Гарри Поттер и Хранитель магии

      Малфой настолько не ожидал его увидеть, что от удивления дернулся назад, но собрался в секунду и сделал вид, что планировал усесться поудобнее, и принял вид заинтересованный и отстраненный. Взгляд его тем временем отмечал детали во внешнем облике директора: несмотря на привычку к ярким цветам, мантия на сей раз не пестрела узором, наоборот, успокаивающий светло-серый, на поврежденную руку, о которой Люциусу рассказывал Северус, надета перчатка. Кто-то очень не хочет его бесить; Люциус мгновенно почувствовал себя лучше. К тому же у него в руках старшая палочка, то самое орудие мести, которое вручил ему младший сын. Разозлившись на самого себя за мгновенную растерянность, Люциус ухмыльнулся и поинтересовался, чем обязан чести лицезреть самого Альбуса Дамблдора.       И был обескуражен ответом: дело касается декретов об образовании. Дамблдор притащил кучу документов, касающихся порядков и норм, принятых в Хогвартсе. Оказывается, некоторые декреты, принятые Амбридж, все еще работали, не была упразднена должность генерального инспектора, хотя на ней никого не было, и так как Люциус не уделил этому внимание в прошлом году, директору пришлось самому брать проблему в свои руки. — Я понял, — кисло сказал Люциус и потянулся за перьевой ручкой. — Зачем ты… вы пришли самостоятельно? Отправить мне эту… эти документы с пояснительной запиской было бы более чем достаточно. — Кандидатура директора Хогвартса одобряется в первую очередь министром магии, — сказал Альбус, и Люциус заметил его палочку. Кажется, ею он владел до того, как разоружил Геллерта: она была на фотографии, где юный Дамблдор обнимал за талию гордо скрестившего руки на груди бывшего ученика Дурмстранга. — Насколько я знаю, тебя одобрили, еще когда священный дуб имел больше одной зеленой ветви, — заметил Люциус, с отвращением вчитываясь в текст. Какой же у Морган всегда был отвратительный мелкий почерк, он бесился, еще когда она в школе ему записки подбрасывала. — Я не понял, эта с… сотрудница Министерства магии что, запрещала ученикам разного пола сидеть вместе на уроках?! — На своем предмете, — кивнул директор. — И на переменах не позволяла держаться за руки. — Ужасная женщина, — пробормотал Малфой, чувствуя смесь странных чувств: с одной стороны, в вены холодом вливался чистый адреналин, он вообще не мог предсказать, что случится дальше, с другой — в душе царило странное спокойствие. И чего Морган взъелась на детишек, Люциус с Беллой на уроках возились как щенки, молча и яростно, сражаясь за территорию, пока Макгонагалл их друг от друга за шиворот не оттаскивала, их ругали, но никогда не звучало упрека по поводу пола: обоих отчитывали одинаково за отвратительное поведение, а не за какие-то потенциально сексуализированные действия. Морган никогда не производила впечатления зануды и ханжи, которая кругом видит разврат и похоть, что на нее нашло? — Так что насчет одобрения? — Оно понадобится новому директору, — спокойно сказал Дамблдор.       Люциус закончил вырисовывать подпись, проклиная свое подростковое желание выпендриться, ну придумал же шедевр живописи, кто бы мог подумать, что придется по сто раз на дню ее ставить, и медленно отложил ручку на каменную подставку, похожую на подставку под катану: подарок от только что открытого японского посольства. Он сам собирался отправить Дамблдора на пенсию, как только станет министром, да вот весь год что-то руки не доходили, Северус не жаловался, дети не просили, слишком многое происходило, чтобы он заботился местом директора Хогвартса, а теперь тот сам собирается уволиться, и в Люциусе все мгновенно воспротивилось этой мысли. — У нас разве есть подходящая кандидатура на должность директора…? — протянул он и мысленно чертыхнулся. Еще со школы, когда он говорил с Дамблдором, в нем просыпалась идиотская манера говорить все время «мы». «Что мы придумали», «да что мы говорим», вот теперь «у нас кандидатура». Сам бесился, когда Нарцисса говорила так про себя и Габриэля или про себя и Драко, но та хоть по отношению к своему ребенку так выражалась. — Пока нет, — с