Гарри Поттер и Хранитель магии

      Они переместились порталом в Малфой-мэнор, словно светящийся в чернильной ночи. Люциус устало сказал, что сейчас утопится в ванне, потому что так не уставал даже на работе, а это те еще приключения каждый день. Рабастану окончательно поплохело от портала, потому он стек на каменное подножие колонны, на котором когда-то сидели Драко и Гарри под прицелом палочки Сириуса, и сказал, что никуда отсюда не пойдет. Гарри сел с ним рядом, сложил руки перед собой на коленях и уткнулся в них лбом, простонав, что еще предстоит снимать с себя доспехи. — Вали в камин и к своему оруженосцу, — фыркнул Рабастан, покосившись на него. — Сириус тебя разденет минут за десять, даже если ты будешь без сознания. — Сказал Рабастан Лестрейндж явно со знанием дела, — поддразнил Гарри. — Не продолжай, а то у меня появится слишком много вопросов к тебе и крестному, сохрани мое душевное здоровье. — Господи, и это мой сын, — сокрушенно вздохнул Люциус, прикрывая лицо ладонью. — Так, на се…       Его прервал такой крик из дома, что Гарри и Рабастан сами не поняли, как оказались на ногах. Люциус щелкнул пальцами и в следующую секунду исчез. Гарри рванулся, но Рабастан задержал его за локоть. — Ты в доспехах собрался идти? — спросил он, быстро расстегивая на спине Гарри ремни от нагрудника и развязывая шнуровку подкольчужника. — Но… — Ты был в старом доме, где был создан дементор, там пыль, в конце концов, — рявкнул Рабастан. — А… — Если ты явишься хотя бы на этаж, где рожает женщина, в доспехах, Люциус тебя убьет, а я закопаю. И мы будем правы, а ты нет. — Понял…       Рабастан прямо во дворе снял с него верхний доспех, оставив только пропитанную потом и высохшую разводами шелковую одежду, и щелкнул пальцами, призвав эльфа: Гарри впал в какой-то ступор. Домовик перенес Гарри в его комнату в жилом крыле, Поттер небрежно сбросил доспехи на пол, чего никогда прежде себе не позволял, велев эльфу очистить и убрать, разделся и помчался в ванную, быстро смыл с себя пот и пыль, наскоро вытерся и натянул домашний костюм, он волнения едва попадая пуговицами в петли. На бегу собирая волосы в хвост, помчался… куда-то. Он даже не знал, где Нарцисса, что можно и нужно делать, но понимал, что должен находиться рядом.       Драко с диким взглядом выскочил на лестницу, споткнулся и с размаху сел на ступеньки, вцепившись себе в волосы. Крик повторился. «Где она?» — крикнул Гарри снизу, поднимаясь к нему, перескакивая через две ступеньки. «Там… целители…» — невпопад ответил Малфой. «Да где?! Все в порядке?» «Они говорят, да, но… — Драко посмотрел на него беспомощно. — Она кричит, ей больно». Гарри прошел мимо него, тронув за плечо, вошел в темную галерею, откуда вылетел Драко, и сразу увидел белую рубашку Люциуса, словно светящуюся в темноте. У него тоже были мокрые волосы, а еще другая коляска. Стульев в галерее не было, и Гарри сел на пол рядом с ним. — Еще часа три, — ровно проговорил Малфой, покосившись на него; ткань рубашки на плечах стала прозрачной от воды, но Люциус не обращал внимания, хотя Драко бы уже извелся. Он закинул ногу на ногу и велел немому домовику принести себе семейную летопись и перьевую ручку, задумался на миг и принялся вдохновенно писать. Его спокойствие показалось Гарри оскорбительным.       Только сейчас он заметил Сириуса, тоже сидящего на полу прямо под дверью, напротив которой были Люциус и он сам. Блэк внимательно следил за тем, как Малфой, пролистав несколько страниц назад, с полуулыбкой прочел какую-то запись, Гарри заглянул ему через руку — это было свидетельство о рождении самого Люциуса. Он снова открыл недописанный лист и продолжил, вынув из кармана и глянув на часы. Над записью о рождении Абеларда Гарри заметил свое имя. Он снова посмотрел на Сириуса, который почувствовал его внимание и отвернулся. От ненависти во взгляде крестного Гарри стало не по себе. — Почему сегодня? — тихо спросил Гарри, чтобы хоть что-то спросить. — Еще два дня же должно было быть. — Все бывает, — проговорил Малфой все с тем же раздражающим улыбчивым спокойствием. — Драко тоже родился раньше положенного. — Да? — почему-то очень удивился Гарри. — А когда он должен был родиться? Неужели маги не могут нормально посчитать?       Люциус посмотрел на него внимательно и вздохнул, закрыл летопись. Давно надо было провести с Гарри эту беседу, а он все откладывал и откладывал. Драко знал о себе — в общих чертах, конечно же, надо знать и Гарольду. — То, что я скажу, не должно влиять на твое отношение к Джеймсу и Лили. Я был старше и умнее, и со мной был мой отец. К тому же я уже похоронил одного ребенка и потому относился серьезнее.       