Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри передернулся, только представив себе, и смерил взглядом алтарь. Он представлял собой неровный каменный куб с выщербленной верхней стороной. Посередине шла широкая гладкая полоса, на которой были начертаны непонятные письмена, Гарри узнал только несколько слов на готских рунах: «Последний же враг истребится — смерть». Куб по углам был окован каким-то темным металлом, и Гарри ничего не мог с собой поделать — родовой алтарь напоминал ему магловские ограждения от наездов автомобилей на толпу. То ли дело алтарь в Малфой-мэноре — каменная плита размером с постель, гладкая, настолько черная, что, казалось, впитывает свет. Гарри знал от Рона, а тот знал неизвестно откуда, что Драко, по слухам, был вроде как зачат на алтаре, а не в супружеской постели, как и Люциус — что за дикость. Алтарь в доме на Гриммо был малым, потому что главный алтарь рода был в запертом поместье Блэков, и представлял собой небольшую приземистую круглую колонну, на которую была опущена сверху мраморная плита, испещренная странными узорами, напоминающими лабиринты. А тут… глыба какая-то, приведенная в условно цивилизованный вид кем-то, кто явно не старался.       Люциус его разочарования не разделял, его аж трясло от восторга. Древнейший алтарь, один из первых! Даже в Малфой-мэноре не настолько старинный, потому что алтарь Малефлуа был расколот, когда погибла семья. Гарри переждал восхищенный монолог и поинтересовался, что ему делать. — Теоретически, надо окропить алтарь своей кровью, — сказал Люциус. — Практически, не представляю, как ты самостоятельно выйдешь из круга: еще раз говорю, он может воспринять тебя как жертву, а если у тебя будет открытая рана, ты просто истечешь кровью. — А почему нельзя сначала нацедить кровь куда-нибудь, а потом уже ей… что там? Окроплять, — проговорил Гарри. — Логично, — кивнул Люциус. — И нагло. Как и все, что ты делаешь, когда включаешь голову, — он сунул руку под воротник и достал висящий на шее небольшой полый флакон и протянул Гарри. — Для чего это? — спросил Поттер, забирая его. — Для непредвиденных обстоятельств, — отозвался Люциус и через небольшую паузу пояснил. — Для воспоминаний, Гарольд, для воспоминаний. Если я вдруг начну умирать, моя жена должна ясно понимать, что ей делать дальше, и не сомневаться, что она останется богатой и в полной безопасности. — У тебя эти воспоминания… заготовлены?       Гарри в теории знал, как менталисты готовят инструкции. Люциус наверняка специально прошелся по кабинету, открывая и закрывая ящики и озвучивая, какие документы где лежат, потом посетил Гринготтс и пирамиду, магловскую империю, эти воспоминания отладил так, чтобы мгновенно сосредоточиться на них полностью и иметь возможность передать не сумбурным набором эпизодов, а словно отрепетированным монологом. Но эта готовность… Люциус не сказал, когда именно сделал это и стал носить флакон для воспоминаний, но что-то Гарри подсказывало, что с их с Драко третьего курса, и это осознание было неприятным. Как и зудящая на грани сознания комариным писком мысль о том, что Люциус так не свихнулся бы на мести и пророчестве, если бы мог ходить и имел альтернативные способы ткнуть Дамблдора носом в его же провалы. — Да, — Люциус отъехал в сторону. — Я недавно их сделал заново. В случае моей смерти Драко должен вступить в права главы рода и корпорации, подхватить все связи, и я не уверен, что он будет адекватно воспринимать действительность первое время после моих похорон. Потому у меня теперь воспоминания для него и для Нарциссы. — Зачем Нарциссе тогда инструкции, если Драко совершеннолетний? — не понял Гарри. Люциус закатил глаза: — Для