затаенной улыбкой ответил Дамблдор. — Быть может, у тебя есть предложения? Северус мог бы возглавить Хогвартс. Не хотелось бы привлекать человека, никогда не имевшего отношения к преподаванию, но, возможно, хороший управленец тоже оказался бы полезен. Минерва прекрасно показала себя на должности заместителя директора, но я знаю о ваших разногласиях. — Она просто терпеть меня не может, — отозвался Люциус, и против его воли в голосе прозвучала детская обида. Малфой снова уставился в декреты: Долорес, что с тобой было, когда ты это писала? Регулярные собрания больше трех учеников необходимо регистрировать: это ведь такое поле для издевательств, она ведь с мозгами, как не предусмотрела? Люциус прямо представил себе, что было бы, появись такая инициатива в период его студенчества. Интересно, кто первым добежал бы до кабинета Генерального инспектора со свитком под названием «Оргия» и списком участников, он или Рабастан Лестрейндж? Тот, кого не успел бы поймать по дороге Руди. — Ты читаешь про собрания? — спросил Дамблдор тихо. Люциус машинально кивнул, ставя резолюцию «Отменить немедленно». — Кто был бы в твоем списке первым? — Каком списке? — переспросил Люциус и вскинул взгляд; да неужели он догадался. — Нет, я бы так не сделал! — он снова посмотрел на пергамент и не удержался. — Твое, естественно. Прямо под названием: «Оргия» и сразу после этого — «Альбус Дамблдор». Или правильно было бы «директор Дамблдор»? — Оргия — это объединение по интересам, а не официальная организация, можно было бы просто с именем, — невозмутимо сказал директор. — Учту. Оргии для тебя в разряде увлечений, — протянул Малфой; разговор провоцировал в нем противоречивые чувства: с одной стороны, ему хотелось нагрубить и выставить Дамблдора за дверь, он знал, что тот послушается, стоит только пригрозить больше никогда не появляться в Хогвартсе и перекрыть ему доступ до министра; с другой — он скучал. Дамблдор был рядом слишком долго, их связывало чересчур много. Директор вправлял ему вывернутое запястье — Руди, не рассчитав силу, выдернул его из комнатки при женской душевой, когда он уже почти уговорил Дженис, а мадам Помфри сказала, что если Люциус еще раз явится к ней с очередной травмой и лживой историей, она напишет Абрахасу, чтобы он разобрался. Дамблдор утешал его и успокаивал после очередной драки с Рудольфусом или гриффиндорцами, откуда Люциус редко выходил победителем, если рядом не оказывалось того же Лестрейнджа, давал поиграть с фениксом, отвечал на все вопросы, даже на тот, что означает в треугольнике круг и вертикальная полоса, или почему нельзя пить Феликс Фелициас и как это влияет на плетение судьбы — это слишком опасное колдовство, за вмешательство в судьбу слишком велика расплата. «Декан его пил», — пожал плечами Люциус. Фоукс сидел у него на колене, расправив огромные крылья и обняв его одним. «Он прожил идеальный день, — согласился Дамблдор. — Но какова цена? Он один, все, кто были близки ему, погибли в год, когда он использовал это зелье». «Это как белые камни, — Люциус погладил огненное крыло. — Можно мне перо? Одно. Я никому не покажу!» «Не надо дергать феникса, ему больно. Если он захочет, он сам даст тебе перо, — проговорил директор, отмечая, что Люциус несколько расстроился, но даже не думает попробовать вырвать украдкой: он слишком любит животных. — Какие белые камни, мальчик мой?» «Ты не знаешь, — самодовольно и удивленно сказал Малфой. — Папа рассказывал мне сказку. Сиды дарили глупым людям белые камни, приносящие удачу, и все зло, что существовало в мире, больше не видело этих людей. Но люди начинали думать, что это они такие удачливые, и теряли камни. Или выбрасывали их, — Люциус рассмеялся. — И тогда зло открывало глаза!» «А сиды?» — спросил Дамблдор, у него холод прошел по коже от смеха сидящего перед ним на ковре мальчика. Он знал ответ: сиды смотрели на людей и смеялись над их глупостью, и весельем искрились их пустые, пустые глаза.       