Поднял голову Сириус, внимательно вгляделся в лицо Люциуса, который продолжил, не отрывая взгляда от Гарри: — Драко был зачат на Самайн, в ночь, когда земля перестает принадлежать человеку, и хозяевами ее становятся духи и дивный народ, то есть, сиды. В эту ночь все миры пребывают в равновесии и открыты друг для друга. Я хотел почтить своего прародителя, пусть дарует моему сыну свое благословение. — Благословение сидов? — повторил Гарри. — Это какой-то ритуал? — Во время Самайна заключались браки между людьми и сидами, живые возвращали долги мертвым, а мертвые — живым, — пояснил Люциус. — Нарцисса считается человеком, я же… не совсем. Мы так хотели, чтобы Драко выжил, что пошли на древний ритуал жертвы.       Ахнул Сириус, зажав себе рот руками. О, он знал, понял, о чем говорит Люциус — в детстве Орион Блэк рассказывал Регулусу об обычаях дивного народа, а Сириус, спрятавшись, ведь ему, по его собственным словам, неинтересно, слушал, чувствуя, как холодеет от страха кровь. В стародавние времена, когда сиды правили этими землями, им в уплату долга живых перед мертвыми на Самайн отдавали девушку или юношу. То, что принадлежит владыке мертвых, неподвластно самой смерти. Высокие короли и королевы подходили к жертве, переговариваясь весело, и воздух звенел от их смеха; словно случайно наткнувшись, они театрально удивлялись, узрев среди себя человека, расспрашивали, утешали, смеясь и перебивая друг друга, снимали путы, а потом… «Пей» — вино сладкое и пряное, звезды становятся ближе, руки сидов уже не кажутся ледяными. Звучит едва слышная, но всепоглощающая мелодия, и бессмертные создания вовлекают человека, растерянного, оглушенного, в бесконечный пляс. И хоровод будет кружить, пока человек сам не обрадуется, встречаясь взглядами с нелюдями, не полюбит их, не отдастся душой дивному танцу. И память его сотрется, и имя забудется — кто-то из сидов сверкнет пустыми мертвыми глазами, обнимет, и сверху обрушится дождь золотых монет. «Свадьба, свадьба!» — загомонят кругом короли и королевы, травы прорастут сквозь опавшую листву и сплетутся мягкой постелью для новобрачных. Праздник откатится за деревья, музыка отхлынет, как волна, и останутся двое во всем мире. Утром местные найдут высохшее тело старика или старухи, на губах которого будет счастливая улыбка, и тело завернут в покрывало и бросят в море, потому что этот человек принадлежит сидам отныне и навеки. Или не найдут, и тогда, сплевывая брезгливо и завистливо, будут говорить друг другу, что жертве удалось угодить нелюдям. Поиграют и отпустят лет через тридцать, а то и сто, и в какой-то день на прежнем месте окажется растерянный человек в странной истлевшей одежде, и вспомнят седые старики, что когда-то именно его отдали сидам…       Гарри испугался, он не знал об этом ритуале, но понял, что это вовсе не придуманный целителями суррогат для обмана заносчивых чистокровных, это и есть один из тех темных обрядов, которые запрещены всеми законами мира. Многие маги выбирали время зачатия, в этом не было ничего особенного, но Малфои — потомки сидов, Самайн для них — особый день, а ритуалы даже не человеческие, чтобы кто-то понял, что они были совершены. — Драко должен был родиться в конце июля, — тихо проговорил Гарри, посчитав, и добавил. — Как и я. — Да, — согласился Люциус, не сводя с него глаз. — Но зимой было произнесено пророчество, а я к тому моменту бросил вызов Темному лорду, что одному, что другому, уже куда больше трех раз. — Воровство не считается вызовом, — сказал Сириус. — Сознательный обман сюзерена — это вызов, как и спор со старшим родственником, — отозвался Малфой. — Мы с отцом рассчитали наилучший день, и Драко родился на два месяца раньше положенного. Так как был ритуал жертвы, и он, как и Нарцисса, были отданы от лица людей… — Кто?! — прорычал Сириус. — Что «кто»? — переспросил Малфой. — Кто отдавал ее тебе от лица людей?! — Беллатрикс, — отозвался Люциус и продолжил рассказ. — Нарцисса больше не принадлежала миру людей, но я все равно не был уверен, что смогу защитить Драко, если он будет подходить под пророчество, потому мы спровоцировали роды. Так как Нарцисса и Драко принадлежали мне, и сама Смерть не имела власти над ними, я переменил судьбу собственного сына.       Перемена судьбы — страшнейшее и темнейшее колдовство, то самое, за одно теоретическое изучение, а еще даже не практику которого выгнали из Дурмстранга Антонина Долохова. То, к чему относится небезызвестный Феликс Фелициас, который ни один колдун в здравом уме не примет. Либералы одно время пили его галлонами, Дамблдор пытался предупредить и рассказать, но разве можно что-то донести до идиотов, которые возомнили себя самыми умными? У чистокровных предрассудки, вот они и не используют такое замечательное средство. Дегенераты встречались и среди Пожирателей, но Волдеморт предупредил лично, что узнает о том, что кто-то подсел, убьет своими руками, и плевать на откат сюзерена. Долгая политика заставила забыть о мастерстве: нет в Британии мастеров магии крови, магистров магии судеб. Чары, трансфигурация, алхимия еще держались, теперь, возможно, расцветут древние ремесла и все вышедшие из