Протеевы чары на телефонные аппараты без кнопок. Снимаешь трубку, говоришь, куда именно хочешь позвонить, и если в том месте стоит такой же аппарат, там раздается звонок. Люциус был счастлив — и никаких Патронусов! Он качнулся в кресле и машинально закинул ногу на журнальный столик, придержав рукой под коленом. Кто-то вошел в его кабинет и скромно сел на стул для посетителей, Люциус написал старшей палочкой в воздухе, мол, пара минут, и он освободится, и уставился на портрет первого министра магии на стене. Вот в международном департаменте сняли трубку. — Да? — Министр магии, Люциус Абрахас Дитер Малфой, — сладким голосом проговорил Люциус, узнав по голосу заместителя начальника департамента. Как удачно. — Честь имею. — Что? — непонимающе переспросили в международном. — Что я делаю? — спросил Малфой еще слаще. — Представляюсь. Потому что тот идиот, который решил дать добро на официальный визит американцев, явно со мной не знаком! — голос изменился на знакомую по моментам злости армейскую рубку. — Но… но вы… и поляки… — Что «я и поляки»? — издевательски спросил Люциус. — Причем тут я и тем более поляки? Так, у вас там карта мира есть? На ней отмечено, кто входит в единое пространство безопасности? — Да… — Прекрасно. А читать вы умеете? Ну-ка, где находится надпись «Американская конфедерация»? О-о, да неужели она не входит в единое пространство? Чтобы духу их не было здесь, — ледяным голосом закончил Люциус и повесил трубку, повернулся к посетителю и застыл на несколько мгновений.       На стуле, сложив перед собой руки, сидел Альбус Дамблдор.