Они помолчали. Люциус методично подписывал, в какой-то момент раздраженно отбросил перо и достал из ящика штамп для факсимиле. Дамблдор наблюдал за тем, как Люциус ставит оттиск своей подписи, переворачивает страницу, немного щурясь, пробегает текст глазами по диагонали, снова ставит. Руки у него красивые. Не такие, какие были у Абрахаса, тонкие, полупрозрачные, с узкими запястьями и сильно выступающей косточкой; у Люциуса руки воина или мастера — точеные, сильные, вены голубым просвечивают сквозь кожу, но не выступают. Отчего-то создается ложное впечатление, будто Люциус может и умеет делать что-то руками.       Геллерт умел. Геллерт одинаково ловко управлялся с волшебной палочкой и топором, мог выкопать яму обычной лопатой, постирать рубашку в реке без магии, что и делал постоянно, потому что после любой прогулки оказывался по уши в грязи, оттереть песком закопченую посуду. Что уж, когда он его увидел впервые, Геллерт, сунув в рот запасные гвозди, приколачивал скрипящую доску на ступеньку в дом Батильды Бэгшот, с поразительной точностью ударяя молотком по шляпкам. Почувствовав, что на него смотрят, он немедленно врезал себе по пальцу и выругался так сочно, что Альбус почувствовал, как рот наполняется слюной. Выплюнув гвозди, он выпрямился, шагнул к смотрящим на него братьям, перекинул молоток в левую руку, а правую протянул Альбусу: «Гриндевальд. Геллерт Гриндевальд. Можно называть меня Геллерт, но ни в коем случае не сокращать имя». Солнце светило на него, на него одного, сделав весь мир бесцветным и потертым, а его волосы вспыхнули на свету чистейшим горячим золотом. Рука у него была теплая, сухая и гладкая, без мозолей и уплотнений, рукопожатие крепкое и какое-то располагающее, на тыльной стороне запястья темная полоска длиной в сантиметр, или шрам, или родимое пятно. Люциус отложил очередной лист, манжет задрался, открыв чистое запястье; почему-то Дамблдор почувствовал облегчение. — Как тебе мадам Лонгботтом в качестве главы Попечительского совета? — осведомился Люциус. — Вспоминал меня добрым словом? — У меня нет других слов в отношении тебя, — сказал Дамблдор. — Скажем так, я… отвык от медлительности. Ей требуется время для того, чтобы оценить некоторые проблемы и понять, сколько времени и средств понадобится на их решение. Тебе всегда хватало нескольких мгновений, чтобы вникнуть в суть. — Либерализм лишает остроты мышления. — Консерватизм сужает кругозор. — Могу пафосно ответить, что консерватизм открыл нам новые горизонты, — усмехнулся Малфой. Глаза его смеялись. Он вдруг снова вспомнил первые курсы. Конечно, помнил, что случилось потом, но когда его впервые вызвали к директору, и он думал, что там его будут поджидать декан и вызванный, как ему и обещали, отец, а Дамблдор усадил его в кресло напротив себя и вдруг спросил, на каком языке он говорит дома, на английском или на немецком. И потом до самого прощания не сказал ни слова по-английски. Ох, Люциус от перевозбуждения всю ночь уснуть не мог: в голове было только одно — его понимают. У него было мало воспоминаний, которые отдавали бы таким теплом. Он снова опустил глаза в текст, привычным задумчивым жестом провел указательным пальцем по коже под нижней губой, отложил один из декретов: это стоит оставить. — Люциус, что ты наделал? — Малфой сначала даже понадеялся, что ему показалось, но нет, и Дамблдор смотрел на него серьезно, голос стал едва ли не трагичным. Малфой закатил глаза.       Ну вот, а теперь начинается. — Ты о чем конкретно? — едко спросил он. — О моей политике, ориентированной на континент? О том, что я к дьяволу отправил твои идиотские планы по оболваниванию целой страны? О том, что я владею Бузинной палочкой? Или тебя не устраивает, что я усыновил Гарольда? Ну да, конечно, это ведь противоречит всем твоим планам. Что я должен был сделать, по-твоему, убить его?! Это бы тебя устроило? — Да, — просто сказал Дамблдор, и Люциус застыл с раскрытым ртом, забыв даже выдохнуть. Ч… что?! Гарри должен был умереть? Все планы Дамблдора сводились к тому, что он должен был погибнуть? Он знал, чувствовал, что Альбус не лжет ему, сейчас говорит истинную правду по своей манере, о которой предупреждал его Геллерт: он вскрылся, выложил карты.       