них отрасли. О перемене судьбы Гарри читал мельком, понял, что это даже похлеще некромантии: человеческие жертвы, диссонансы — например, человек, принявший Феликс Фелициас, летит на самолете, который должен упасть, так суждено, но ведь кто-то вмешался в судьбу, и теперь он должен выжить, но это физически невозможно. Что происходит? Самолет не падает, но потом со всеми пассажирами происходят чудовищные несчастья, которые влекут за собой гибель других, которые должны были умереть в иное время. Малфои, пусть и воры, но всегда уважали и любили законы и правила мироздания, и для нарушения всех устоев должна была быть очень веская причина. — Он должен был умереть? — спросил Гарри едва слышно. — Как другой твой сын? Потому ты переменил судьбу? — Я не знаю точно, магия судеб туманна, — ответил Малфой, глядя на него и вспоминая, как стоял рядом с отцом в ритуальном зале и с ужасом смотрел на шелестящую, как от сильного ветра, летопись собственной семьи, где на страницах сначала проступали буквы, которые начертают на страницах его потомки, потом буквы стирались и писались новые, складывались в другие, совершенно другие имена. Исчезла разлапистая ветвь семейного древа, что шла от Люциуса Малфоя и его жены, сплелась в более узкую: у его потомков будет по одному сыну и практически никогда не родится дочерей; кровь сидов растворится в них, как исчезли змееусты рода Лестрейндж, и лишь потом, в некоторых из его правнуков, возродятся древняя кровь и магия. — Возможно. Наверное. Скорее всего, да. Люди не знают своей судьбы, но… мы с отцом нелюди. Как и Драко. Сейчас его судьба точно иная, но я не менял ее полностью, просто она написана не с рождения, а с момента, когда я отпустил их обоих. То есть не может быть пророчеств о Драко и моменте его рождения, потому что он условно пришел в этот мир, только когда я отпустил его и Нарциссу и вышил медальон Драко на родовом гобелене, а не был рожден. Нарцисса была принесена в жертву, и ее жизнь и жизнь внутри нее принадлежали сидам, то есть мне, а не Смерти и тем более не людям, но объяснять это Темному лорду могло быть бесполезно. Потому мы не стали рисковать и избрали наиболее легкий путь. Драко родился пятого июня. — Но почему… почему Джеймс и мама так не сделали? — спросил Гарри. Люциус и Сириус поджали губы. — Если даже ты боялся, хотя к Драко не могли относиться никакие пророчества вообще! Но ты перестраховался, а они ничего не сделали! Почему?! — Я не знаю, — повторил Люциус, приложив ладонь к груди. — Почти все Пожиратели смерти рассчитали так, чтобы никто из их детей не родился в конце июля. Это не так уж и сложно, лучше дитя родится недоношенным, чем попадет во внимание Темного лорда как потенциальный враг.       Сириус знал. Он помнил. Ужасно, но Джеймс хотел быть героем, и Сириус не мог отрицать этого, оставалось только умолять все высшие силы, чтобы Гарри не спросил его. Джеймс был уверен в своих силах, а также в том, что его сын будет Избранным. В пророчестве не сказано о том, что дитя пророчества должно вырасти сиротой, потому Джеймс, как и Фрэнк Лонгботтом, решил рискнуть.       Почему Пожиратели смерти заботились о своих семьях, а они, воины света, поставили идею во главу угла? Разве не они называли Пожирателей фанатиками, так почему же Люциус Малфой, вместо того, чтобы тыкать Темному лорду в лицо своей нелюдской неприкосновенностью, решил согнуть голову, спрятаться, схитрить, забиться в темный угол, только бы не ставить своего ребенка под удар, а Джеймс Поттер, превозносивший Лили и обожавший своего сына, так легко рискнул его жизнью ради призрачного геройства?       Гарри не спросил, потому что знал. Он понял то, что говорил Джеймсу Люциус, не знавший, что Гарри относительно сносно понимает французский. Слава, Джеймс хотел славы того, кто трижды бросил вызов Темному лорду, верил, что его сын станет победителем Волдеморта. Что ж, Гарри уже уяснил, что самая дорогая вещь на свете — это глупость. Джеймс не был настолько богат, чтобы позволить себе такую роскошь. — Что значит «Нарцисса и Драко были твоей жертвой»? — спросил Гарри, и руки Сириуса бессильно сжались в кулаки. Ему хотелось разбить красивое мертвое лицо Люциуса, но он сидел на месте и слушал вместе с Гарри, что нет, Драко не его жертва, но Нарцисса была отдана ему собственной сестрой по древнему обряду для того, чтобы он мог увести ее живой в царство мертвых, как и положено, но он вместо этого остался, тем не менее, она считалась ему принадлежащей, и он сделал ей ребенка, которого не видели чары, не ощущала магия, и все колдмедики голову сломали, гадая, как же так, почему, думали, что ребенок в утробе матери обладает стихийной магией и прячется. Никто так и не понял, отчего умер Габриэль, потому Люциус таким образом заранее сделал так, что на Драко до определенного возраста не действовали ни сглазы, ни порча, к тому же они с Абрахасом берегли его от механических