нее мои воспоминания о свадьбе и других лучших моментах нашей совместной жизни. Гарольд, иногда я сомневаюсь, что мисс Паркинсон надо поздравлять. Ей надо сочувствовать и желать терпения. — Сам меня так воспитал, — огрызнулся Гарри, закупоривая флакон со своей кровью и залечивая ранку. — Что мне дальше делать? — Зайди в круг, к алтарю не прикасайся, — сказал Люциус. — Все равно, кто прочтет пробуждение, главное — кровь главы рода. Когда я подниму руку, тогда выльешь кровь на центр камня. Главное: к алтарю не прикасаться, круг не покидать.       Рабастан Лестрейндж лежал в пыльной мягкой кровати в одной из спален на верхнем этаже и не мог заснуть, хотя пытался. После Азкабана на него не действовали ни успокоительные зелья, ни снотворные, ни магловские седативные, ничего. И сейчас он жаждал деятельности, чувствуя иррациональную обиду на Люциуса и Гарри, которые отправились в ритуальный зал без него. Райские врата, заклятие, благодаря которому он сумел отправить на тот свет дементора, на самом деле стоили адских усилий. У него болело все тело, перед глазами танцевали черные мушки, но он просто не мог оставаться на месте, поэтому, превозмогая слабость, сполз с постели, оделся и потихоньку спустился вниз, сначала на первый этаж, а потом и в ритуальный зал.       Первое, что он увидел в нем, это свет. Гарри стоял перед алтарем, который сиял не хуже гоблинских драгоценностей, освещая лицо главы рода и силуэт сидящего в инвалидном кресле мага за пределами очерченного на камнях глубокой бороздой круга. Рабастан переступил через труп домовика и сел у стены, ноги его не держали, но здесь, в сосредоточении силы и магии, ему стало так спокойно, так хорошо, что он закрыл глаза и провалился в долгожданный спасительный сон.       Когда он только вернулся из Азкабана, он примерно то же чувствовал рядом с Люциусом: Малфой — глава рода, его магия в семейном гнезде беспредельна. Глава его рода, Рудольфус, все еще заперт в Азкабане, он не чувствует его, он один, как отсеченная ветвь от могучего дерева. Ее пытаются вкопать в землю, сделать так, чтобы она пустила корни, но у него не получается, не выходит, он вроде как и живет, но только за себя, в то время как всю жизнь был частью чего-то мощного, бессмертного. Он младший брат, вассал и лишь тень того, кто на самом деле должен ходить по земле. Он когда-то сказал Люциусу жестокие слова о том, что он лишь отражение, а теперь это обернулось против него самого. Люциус хорошо к нему относится, но друзьями они никогда не были. Он для него «брат Рудольфуса»; для жены — единственный шанс на спасение, для Нарциссы — родственник мужа ее сестры. Для Драко он неуравновешенный родич, которого будущий сюзерен держит под контролем, и это неравенство давит, сковывает руки. Будь Рабастан свободным, он постарался бы встать на место главы рода, вступив в наследие, но в настоящем положении он был лишь ведомым, и это претило ему. Гарри… пожалуй, с Гарри было проще всего. И с Сириусом. С ними Лестрейндж не чувствовал свою ущербность так остро. Вопреки распространенному мнению, что душевнобольные не понимают своих проблем, Рабастан вполне осознавал свое сумасшествие, оно накатывалось приливами, которые могло спровоцировать что угодно. Но Сириус и сам был выеден изнутри Азкабаном, а Гарри… что-то в нем было сломленное, темное и сладкое, как сок дурманящего растения, сочную ветку которого безжалостно надломили, и теперь темно-зеленые капли катятся по стволу. Рабастан чувствовал это кончиком языка в воздухе рядом с ним. Он «свой», они все — одной крови. Сначала он думал, что это из-за способности говорить со змеями, спящей в Лестрейнджах, но потом отринул эту мысль. Что-то более глубокое объединяло их, какой-то общий знаменатель… Люциус не поймет, как и Драко, они приняли его слишком близко, а как говорят, лицом к лицу лица не увидать: Малфои просто говорят «семья» и не судят тех, кто в семью входит. Наверное, так и надо: семья — и все остальное не важно.       