Первой идеей было спустить ярость с поводка и убить Дамблдора стихийной магией, потом мысль молнией — нет, нельзя, в Азкабане калеке не выжить. Как доказать — Омут памяти, на легиллименцию нельзя согласиться, точно, Омут памяти! Министр не может выступить обвинителем, пусть… пусть обвинит Нарцисса, она считается Гарри матерью. Или нет, лучше Драко. Драко станет его представителем и выдвинет обвинение в покушении на члена семьи как наследник рода и старший брат. — Ты должен был убить душу в этом мальчике, Люциус, — продолжил Дамблдор и снова умолк. Мозг Малфоя лихорадочно заработал: так, он сказал только эти слова и считает, что их достаточно. Душа в мальчике, но не душа мальчика, а он тщательно выбирает слова, не его душа… он почувствовал, как кровь отливает от лица и рук, бросившись в сердце. Такого страха он не испытывал никогда в жизни. Люциус поднял белый взгляд на Дамблдора. — Парселтанг, — тихо проговорил он. — Поттеры пересекались с Гонтами и Лестрейнджами только по женской линии. У Гарри нет родственных связей с Темным лордом.       Теперь есть, но здесь уже сам Лорд взял кровь Гарри для возрождения своего тела, Дамблдор этого может не знать. — Заклятие Авада Кедавра не оставляет следов, — проговорил Дамблдор. — Я уже давно знаю и, поверь, обдумал все возможные варианты. Ты должен был избавить его от чужой души. «И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой…» Поначалу я думал, что Гарри должен убить Том, но ты его правая рука. — Нет, — Люциус откатился назад, вцепляясь в палочку. — Не-ет. Раз уж на то пошло, я убил Лорда рукой Гарольда, потому что влез к нему в мозги, направил руку, сказал заклятие и избавил его от естественного страха перед убийством. Считай, это мой грех, а не его, так что и руки, и другие, все условия соблюдены. Я не верю, что это пророчество относится к моему сыну, про него произнесено совершенно другое пророчество, и он его исполнил, а то, что ты говоришь… — Правда, Люциус, — закончил за него Дамблдор; Люциус выглядел, как загнанный в угол зверь, даже глаза блестели по-животному дико. — И ты знаешь об этом. «Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы» — потому что они одно, а Том этого не понял. — Как я мог убить его, по-твоему, за что? — Малфой провел рукой по лицу. — Ах, вот откуда у Гарольда была палочка… Он должен был вызвать меня на смертный бой, но ты знаешь, что даже с Бузинной он бы не одолел главу рода в его доме. Ты хотел сделать меня убийцей. — Я хотел освободить мальчика, — ответил директор, не упоминая, что Люциус сам только что сказал, будто считает, что смерть Волдеморта на его совести. — Ты один, кто точно не стал бы добивать его, выживи он после смертельного заклятия. — Ты знаешь, что это бесполезно, — сказал Люциус. — Авада — душевный порыв, необходимо намерение убить, а я не собираюсь убивать своего ребенка. И не собирался. Я вообще детей не убиваю, но вот старых провокаторов… — Намерение освободить, оторвать паразита, — проговорил Дамблдор. — Твое заклятие — Авада Кедавра, в твоей крови смерть, она же в твоей магии. Только ты можешь убить крестраж в нем. — Или он сам, — подумав, сказал Люциус. — Ну, а что, раз так, его рука — рука Темного лорда. Или Геллерт — тоже вполне себе Темный лорд. — Этот крестраж не заместил душу Гарри, он лишь подавляет, воздействует на нее, — сказал Альбус. — Его магия столь темна, что отравляет его собственную душу. — Ты считаешь, что мой сын, — Малфой выделил эти слова. — Может стать новым Темным лордом под влиянием находящегося в нем крестража? Не воплощением Волдеморта с его воспоминаниями и намерениями, а просто Темным лордом? Новым Темным лордом? — Да, — кивнул директор. — Со временем станет только хуже. Он уже подсознательно тянется к тому, что даст ему безраздельную власть. Ты не хуже меня знаешь путь Темного лорда: вмешательство в магию судеб, вызов законам мироздания, вызов самой смерти. Геллерт хотел сделать мир магическим, Том стремился к тому же, но в рамках одной страны. Ты пытаешься хранить баланс и Завесу, как Хранитель магии, но он все разрушит, все, что ты делаешь. Конечно, отсутствие других крестражей и