повреждений, испугов, даже сильного плача, так что все вещи наследника светились от защитных заклинаний. Только через несколько лет, в день смерти своего отца, за несколько часов до этого момента, Люциус провел обряд и отпустил Нарциссу и ее ребенка из своей власти. — Разорвал брак? — не понял Гарри. — Мы женаты только как люди, — ответил Люциус. — Наш брак вообще не относится к магии ши, хотя, я думаю, было бы правильно заключить полный союз, — который получится лишь в том случае, если Нарцисса рождена от Абрахаса. Не стоит говорить Гарри об этом. — Я отпустил ее из плена своего… — следующие слова дались ему с трудом. — Потому что она угодила мне, по такой причине можно это сделать. Больше я не обращался к магии ши, и Драко, выйдя из моей власти, когда я вышил его медальон на родовом гобелене, появился в книге Хогвартса. — А почему не раньше? — продолжал допытываться Гарри. — Он ведь наследник рода Малфой, должен был везде появиться. — Магия людей ничтожна по сравнению с магией дивного народа, — ответил вместо Люциуса Сириус.       Однажды на высоких скалах у холодного моря плакал юный и глупый человек. Сид долго наблюдал за ним, потом подошел и сел рядом, положил человеку на плечо руку и заглянул в лицо. «Почему ты плачешь, человечек?» — спросил его сид. «Злой колдун обманул меня, — сказал тот. — И теперь я принадлежу ему душой и телом». «Такая малость? — весело рассмеялся сид и обнял его. — Не плачь. Ты мне понравился. Дай мне руку, и мы заключим сделку. Ты станешь мой и только мой. Твое слово, твоя клятва, твое тело и душа станут моими». «Но колдун узнает, он заберет меня в свой замок!» «Он тоже всего лишь человек. Даже Смерть не заберет у сида то, что принадлежит ему. Дай мне руку, человечек…» — Нарцисса и сейчас принадлежит тебе, нелюдь? — спросил Блэк и передернулся. Малфой поглядел на него с улыбкой. — Я не обращался к магии ши после рождения Драко, — повторил он. — Да и я не владею ею сам в достаточной степени, мой отец принимал жертву от лица моего народа. Абелард родится как человек, сын лорда Малфоя, наследник рода Гриндевальд. Не осуждай Джеймса, — Люциус повернулся к Гарри. — Судьба сплетена, и так было суждено. Этот путь привел тебя сюда, в этот день, в это мгновение. Посмотри, как ты богат, Гарольд: твоя семья здесь, и скоро она станет больше. Ты дома, и в этом доме тебя рады видеть.       Абрахас принимал жертву, щелкнуло в голове у Гарри, и он мгновенно вспомнил свои мысли с совершеннолетия Драко, когда впервые подумал, что наследник рода Малфой может быть Люциусу не сыном, а братом. Абрахас. Он владел магией ши, что могущественнее людского волшебства. Люциус уверен, что именно в его власти были Нарцисса и Драко, но что если они принадлежали не ему, а Абрахасу? Даже если Нарцисса — дочь Абрахаса, она в большей степени человек, чем Люциус, но и в жилах Люциуса смешалась со священной кровью Малфоев проклятая кровь Гриндевальдов, то есть, с точки зрения Абрахаса, он вполне мог считаться неподходящим для того, чтобы продолжить род Малфоев.       Абрахас принимал жертву… Гарри, задохнувшись от ужаса и горя, смотрел на гордый профиль Люциуса в темноте галереи. Он спокоен, он не понимает, не знает! Он любит Драко и гордится им, своим сыном, чтит память Абрахаса, своего отца, и за своей любовью к нему не видит очевидных вещей. Ритуал, который проводил Абрахас, передавал Нарциссу полностью в волю сида, но кто сказал, что этим сидом был Люциус? Абрахас так сказал?! Абрахас сделал все, чтобы Люциус доверял ему сильнее, чем собственным глазам. Быть может, он сказал ему, что ритуал вызывает беспамятство, может, создал ложные туманные воспоминания и ему, и Нарциссе: он менталист, вероятно, раньше был сильнее Люциуса, вот и сберег душевное здоровье своего старшего сына и дочери, которые были уверены, что растят собственного общего ребенка. И спокойно смотрел им в глаза, потому что совести у него нет и никогда не было. Не кровь Гриндевальдов вызывает в Драко недуг, а чудовищное кровосмешение: Нарцисса родила его от собственного отца, и блэковское безумие обручилось с глубоким пороком.       Абрахас принимал жертву. Беллатрикс, непривычно бледная, то и дело оборачиваясь на застывшего за ее спиной Рудольфуса, читала написанные заранее слова: «В уплату долга живых пред мертвыми, властителями этой земли…»       У Нарциссы дрожали губы. Она знала, что это лишь ритуал, который не позволит ее ребенку погибнуть, формальность, Люциус не воспользуется своим правом и не уведет ее живой в царство мертвых, как может после этого обряда, она доверяла ему, понимала, что ничего не изменится в ее жизни, только что она отовсюду исчезнет, и ее и ее сына не увидит даже смерть, проклятая жадная смерть, которая отняла у нее ее Габриэля. Теперь все будет по-другому. Она встретилась взглядом с Люциусом, и он, чуть улыбнувшись, успокаивающе прикрыл глаза. Нарцисса еще стеснялась, как перед