Сквозь сон Рабастан слышал голос Люциуса и ощущал, как дышит вокруг него старый дом. Здесь, в ритуальном зале, в самом сердце старинной усадьбы древнего рода, который ровесник его собственного, Рабастан Лестрейндж чувствовал несравненный покой.       Гарри сидел возле круга на полу и медленно вытирал рукой идущую из носа кровь. Ему не было больно, только кровь, хлынувшая на губы, никак не хотела останавливаться. Люциус отчитывал его монотонно и уже, кажется, без всякого огонька, по инерции: у него не осталось сил даже на радость от того, что Гарри остался жив. — Я понял, понял, — наконец прервал его Гарри. — Но я почувствовал, что алтарь не причинит мне вреда. — И именно поэтому ты лег на него! — вызверился Люциус, от ответа мгновенно словив второе дыхание. — Почему бы и нет? Ну действительно, почему бы и нет! Ничего же случиться не может! Знаешь, у тебя за воротами есть глубокая и бурная река, может, ты в ней искупаешься еще?! — А мы… то есть, я уже купался… — Оговорка в самом начале дает понять, что ты был не один, — подозрительно прищурился Малфой. — Вроде бы бладжером били только тебя, откуда такой вакуум на месте мозга у Драко?! Я сказал тебе к алтарю не прикасаться? — Да, — кивнул Гарри. — Но я почувствовал… — Ты и лианы «чувствовал»! Тебе просто повезло! Да как так-то каждый раз, тебе везет просто неприлично! — Может, удача — это и есть мое наследие? — спросил Гарри. Кровь наконец-то перестала идти. — Я ведь догадался. Ты хотел, чтобы я воспользовался воскрешающим камнем и спросил Джеймса про наследие. Я прав? — Как? — выдохнул Люциус и машинально схватился за ухо — у него явно была та же серьга, защищающая от чтения мыслей. — Помнишь, я тебя спросил летом, когда только начал читать кодекс, и ты ответил, что пока эта информация утеряна, а потом добавил, что теоретически можешь ее достать? — спросил Гарри. — Ты явно имел в виду некромантию. И сегодня ты так старательно отмывал некромантию в моих глазах, хотя я тебя вообще не об этом спрашивал, что я подумал… Так я прав? — Я все сильнее сомневаюсь в том, что Лили Поттер была маглорожденной, — еще ошарашенно сказал Люциус. — Ты случайно не близкий родственник этому джентльмену, что сейчас нагло спит в твоем ритуальном зале?       Гарри обернулся и с удивлением заметил Лестрейнджа, который сидел в углу, привалившись виском к каменной стене. — Так что ты думаешь об этом? — проговорил Люциус. — Здесь нет заклинаний, ты призываешь, спрашиваешь и отпускаешь. Мне кажется, лучше так, чем обращаться к Носферату. От одного раза ничего не будет, если мы сделаем это быстро… — Сделаем? — перебил Гарри. — Мы?       Малфой посмотрел на него, как на умалишенного. — Ты же не думаешь, что я оставлю тебя один на один с восставшим из мертвых, даже если это твой родственник, — проговорил он. — Конечно же, «мы», потому что я знаю заклятие, как и Рабастан, и могу открыть врата, если вдруг ты поддашься магии мертвых. Сейчас ты начнешь рисовать, заодно передохнешь. Если что-то пойдет не так, я открою врата и отправлю Джеймса на тот свет принудительно, а ты потом уж не знаю как потащишь нас с Басти в Малфой-мэнор.       Гарри уже открыл было рот, чтобы сказать, что уже пользовался воскрешающим камнем без подстраховки, но вовремя вспомнил, что говорил Рабастан про Отдел Тайн, и передумал. А ведь Дамблдор оставил его без шанса на спасение. А если бы он оказался слабее и податливее? Люциус протянул Поттеру завернутый в бумагу уголь, развернул схему, нарисованную на листе бумаги, и сообщил, что теперь Гарри может воплотить весь свой талант художника.       