самого… оригинала несколько улучшают картину, и Гарри не связан с ними, а действует сам по себе, но крестраж, как медленный яд… — Знаешь, что? — перебил Люциус вдруг своим обычным тоном, совершенно успокоившись. — Отчего умирают люди? — От воды, — мгновенно ответил Альбус. Это была старая полушутливая присказка Геллерта: все те, кто пили воду, умерли, следовательно, люди умирают от воды. — Кроме Малфоев, — добавил он. — Именно, — кивнул Люциус. — Если этот яд будет отравлять его медленно, то я приговариваю своего сына к смерти от старости. Я потомок властителя моря, владыки царства мертвых, так что косвенно можно считать, что его смерть произойдет от моей руки, — он перевернул страницу и принялся водить глазами по строчкам, не понимая ни слова. — Ты ведь помнишь, кем он станет? — спросил Дамблдор, наблюдая за ним. — Темным лордом, — как ни в чем не бывало, отозвался Малфой. — Да, я понял. После профориентации Макгонагалл написала, что он будет артефактором, Флитвик тоже пророчит ему на этом поприще большое будущее, Сметвик мозги мне выедает чайной ложкой, что он будущий целитель, Долорес обещала ему сумасшедший дом, а ты — Азкабан или власть над миром или его частью. Надо же, какие диаметрально противоположные мнения, возможно, Гарольд еще не выбрал свою стезю, не определился, целительство или геноцид. Или артефакторика, Поттер же, фамилия обязывает. Что? — он отшвырнул лист на стол. — Ты думал, я буду рисковать его жизнью, только бы не было еще одного Темного лорда? Да мне плевать. В конце концов, я его отец, так что это тебе стоит озаботиться своей безопасностью, а не мне. — Том Реддл убил своего отца, — напомнил Дамблдор. Он и не думал, что разговор уйдет в такое русло. Конечно, надеяться на то, что Люциус согласится убить Гарри, не приходилось, в конце концов, самой магией было подтверждено, что он сам желал видеть его своим сыном, но он рассчитывал, что тот отнесется серьезнее. — У него был отвратительный отец, к тому же магл, — сказал Люциус. — Я бы сам такого убил. А те, кого я считаю своими детьми, никогда не пойдут против меня. Как интересно, правда? Ты пытался использовать меня в своих целях, прикрывая это якобы помощью мне, я сделал точно так же, но ты один, проиграл и проклят, а я министр, любимый отец и хранитель магии. Если бы тебя не было рядом, мой триумф не был бы столь оглушительным. — Ты все еще мстишь, — вздохнул Дамблдор. — Что станешь делать, кому будешь доказывать, когда меня не станет? — Портрету твоему, — фыркнул Люциус. — Не преувеличивай свою роль в моей жизни. Ты всего лишь мой проигравший политический противник, к которому я испытываю глубокую личную неприязнь. Что с рукой? — Как будто Северус тебе не доложил, — ничуть не обиделся Альбус. Люциус медленно поднял голову. — Нет, я не пойду на это. Лишиться руки, даже кисти… нет. — Почему? Это глупо — жертвовать собственной жизнью ради одной руки. Ты без нее еще лет четыреста можешь отравлять мое существование, — Люциус снова уткнулся в документы, чтобы не видеть, как гордо и радостно смотрит на него директор. Но он чувствовал этот взгляд. — Я не хочу, чтобы ты испытывал отвращение, глядя на меня, — проговорил Дамблдор. — Уродство оттолкнет тебя окончательно, — Люциус поднял глаза. — Да, шутка про давно оттолкнувшее тебя моральное уродство предсказуема. Я лучше умру, чем лишу себя последнего шанса на твое возвращение. А так ты хотя бы на моих похоронах побываешь. — Я обещал плюнуть на твою могилу, — напомнил Малфой и вздохнул. Старшая палочка в его левой руке дернулась полукругом, и волшебник, сидевший на стуле для посетителей, осел на пол. — Акцио, перчатка! — обнажилась почерневшая и усохшая кисть. Люциус, морщась и стараясь не смотреть, потянулся к телефону. — Мунго, целитель Сметвик. Здравия желаю, Ип. У меня чрезвычайное происшествие, — старшая палочка продолжала выписывать узоры, накладывая несложные фамильные проклятия, которые не считать и никому, кроме автора. Теперь Дамблдор, точнее, его рука фонила такой жуткой магией, что от такой картины любой целитель за голову бы схватился. — Ко мне пришел директор Хогвартса