свадьбой, когда понимала, что все, здесь присутствующие, будут знать, что сегодня она будет заниматься любовью; Беллатрикс весь день вчера поддразнивала ее, говоря, что Люциус заиграется в сидов и под конец выпьет всю ее кровь, а еще она выйдет из его спальни старухой, потому что сиды дурманят разум, и время их течет по-другому, то, что для него — пара минут («А я уверена, что дольше он не продержится». «Белла! — ахнула Нарцисса. — Немедленно прекрати так говорить!»), для нее пройдет как несколько десятков лет. Рудольфус, наблюдая за их переглядываниями, утомленно закатил глаза. Абрахас покосился на наследника, который, не прислушиваясь, всем своим существом тянулся к Нарциссе и едва держался на месте, на невестку, ее Беллатрикс удерживала за руку и то и дело одергивала, и вздохнул. Дождался конца фразы Беллы и произнес: «Принимаю твою жертву, дочь рода человеческого». Мало кто знает, почему в Европе нет других родов, происходящих от сидов: у матерей отнимали детей с нечеловеческими глазами и приносили в жертву, откупаясь от дивного народа их же сыновьями и дочерями. Нарцисса практически человек; Люциус… Люциус похож на сида, но ведет себя отвратительно по-людски. — Возьми ее руку, Люциус, — велел он сыну сделать ничего не значащий в древнем обряде жест. Нарцисса принадлежит ему, главе рода, душой, телом, словом, то есть магией; ее жизнь — это его прихоть, ее дыхание — его позволение. Он позволит им спать друг с другом, выбрать имя и крестного отца для будущего ребенка. Он позволит им считать себя семьей, мужем и женой, и Нарцисса будет неосознанно лгать Люциусу, шепча ему в губы: «Я твоя». Он не станет возражать, в конце концов, Нарцисса не интересовала его как женщина, его в принципе люди не особо интересовали, потому ни о какой ревности, собственничестве речи не идет, за этими бессмысленными человеческими чувствами — к Люциусу. Он позволяет ей сейчас взять Люциуса за руку и поверить, что нынешняя священная ночь будет принадлежать им двоим; Люциус обнимает ее нежно, и Абрахас отмечает про себя, что сын сменил присущую ему беспечную жестокость на ласку по отношению к Нарциссе. Это хорошо. Он не хотел бы ее обидеть.       Беллатрикс и Рудольфус покинули Малфой-мэнор; Абрахас уловил черную тоску во взгляде Лестрейнджа, когда тот бросил последний взгляд на Люциуса, но тот даже не заметил, занятый Нарциссой: они шепчутся, касаясь друг друга губами, и Абрахас безо всякой легиллименции видит, что они мысленно уже наедине и на постели, потому и не замечают ничего и никого кругом. В свете факелов ритуального зала оба кажутся похожими на неземных существ, сродни тем, что изображены на гобеленах.       Многие ритуалы проводятся у алтарного камня, но это людские обряды. У сидов нет великих домов и семейных алтарей; Абрахас проводил жертвоприношение в ритуальном зале только потому, что так покажется более значимо Лестрейнджам. Людям. Ночь Самайна началась, и там, где властвуют сиды, человеку нет места.       Люциус осел на пол, и немой домовик тотчас исчез вместе с ним. Абрахас терпеть не мог низших эльфов, уродливых, мерзких и гнусных созданий, ненавидящих и боящихся их, потомков сидов, но они услужливы, да и можно поручить им черную работу, которую не хочется делать самому. При нем домовики дышать боялись, Люциуса опасались меньше — он им не отрезал языки за малейшую провинность, да и некому уже: говорящих домовиков в доме осталось всего четыре. Абрахас повернулся к Нарциссе и успел заметить на долю секунды страх и непонимание в ее глазах, но они растворились в безмятежной синеве, когда он поймал ее взгляд. Сиды дурманят разум, права была Беллатрикс, только вот не слушала Нарцисса старшую сестру. «Я тебя не обижу», шепот — и улыбка повисает в воздухе. Нарцисса завороженно смотрит на нее, понимая, что все вокруг поглощает шелестящая тьма, и только эта улыбка еще несколько мгновений висит над бездной.       Абрахас в спальне подземного закрытого дома, где был рожден, раздел ее без магии и разделся сам, не отрывая взгляда от ее лица и рук от ее тела. Пожалуй, Нарцисса совершенна, и Абрахас почувствовал гордость творца. Под спиной у Нарциссы холодный бархат, словно огромный лепесток какого-то невиданного растения, и она не может понять, лежит она или стоит. Почему такое странное чувство беспомощности и истомы, сладкой и одновременно болезненной, неправильной, чужой? Абрахас вдавливает ее в тьму своим телом, его волосы прохладным шелком стекают по ее шее и руке, она держится за его плечи, спину и вдруг на миг понимает, что на нем нет одежды, хотя ей почудилось, что он в доспехах, в броне; нет, это татуировки покрывают его тело сплошь, и рисунки, сплетаясь, оживают под ее пальцами. Летит стрела по ключице и пронзает ее пальцы, Нарцисса удивленно смотрит на кровь на своей руке, но на пальцах следы зубов — она сама прокусила, захлебываясь криком от наслаждения, недоступного ей