Рабастан открыл глаза, почувствовав потустороннюю сущность рядом, вскинул голову, оглядывая ритуальный зал. Джеймс Поттер, стоявший между алтарем и нарисованным Гарри кругом врат, смотрел на своего сына блеклыми равнодушными глазами, но вдруг в глубине их зажегся огонек, он шагнул в сторону сына. Гарри вцепился в кольцо с воскрешающим камнем так, что побелели пальцы. — Задай вопрос, — прошипел Люциус, бледнея. — Быстрее, Гарольд! — Здравствуй, — сглотнув, проговорил Гарри, стараясь унять дрожь. Когда появилась Лили, у него не было ощущения, что он говорит с мертвыми, теперь же оно появилось. — Я хочу спросить тебя. — Ты так вырос, сынок, — прошептал Джеймс Поттер, глаза его мерцали. — Иди ко мне. Я хочу обнять тебя. — Гарольд! — рявкнул Люциус. — Не смей даже! Он держится в этом мире на твоей силе, его тянет к тебе.       Гарри молчал, не сводя взгляда с отца, который выглядел все более живым, его лицо перестало быть таким мертвенно-острым, появились краски, он выпрямился, выражение стало более осмысленным; он словно устыдился своего поведения. — Твоему отцу не место в мире живых, — Люциус наклонился вперед и схватил Гарри за руку, удивившись, насколько она ледяная. — Даруй ему покой, спроси, что хочешь знать, и отпусти. — Я стал достойным твоим наследником и главой рода Поттер, — проговорил Гарри, не сводя взгляда с Джеймса. — Но для того, чтобы по-настоящему стать главой семьи, я должен узнать, что передается в роду Поттеров из уст в уста. Что даровано моему роду?       Джеймс удивленно посмотрел на Гарри, на Люциуса и вдруг разразился смехом. Смеялся он долго и весело, и звон стоял по всему залу. Люциус чувствовал, что седеет. Рабастан появился за его спиной, положил руку Гарри на плечо; он аж подскочил, настолько был напряжен. — Ты догадался сам, сынок, ведь мы оба здесь, — наконец сказал Джеймс и ласково посмотрел на сына. — Поттеры — благословенные смертью. Великая госпожа одарила трех братьев Певереллов, но лишь один встретил ее с радостью и протянул ей руку как друг — это был наш предок, Гар…       Он не смог выговорить его имя и посмотрел на Люциуса удивленно и неприязненно. «Его имя Гарольд, — мрачно сказал Малфой. — Я призвал в свидетели мертвых и нерожденных, отныне он Гарольд во всех мирах, зримых, незримых и неведомых». Джеймс согласно кивнул и снова перевел взгляд на сына. — Ты стал главой рода, принял наследие полностью, и то, что мы говорим с тобой, это подтверждает. Добро пожаловать, мой дорогой сын, — стоя в круге, Джеймс повел рукой, и тьма по углам ритуального зала немного рассеялась, и из жемчужных сумерек выступили силуэты колдунов. Они наливались силой, красками. Люциус следил за ними, раскрыв рот от изумления и вцепившись в подлокотники своего кресла. Думал ли он, признавая вассалитет Гарри, что перед ним потомственный некромант? Сколько их по всему миру, восемь? Девять? А у Гарольда воскрешающий камень, инструмент — и он сам, своими решениями, своими словами свел наследника древнего мастерства с давно ушедшими на тот свет учителями. — Здравствуй, — звучно сказал один из колдунов, подходя ближе всех к Поттеру и Малфою. — Мы боялись, Джеймс не оставил наследников, что этот наш род тоже будет прерван или отречется окончательно, закрепив отречение последних двух поколений. Твоя смерть была безрадостной и безвестной, — проговорил колдун, посмотрев на Джеймса. — Твой сын может стать третьим поколением отрекшихся, а может вернуться на стезю предков.       