обсудить вопросы декретов по отношению к школе. Ему стало дурно прямо в моем кабинете, кажется, на нем «мыслящая проказа», поражена правая рука… Да, я знаю это проклятие, я ведь знаком с Рудольфусом, это фамильное, от Гонтов к ним перешло… Да, меня тошнит. Чем раньше ты заберешь это тело из моего кабинета и отхватишь от него руку, тем лучше, — Люциус подумал и злорадно добавил. — На всякий случай, как мне кажется, стоит резать по локоть, не меньше. Я, конечно, не эксперт, но «проказа» — такая коварная и непостоянная вещь…       Альбус Дамблдор открыл глаза и сразу же зажмурился от нестерпимо яркого света. Несмотря на общую слабость, пересохшее горло и боль, он чувствовал себя лучше: не было болезненного жара, черной окантовки всего, что он видел, которая разрасталась с каждым днем, заставляя слепнуть, даже рука болела как-то по хорошему, как чистая рана, которая может зажить. Он скосил глаза в сторону, потом приподнял руку: перевязанный чуть ниже локтя обрубок, в котором не чувствуется собственной магии, как будто нерв вынули, рука светится заклинаниями. Люциус…       Он почувствовал чье-то присутствие, почему-то ему показалось, что это может быть Малфой, и он торопливо спрятал обрубок в складках одеяла, но возле его постели, сияя широкой улыбкой, стоял целитель Сметвик. Едва не лопаясь от гордости, он начал рассказывать, какая сложная была операция, что помимо отсечения отмершей и ядовитой, переродившейся плоти, он провел замену всей кости до плеча, очистил кровь, так что даже магия будет Дамблдору доступна; конечно, надо овладеть в достаточной степени левой рукой. Прежнего потенциала не будет, ведь тело стремится к балансу, усечение и перекрытие магического потока, и так отравленного «проказой», ударит по всему организму, но жить будете! — Попробуйте, — целитель протянул ему медицинскую слабую палочку и вложил ее в его левую руку. — Давайте Люмос.       Огонек разгорелся с такой силой, что и Дамблдор, и целитель отвернулись. Силы Дамблдора, скованные страшным проклятием, словно вырвались, левый магический поток уступал правому, теперь усеченному, но не сильно. Люциус такого наверняка не планировал. После того, как, теряя сознание, Альбус сдернул с пальца кольцо с воскрешающим камнем, он практически не колдовал. — Хорошо, что вы не применяли сильных заклинаний, когда были прокляты, — сказал Сметвик, словно услышав его мысли. — Хоть что-то мощнее Люмоса свело бы вас в могилу через месяцев семь, не больше. Почему не обратились ко мне?       Дамблдор не ответил, понимая, что не сможет объяснить постороннему, а своих… своих у него не было. Аберфорт мог бы понять, если бы выслушал, но прозвучи имя Геллерта, а без него никак, он плюнул бы и ушел. Одно дело видеть в глазах того, кого по-прежнему считаешь своим сыном, гнев и злость, которые могут пройти, на это есть надежда, а совсем другое — искреннее отвращение. И он готов был отдать жизнь, только бы Люциус никогда не смотрел на него так.       Сметвик продолжал сердито говорить, что его поражает пренебрежение и глупые страхи великих волшебников; вот даже министр пересел в коляску, и ничего, катается, никаких комплексов, а дурацкая манера тех, кто мнит себя великими, изображать из себя бессмертных, сводит в могилу его самого. Ну директор, ну вы же вроде умный человек. Ждать год? С «мыслящей проказой»? А подорожник приложить не пробовали, вдруг поможет? И вообще, вот от старых лордов можно ожидать, что они обратятся к врачу, когда обломок копья в спине начнет мешать спать, но вы-то прогрессист! А Дамблдор, слушая его вполуха, думал о том, что Люциус странно повторил его собственную судьбу, только лучше, успешнее. Рудольфус, как и Геллерт, в заключении; только вот Геллерт самого Альбуса видеть не хочет, а Рудольфус на Люциуса готов молиться до сих пор. Как и Альбус, Люциус увидел своего ребенка в чужом, оба использовали детскую любовь в своих целях, но Люциус гордо объявляет о совершеннолетии своего младшего сына, а когда сам Дамблдор хочет хотя бы просто поговорить, то наталкивается на непробиваемую стену. Люциус его просто не слышит. Но как, как