прежде, невыносимого, нечеловеческого. Абрахас ловит ее губы, раскрывает их своими, проникает языком в ее рот, и ей кажется, что он достает до горла, до сердца, вылизывает ее душу. Неправильно, неправильно, она не хочет! Люциус… Кажется, она говорит его имя вслух, и на лице Абрахаса расцветает улыбка, широкая, веселая и красивая, словно она сказала что-то невероятно смешное или приятное, улыбка у отца и сына практически одинаковая, и Нарцисса пытается отвернуться, но Абрахас снова целует ее. В какой-то момент его словно становится двое, ласкающих ее рук четыре, сама тьма обнимает ее шею и ласково сжимает, заставляя запрокинуть голову и выгибаться так, как никогда под Люциусом, подставляя грудь под чужие теплые и сухие губы. И все равно сквозь пелену наслаждения Нарцисса чувствует колючий взгляд исследователя, который смотрит на то, как жалкое создание ведет себя в новых для себя условиях. Пока что оно ведет себя правильно, мечется по бархату, закусывая губы, стонет, кричит и наконец замирает в полном опустошении. Вот теперь то, что надо. Пустота вберет в себя все, что положено, что задумано, и Абрахас целует Нарциссу в губы, не раскрывая рта, на несколько секунд замирает, наслаждаясь ощущением дрожащего живого тела под собой, он практически забыл за двадцать лет, каково это, потом почти целомудренно касается губами виска и встает с нее, одевается. И ждет. Это не нужно, но он не может отказать себе в маленьком удовольствии, ведь, как и все Малфои, он коллекционер, и в его мысленной галерее не хватает беспросветного отчаяния. Нарцисса, некоторое время лежавшая без движения, медленно приходит в себя, сводит колени в бессмысленном смущении, поднимает голову, смотрит на него прояснившимися глазами и понимает. Уловив и запомнив выражение ужаса, раскаяния и боли на ее лице, Абрахас вскидывает палочку: — Обливиэйт.       Он стирает себя, оставляя дурманный бред, потом идет дальше по воспоминаниям Нарциссы и вплетает образ Люциуса в туманные видения. Его сын в постели объективно красив и по-мужски нежен, что заставляет Абрахаса почувствовать к нему хоть сколько-то уважения. Нет ничего отвратительнее насильников; себя к таковым Абрахас не относит, у него была необходимость, Нарциссе было приятно, помнить она будет Люциуса, которого любит и хочет. Люциус влюбил ее в себя, привязался сам, хотя прежнее его поведение Абрахаса несколько обескураживало: постоянные конфликты, сексуальная озабоченность, с которой как-то пытался справиться, и небезуспешно, Рудольфус, все это заставляло Абрахаса с ужасом думать о том, что, возможно, придется еще раз жениться. Но Люциус изменился так резко, как от него никто не ожидал. По крайней мере, теперь он вполне цивилизован и оттого не груб с женщинами, его дипломатические таланты и способность вести дела также заслуживают уважения, вероятно, с ролью воспитателя он справится хорошо. Как перегной необходим, чтобы выросло прекрасное растение, так и Люциус сгодится на то, чтобы вырастить будущего главу рода. У самого Абрахаса это не вышло, и он без пощады к самому себе считает, что причина в нем самом и в смерти его жены: дети должны расти в любви, он на нее не способен, вот Люциус и вырос непонятно во что. Но любить он умеет, это видно по Нарциссе.       Немой домовик переносит Люциуса, и Абрахас входит в его разум, показывая ему то, что видел только что сам. Он сказал обоим, что после Самайна они вряд ли будут помнить события прошедшей ночи, участие в такого рода жертвоприношении сродни трансу — совершеннейшая чушь, но Люциус хоть бы раз проверил его слова, Абрахас на это уже даже не надеялся. Он не чувствует удовольствия от обмана, как это часто бывает, ему даже несколько жаль, что он был неспособен на любовь и не смог вырастить из своего наследника достойного. Ему хотелось бы, чтобы Люциус растил собственных сыновей, чтобы никто не ложился третьим в его постель. Но ему пришлось пойти на это. Габриэль погиб, и Абрахас счел это знаком. Через полгода и один месяц Абрахас поймет, насколько ошибался: он не был способен на любовь по отношению к Люциусу, но Драко, его младший, третий ребенок, вызвал в нем такие эмоции, какие, он думал, убьют его, настолько они были сильны. Но это будет в будущем, а пока, сняв с Люциуса одежду заклинанием, Абрахас увидел, как они с Нарциссой потянулись друг к другу, сплелись в объятиях, набросил на них тяжелое покрывало и вышел. У рода Малфой будет достойный наследник.       В разных концах галереи одновременно появились Рабастан и Драко. Драко дошел до Гарри и Люциуса первым и сел на пол рядом, Лестрейндж устроился рядом с Сириусом. «Где Панси?» — тихо спросил Гарри, двигаясь так, чтобы прижаться к Драко боком. Нет, он не будет даже думать о том, что понял мгновение назад. Драко — сын Люциуса Малфоя, так гласит родовой гобелен, так должно быть, так будет, по крайней мере, для него. «Там, — Драко кивнул на дверь, за которой теперь слышались шаги и разговоры целителей. — Она была с мамой, когда все началось, она и целителей вызвала». «Все будет нормально», — шепнул Гарри, стараясь в это верить.       