Поттер помедлил: почему только два варианта? Лестрейнджи были некромантами, Гонты же являлись хранителями Дара смерти, не используя его. Почему об этом никто не упоминает? Даже мертвые блюдут свои интересы… Рабастан узнал в одном из появившихся своего прадеда, последнего некроманта рода Лестрейндж, и инстинктивно дернул Гарри к себе, прочь от них. Гарри поддался, разжал руку, и кольцо с воскрешающим камнем зависло в нескольких сантиметрах над его ладонью, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. — Я некромант? — спросил Гарри. — Ты говоришь с нами, — ответили ему. — Ты видишь свет во тьме. — Третье ремесло, — шепнул на ухо Лестрейндж, оправившись от первого потрясения. — Если хочешь, я могу обучить. Я не некромант, но многое знаю… — Нет, — оборвал его Люциус. — Наследие — лишь знание. Ты просто знаешь, от кого происходишь. Гарольд, это тебя не определяет!       Он был в ужасе. Когда он говорил Драко о том, что теперь надо будет оберегать Гарри от любого воздействия и интереса к тьме, он и представить себе не мог, что сам толкнет его на путь погибели. Кто же мог подумать, что Поттеры, светлые Поттеры — потомственные некроманты?! Теперь Экризидис в качестве легкого чтения вполне объясним. Люциус думал, что от однократного использования воскрешающего камня не будет вреда, но Джеймс сказал о том, что Гарри некромант… А Рабастан, хоть сам и не некромант, но вполне может его обучить, а воскрешающий камень превратит его в мастера магии мертвых — вот сколько учителей собрались в ритуальном зале, стоит только позвать. Люциус взмолился всем богам, магии, небу, солнцу, своему прародителю, только бы Гарри отказался, вспомнил, что с ним рядом живые. Некромантия не зря считается забытым искусством. Слишком велика цена. Регулус умер в год совершеннолетия, Лестрейнджи уходили за своими собеседниками, потому что живые не столь интересны. Малфой сомкнул пальцы вокруг ледяного запястья Гарри, надеясь, что тот почувствует его, его тепло, его жизнь. — Я буду артефактором и целителем, — сказал Гарри Джеймсу и обернулся на Люциуса. — Я же могу… не становиться некромантом?       Люциус увидел, что за плечом Гарри Джеймс смотрит на него явно издевательски, и выпалил: — Конечно, можешь! Это только знание, говорю же. Камень принадлежит тебе по праву, как принадлежал Гонтам, ты будешь хранителем… — Гонты не были некромантами, — перебил тот самый Лестрейндж из числа пришедших в ритуальный зал мертвых. — Они оберегали род человеческий от страсти семьи Лестрейндж. — Вот, — подхватил Люциус. — И ты будешь оберегать, чтобы камень не попал в руки того, кто окажется настолько больным, чтобы его использовать. Отпускай их! — Гарольд призвал только меня, — сказал Джеймс. — Остальные пришли сами.       Люциус глянул на него с ненавистью. — Я спасаю твоего сына, ублюдок чертов, — прошипел он по-французски, зная, что Джеймс знает этот язык. — Куда ты его тянешь? К себе на тот свет? Иди к черту, он теперь Малфой, и за чертой его ожидает бесконечное море. Не старайся его убить. Твое желание славы уже убило твою жену и тебя самого. Тебе мало?! Джеймс холодно посмотрел на него. — Ты смеешь обвинять меня? — спросил он. — Ты служил убийце, моему убийце, который и отнял жизнь у моей жены. Мы отдали свои жизни за Га… Гарольда, — он сжал челюсти, словно новое имя сына причиняло ему боль. — Ты хотел поработить моего единственного сына, а теперь обвиняешь меня? — Да, — отрезал Люциус. Гарри удивленно глянул на Рабастана, тот сжал губы: он-то понимал по-французски. — Я тебя обвиняю. Ты желал славы для сына, потому не сделал ничего, чтобы вывести его из критериев пророчества. Ты думал, что вырастишь победителя Темного лорда. Он победил. Ты доволен? Я обвиняю тебя, потому что я знаю его. Ты толкаешь его на путь погибели. Он не тот, кем ты его себе представлял. Ты все еще хочешь, чтобы он стал великим. Напоминаю тебе, идиот, что памятники и статуи воздвигают погибшим. Я обвиняю. Ты с твоим жалким стремлением к личному признанию ставишь Гарольда под удар. Ты недостоин такого сына, — он повернулся к Лестрейнджу и вдруг отчеканил. — Властью сюзерена я велю тебе молчать.       