он защищал Гарри! Новый Темный лорд — плевать, пророчество — нет, я буду верить только в то, что мне подходит. Люциус трактовал пророчества как хотел, выворачивал слова так, что и Регулус Блэк бы позавидовал, когда что-то угрожало его сыну. Оба они калеки теперь, но Альбус лучше отрезал бы себе обе ноги, чем правую руку. Как он думал о Люциусе? Вот бы что-нибудь случилось, чтобы этот мальчик признал свою слабость и научился доверять. Теперь это желание обернулось против него самого, но у Люциуса два сына, скоро будет третий, жена — тут его пронзила злость на Нарциссу: как она смела предать его? Но все равно она с ним, и скоро в мэноре появится еще один наследник. И Дамблдор, и Малфой стремились принести в мир свои идеи, но Люциус министр и войдет в Великий ковен как Хранитель магии и владелец старшей палочки, а сам Дамблдор останется просто директором. Гарри качнул весы так, что те рухнули, и смешались разноцветные предметы, раскрашенные в факультетские цвета: в гостиной дома Блэков собрались все и были вместе, и праздник был добрым. Гарри закончил не войну, а вражду, которая прорывалась войнами, без проигравших, что неминуемо привело бы к новому конфликту, как приводило всегда. Все победили. Кроме него одного, кроме Альбуса Дамблдора, который так и не понял, что же это за любовь такая, что войны заканчивает и меняет цивилизации.       Люциус, оставшись один, несколько минут сидел без движения, уставившись перед собой, потом перевел взгляд на предметы на столе. Бумаги не скинуть, он на коляске, а в этом кабинете ничего из документов не приманить; пресс-папье проломит стену; каменная карандашница может расколоться, а она ему нравится. Так и не придумав, он просто шарахнул ладонью по столу в надежде, что станет полегче. Легче не стало. Просто презрительно говорить Альбусу, что ему плевать, но на самом деле… Крестраж! Гарри — чертов крестраж! Как сказать ему, чтобы он с ума не сошел?       Он не скажет. Черт возьми, он унесет с собой в могилу эту тайну, потому что Гарри не вынесет этого — осознания, что его смерть должна настать от его руки! Он испугается, кто угодно бы испугался! Он сам стремился избавиться от дневника Волдеморта, потому что ему было неприятно, что этот предмет находится в его доме, а здесь живой крестраж!       Кстати, почему он его не чувствовал? Он принялся вспоминать, анализируя свои ощущения — нет, никаких приступов тоски и раздражения рядом с Гарри он не переживал, хотя дневник был тем, что заставляло его просыпаться по ночам и в беспричинном ужасе садиться на постели. Другие крестражи он в руках не держал, но был рядом со змеей, впрочем, Нагайна вызывала у него желание расправиться с ней, но не те же чувства, что и дневник. Возможно, при контакте с одушевленным существом, крестраж вступает в симбиоз с сущностью живого сосуда?       До чего же отвратительно.       Нет, нельзя держать это в секрете. Человек, даже маг, смертен, что хуже, он внезапно смертен, потому должен быть кто-то, кто присмотрит за Гарри в случае чего. Он схватился за телефон и вдруг замер, опустил трубку. Странная идея пришла ему в голову, и удивительно, что он никогда не думал об этом раньше.       Гарри не вызывал симпатий к себе. Это странно, это очень странно. Ребенок в плохой одежде, но объективно красивый, не вызывал к себе сочувствия. Гарри был мирным и, он бы так выразился, удобным; сидел тихо, не хулиганил, был старательным и отчаянно тянулся к любому, кто хоть как-то одаривал его теплом. Это уже потом, почувствовав, что его любят, развернулся во всей своей творчески-хулиганской натуре, превращая идеи Драко во что-то феерическое, от чего Уолден просился назад в Министерство хоть дворником. Но сам Люциус привязался к Гарри со временем, Нарцисса — и того позже.       