Драко вообще не должно существовать. Или, может, пророчество о Темном лорде должно относиться к нему, и это он должен быть Избранным, который должен был победить Темного лорда, ведь что Люциус со своим воровством и желанием поспорить, что Абрахас с паучьими планами, все они бросали вызов что одному, что другому Темному лорду постоянно. Только вот все мироздание не учло одного: малфоевского характера. Эти колдуны, следуя кредо Малфоев «мне плевать», с ломом полезли в тонкие материи судьбы, не боясь последствий. У Люциуса погиб сын, и чтобы обезопасить следующего, он признал себя нелюдем, но тут вступил Абрахас, который провел запрещенный ритуал человеческого жертвоприношения, зачал ребенка, невидимого для самой смерти, а когда Малфои поняли, что есть пророчество, которое в теории может навредить их наследнику, разрубили гордиев узел решением механически обойти опасную дату. Абрахас умер рано, для колдуна из древнего рода и вовсе, наверное, это и есть расплата за вмешательство в судьбу? Вероятно, Нарцисса даже не знает, что Драко не случайно родился семимесячным: Люциус по отношению к ней всегда пользовался правилом, что чем меньше о его делах знает дорогая ему женщина, чем меньше волнуется, тем лучше и беззаботнее ее жизнь. Худшим вариантом развития событий для него стал бы момент, когда ей пришлось бы взять на себя заботу о семье, например, если бы его посадили в Азкабан, и никого не осталось. Она бы справилась, он не сомневался, но сам он больше не чувствовал бы себя ни мужем, ни мужчиной.       Гарри вдруг подумал, что смерть не видела Драко, ребенка принесенной в жертву, но Абеларда ведь может увидеть. Он в ужасе повернулся в сторону Люциуса, тот ответил ему ледяным взглядом, говорящим, что тот тоже думает об этом развитии событий. — Поэтому я здесь, — тихо проговорил Люциус. — Я сделаю все, чтобы смерть не забрала его. — Почему ты не провел такие же ритуалы? — резко спросил Сириус, вцепляясь себе в волосы: криков больше не было, но громкий стон они услышали. — Я не знаю досконально и их, а полагаться на удачу, когда речь идет о Нарси, я не буду, — ответил Люциус, поняв, что Блэк говорит о запрещенных защитных обрядах, которые, несмотря на ритуальное жертвоприношение, все равно проводили Малфои. Именно их следы видел Сириус на лице и руках Нарциссы: полустертые рунные цепочки, написанные едким соком неизвестных большинству магов растений. — Мой отец проводил их сам. — Теоретически, можно задать вопрос Абрахасу Малфою… — проговорил Рабастан, искоса поглядывая на Гарри. — Нет, — резко сказал Люциус. — Я мечтаю увидеть отца, но мы не будем тревожить мертвых. — Не будем, — согласился Гарри, передергиваясь. Поднять и вернуть к жизни Абрахаса он хотел бы только для одного: чтобы упокоить его как можно более болезненным способом. И не один раз.       Они все замолчали, прислушиваясь к тому, что происходит в белой спальне, самой большой жилой комнате мэнора. Там родился Габриэль, Драко, теперь там появится Абелард. Это не было традицией, просто самым удобным помещением главного дома оказалась именно белая спальня. Волшебницы чаще всего рожали в своих жилищах, в Мунго, конечно, было отделение, но там появлялись на свет дети от смешанных браков, или проходили роды, чреватые какими-то сложностями. Люциус скорее заплатил бы всем целителям мира, чем позволил Нарциссе лечь в Мунго.       Панси выставили из белой спальни как раз в тот момент, когда раздался слабый, едва слышный плач, показавшийся ей настолько чуждым звуком, что она застыла на месте, забыв выдохнуть. Она должна своим появлением сказать ожидающим, что все кончилось, и тогда у целителей есть несколько минут, чтобы переложить Нарциссу на чистую и свежую постель до того, как появится Люциус, чтобы принять сына. Панси замерла в проходе: на нее уставились сразу все, ожидавшие в коридоре. — Он… родился, — растерянно сказала Панси и, пропустив Люциуса, села на пол рядом с Гарри и Драко, обняла себя руками. — Ну как? — мгновенно перестал волноваться Драко и наклонился вперед, ухмыляясь. — Насмотрелась? Готова морально повторить? — Пошел ты, — прошипела Панси. К своему счастью, она почти не видела Нарциссу. Она не знала, почему ее не выгнали раньше, видимо, думали, что Нарциссе нужно присутствие будущей невестки, которая вроде как дочь этой семьи. Ну да, матери нет, сестер нет, а кто-то «свой» обязательно должен быть. Нарцисса обрадовалась, что Люциуса нет в мэноре, когда начались схватки, сказала Панси, слабо улыбнувшись, что еще его тут не хватало, и велела домовикам молчать, если господин не спросит впрямую. В его отсутствие дома домовики слушались Нарциссу беспрекословно, потому появившийся в усадьбе Поттеров домовый эльф ничего не сказал о том, что происходит в мэноре.       