Лестрейндж вздрогнул; Гарри почувствовал это, потому что он продолжал его обнимать, не пуская. Он оглянулся: некроманты молча стояли вокруг них, Джеймс не сводил глаз с Люциуса и вдруг повесил голову. — Ты прав, — признал он по-французски. — Я был ослеплен настолько, что гордился этим пророчеством, — он поднял взгляд на Гарри и проговорил мягко. — Не мне давать тебе советы, Гарольд, — он поднял руку и несмело прикоснулся пальцами к щеке Гарри; рука казалась живой, не теплой, но и мертвенного холода Гарри не почувствовал. Лестрейндж сдавил его так, что стало трудно дышать. — Но некромантия — нож без рукояти с двумя лезвиями. Я счастлив видеть тебя, говорить с тобой, но… не тревожь мертвых. Не для того мы отдали жизни, чтобы видеть тебя среди нас. Прощай.       Гарри словно удивленно посмотрел на руки Рабастана, который держал его, словно он собирался шагнуть за мертвыми, на Люциуса, который вцепился в него с такой силой, что сейчас сломает запястье, как лорд Эйвери сломал Драко. «Прощай», — проговорил Гарри и поймал висящее в воздухе кольцо. Джеймс пропал. Некроманты прошлого, проходя мимо Гарри, приветственно кланялись и исчезали, пока, наконец, в ритуальном зале не остались только трое живых. Люциус отпустил Гарри и со стоном закрыл лицо руками. — Гарри… — начал Рабастан. — Нет! — перебил Малфой. — Гарольд — глава рода, у которого столько дел здесь, в этом мире, что он не имеет права тратить время на мир за гранью. Я молчу уже о том, что это опасно. Гарольд! — Да понял я, — отозвался Гарри. — Не понял, — сказал Люциус, отнимая руки от лица. — С тобой были мы оба, Джеймс появился на несколько минут. Ты не пробовал делать это в одиночку, и хочу тебе сказать, что если попробуешь, это будет твоя первая и последняя попытка. Ты не можешь сказать заранее, насколько ты сопротивляешься магии мертвых и ее притяжению, поэтому я запрещаю тебе даже пытаться. Рабастан! — Я тоже понял, — отозвался Лестрейндж мрачно. — Сюзерен. — Не надо заигрывать с этой темой. Гарольд, — Люциус протянул Гарри руки, взял его ладони в свои, заглянул в лицо. — Я очень прошу тебя, чтобы ты не шел по этому пути. — Но почему? — Гарри посмотрел на него. Рабастан тоже умолчал о его успешном опыте призыва мертвых в кабинете Дамблдора. — Я послушаюсь тебя, но почему? — Потому что я уже терял одного ребенка, — ответил Малфой, глядя ему в глаза. — И не уверен, что переживу это снова.       Гарри сглотнул и опустил взгляд. Когда Люциус переполошился по поводу его предполагаемой некромантии, ему стало даже весело, он не собирался этим заниматься, но подразнить его, как дразнил Драко, говоря, что приведет Панси в Тайную комнату, ему показалось забавным. Пока он не понял, как на самом деле относится к этому Люциус.       Они покинули ритуальный зал. Гарри сумел задержаться внизу рядом с Рабастаном и шепнуть ему на ухо, что если тот проболтается о том, что он уже вызывал мертвых, эти самые мертвые придут за ним. Лестрейндж с усмешкой посмотрел на него: «Могила! — отозвался он. — Но ты точно не хочешь, мелочь?» «Нет, — покраснев, ответил Гарри. — Точно нет». «Ну хорошо», — вздохнул Рабастан, явно не поверив ему ни на грош, но Гарри было все равно: он для себя решил.