Дело в том, что магия оберегала юных волшебников. Их хотелось обнимать, хвалить, помочь — это закон эволюции. Дети волшебников выживали даже в условиях зверств инквизиции: они пробуждали в маглах родительский инстинкт, и те прятали их, помогали им выжить зачастую в ущерб родным детям. Та же Лили Эванс была любимицей дома в ущерб сестре исключительно из-за этого. С возрастом магия трансформировала свои защитные механизмы: сильные маги приобретали так называемую ауру, давили одним своим присутствием, другие же наоборот, как Локхарт, казались очаровательными до лишения здравого смысла. Люциус держал свою магию в кулаке, но потом, когда стал инвалидом, отпустил и, являясь могущественным магом, одним своим присутствием заставлял других поежиться. Маглы ощущали ауру особенно остро, они не были ничем защищены, и в первую очередь собственной магией. А Гарри терпеть не могли, причем сразу, как только пропало чувство новизны от присутствия газетного Мальчика-который-выжил. Стоило хоть чему-то случиться, как все разом начинали его ненавидеть с таким чувством, словно наконец-то дождались предлога. Исключения: сам Драко, Грейнджер и младшие Уизли; старшие волшебники, чтобы не чувствовать и не отвлекаться на всех, приучаются игнорировать чужой фон, можно развить самоконтроль до такой степени, что не будут воздействовать чары вейл и вампиров: у них тоже аура, только более сильная, чем у магов. С Драко все ясно, на нем всегда защиты столько, что он не то что ауру не почувствует, в него из пушки стрелять можно. Грейнджер маглорожденная, которая могла плюнуть на голос интуиции и решить, что будет судить о человеке по поступкам; судя по рассказам, это вполне в ее характере. Уизли… или так же, как Грейнджер, рассудил, или сильный потенциал, может, природный дар к окклюменции. А вот Джинни… привязанность к дневнику, который тоже является крестражем… привязанность, одержимость Гарольдом…       Люциус представил себе, что творилось в доме Дурслей, среди которых оказался младенец с аурой Темного лорда, и облился холодным потом. Десять лет! Хорошо еще, не убили. Сейчас — ладно, сейчас он уже взрослый и довольно сильный темный маг, можно представить, что это его собственная аура и магия, но в детстве, особенно когда собственная магия Гарри подавлялась, он старался ее не использовать, но крестражу-то не прикажешь, вот оттуда и обещания отдать Поттера в школу Святого Брутуса, и предсказания насчет уголовного будущего. В Хогвартсе уже стало полегче: к тому моменту уже год собственная магия Гарри, более мягкая, детская, наверняка сглаживала фон Темного лорда, но все равно, стоит вспомнить второй курс — чуть что, и практически все от него отвернулись. Почему к нему тянулись дементоры на матче? Гарри взлетел тогда на его метле очень высоко, и дементоры не обратили внимания на огромный стадион и полетели за одним ловцом! Они потянулись за тем, кто ими руководил во время магической войны.       Странно, почему он сам ничего подобного не ощущает? Темный лорд давил так, что даже Малфою порой кланяться хотелось, а рядом с Гарри нет ничего подобного. Поначалу — ясно, он был под таким количеством успокоительных, что с трудом соображал, какая уж тут аура, а… так, это не начало. Их самая первая встреча, произошедшая в Косом переулке. Немотивированная агрессия в сторону ребенка, и пусть Драко тысячу раз его достал со своим Поттером, совершенно не оправдывается сиюминутным раздражением. Нарцисса потом смотрела на него, как на умалишенного, а он отговаривался плохим настроением. Да не было у него плохого настроения. Он планировал подставить Уизли, у него чудесное настроение было. Если бы он тогда проанализировал свои чувства, он бы понял, чье воздействие напоминает присутствие Поттера. Но он настолько не верил, не мог поверить в то, что у него та же природа магии, что и у Темного лорда, что просто повел себя, как будто ему самому двенадцать. Ну да, такая аура от мальчишки — все равно что оскорбительный выкрик со значением: «А я тебя сильнее!», ну, а он, тридцатишестилетний глава рода, опустился с ребенком на одну доску и принялся доказывать, что он тоже очень даже ничего. Люциус застонал от осознания собственной тупости. Бедные его дети, наградил же Бог папашей.       Люциус отнял руки от лица и снял телефонную трубку. Секретарь — он это даже сам услышал — снял свою в приемной: — Патронус моему старшему сыну, — проговорил Люциус. — Пусть явится ко мне немедленно.