Услышав плач, Нарцисса почувствовала дикую радость, но не такую, какая была, когда родился Драко, когда она сходила с ума от счастья и любви к маленькому красному комочку, своим пронзительным криком огласившему весь мэнор. Нарцисса ощутила свободу, как будто на ней расстегнули кандалы, отвязали ее от скалы, сняли с эшафота. Все, это больше не в ней, оно отдельно от нее, она снова принадлежит себе и Люциусу, а это, мешающее, лишнее и ставшее причиной всех бед, больше не помешает ей жить. Надсадный плач она слышала краем сознания, понимала, что это ребенок, но сладкая мысль, что о нем позаботится кто-нибудь другой, успокоила ее совершенно. Она запрокинула голову, проваливаясь затылком в прохладную хрустящую подушку. Легкое-легкое одеяло накрыло ее туго перебинтованное тело, шелк рубашки приятно облепил руки и грудь, и Нарцисса впервые за долгое время почувствовала себя красивой, несмотря на лопнувшие сосуды под кожей, взмокшие от пота волосы и искусанные губы. В ней нет больше того, кто тянет из нее жизнь и магию, а все остальное — временные трудности.       Она открыла глаза и увидела над собой высокий полог. Полупрозрачная завеса удлиннялась, закрывая ее от чужих глаз. Нарцисса повернула голову и встретилась взглядом с сидящим рядом Люциусом. Полог отделил их от суетившихся в комнате целителей, и они остались вдвоем в целом мире.       Им даже не понадобились слова. Малфой наклонился вперед и взял в руки ладонь Нарциссы, погладил. Она перевернула руку и кончиками пальцев провела по его запястью, замечая, как мгновенно потемнели его глаза. Люциус улыбнулся и поцеловал ее руку, ласково прихватил зубами кожу на ладони, потом выпрямился, махнул палочкой. Полог раздвинулся, и целительница подошла с ребенком на руках, хотела дать его Нарциссе, но та жестом отправила ее к мужу. Люциус несколько удивленно глянул на нее, но бережно взял сына и вздохнул. — По праву главы рода и семьи нарекаю тебя, — сказал он, внимательно рассматривая его. — Абелард Райнхольд Гриндевальд, наследник родов Малфой и Гриндевальд по крови и магии. Да будет так.       Нарцисса почувствовала глухое раздражение, когда увидела, как он осторожно целует уснувшего сына в лоб и прижимает к груди. Почему он думает о нем? Не ему было больно! Не ему было больно все это время! Сквозь тонкий полог она заметила еще силуэты. Люциус вопросительно посмотрел на нее и, дождавшись кивка, поднял полог с одной стороны. Драко присел возле кровати, не обратив внимания на Абеларда, его интересовала только Нарцисса; Гарри же сразу потянулся к новорожденному, на что Люциус ревниво отодвинулся, закрывая его плечом. Они рассмеялись, обернулся и Драко. — Ты решил, что делать с поездкой? — спросила Нарцисса, желая поговорить о чем угодно, только не о ребенке. — В мэноре останутся Рабастан и Сириус, — ответил Люциус. — Беатрис и Персефона будут твоими компаньонками, Беатрис поможет, с Панси ты можешь поговорить. Абелардом займется Мэринелла.       Ледяной взгляд Нарциссы ожег не только Люциуса, но и Гарри. Он настороженно поглядел на них. Почему-то ему показалось, что Нарцисса сейчас его проклянет. — Я не хочу видеть ее, — зло проговорила Нарцисса, не сводя взгляда с Люциуса. — Ты не увидишь, — отозвался Малфой. Абелард открыл глаза и таращился на него снизу. — Но меня не будет в стране, и я не целитель. Мэринелла скорее умрет сама, чем позволит умереть моему сыну. — Хорошо, — неожиданно согласилась Нарцисса и чуть нахмурилась. Драко и Гарри, поняв намек, мгновенно ретировались, и поднятый полог обрушился на пол, скрывая лорда и леди Малфой ото всех. — Мама что, думает, отец ей с Забини изменял? — шепотом спросил Драко. — Бред же. — Что-то я как-то не сложил нашу поездку и рождение Абеларда, — сказал Гарри, думая о том, что Люциуса не будет в Англии, а Сириус останется в мэноре… впрочем, тут Беатрис и Панси, Панси точно не отойдет от Нарциссы, чтобы ее домой не отправили. К тому же у них с Люциусом только что родился ребенок.       Они вышли в коридор, где еще ждали Рабастан, Сириус и Панси, и впятером спустились и вышли в подстриженный и прилизанный сад. Еще стояла глубокая ночь, чему почему-то удивились все. Драко развалился прямо на идеальном квадрате травы, не заботясь об одежде, закинул руки за голову и сообщил, что так устал и перенервничал, как будто это он там сам рожал. Гарри поперхнулся заготовленным ответом и рассмеялся до слез, выпуская все напряжение сегодняшнего дня, и свалился на газон с ним рядом. Сириус лег на скамейку, закинув ногу на скульптуру, стоявшую рядом, Рабастан облюбовал себе второй квадрат газона через кусты от племянников. Панси постояла, потом села, поджав ноги, у нее была слишком короткая юбка, а трансфигурировать на себе брюки — занятие рискованное. В небе появились яркие мелкие звезды. Гарри смотрел на них, они становились все ближе, ярче, и наконец светлый сон поглотил его.