Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри вошел в лифт и с удивлением увидел в нем Перси Уизли, поздоровался и тотчас столкнулся со шквалом вопросов: как у него здоровье, как настроение, как учеба, какие планы, да как замечательно, что они увиделись. Несколько опешив от такого внимания от человека, с которым никогда не был близок, Гарри отвечал односложно и поглядывал за решетчатую дверцу — когда же они уже приедут на нужный этаж, и он покинет Перси. Он даже не знал, где и в каком департаменте Перси работает, конечно, он гостил в доме Уизли, когда третий сын еще жил с родителями, но тогда отношения у них были довольно натянутые, потому он не оценил подчеркнутой доброжелательности и постарался поскорее уйти.       Малфои не просто отправлялись на континент, как обычные граждане. Несмотря на официальный отпуск, Люциус намеревался нанести визит канцлеру магической Австрии. Разрешение на посещение Нурменгарда было получено у австрийских властей заранее, но канцлер явно желал лично познакомиться с таинственным министром магической Британии, которого на континенте упорно называли премьер-министром или просто главой державы. На континенте среди обывателей, не связанных с особо крупным бизнесом, о Люциусе было известно немного: он Малфой, миллионер, инвалид, говорят, он очень красивый. В Австрии он был известен как частый гость Нурменгарда; всем было ясно, что Геллерт сидит в тюрьме, если комфортный замок почти полностью в его распоряжении можно назвать тюрьмой, только потому, что если он сбежит, ни одна страна не предоставит ему убежища, а у родственников Абрахаса Малфоя сразу же начнутся неприятности. Никто не знал, как именно Геллерт связан с Малфоями, он ведь не был официально женат на сестре Абрахаса, внешность Люциуса, конечно же, вызывала вопросы, но не открытые: мало ли когда пересекались семьи, сходство может быть и внезапным.       Люциус и глава международного департамента в сопровождении нескольких авроров решили, что проще всего переместиться межконтинентальным общим порталом. Конечно, это намного дороже, но время — деньги, к тому же вряд ли континенталы оценят, если первый заграничный визит главы магической Британии состоится в условиях усталости от перелета на магическом транспорте. — Надо построить телепорт, — заявил один из авроров. Все знали, когда министру магии предстоит встреча с кем-то из Старой Европы, настроение у него чудное, и можно с ним поговорить по душам, как с обычным человеком. Главное — не упоминать Речь Посполитую, сборную Германии по квиддичу и абсент. — Телепорт? — переспросил Люциус, проверяя последнюю папку из внушительной стопки. — Это что-то магловское? — Это последняя разработка американских артефакторов, — сказал аврор. — Масштабный портал для группового перемещения в виде плиты из металла повышенной чувствительности, на который можно зайти нескольким людям и переместиться на такую же зачарованную плиту. Между Вашингтоном и Нью-Йорком уже наладили экспериментальные потоковые телепорты, можно заходить и выходить в порядке обычной очереди, портал срабатывает раз в шесть-десять минут. Название действительно взято из магловской фантастики, у них есть подобные устройства в описании. — А это интересно, — сообщил Люциус, посмотрев на аврора в упор. — И значительно дешевле, чем ситуативный портал, — добавил он.       Он отъехал к столу, хотя уже собирался покинуть кабинет, и снял телефонную трубку. — Международный департамент, — назвал он, пристально глядя на главу этого департамента. — Мне нужен анализ наиболее популярных направлений, по которым граждане магической Британии путешествуют на континент, со статистикой в виде графика. Охват… последние пять лет, особое внимание уделите году моего пребывания в должности. Кто будет делать… мне все равно, если будет сделано плохо, спрошу с… как вас зовут? Да, а кто вы по должности? Передайте вашему непосредственному начальнику, что я спрошу с него. Хорошего дня.       Глава департамента перевел дух. Он работал еще с Фаджем и был уверен, что слизеринец, а значит, космополит Люциус возьмет международные отношения под свое ручное управление, но тот не стал полностью менять штат, хотя поседели многие. Малфой сообщил, что преступная халатность по отношению к международным связям закончена, ваш департамент в этом аду был самым нормальным, отныне я даю зеленый свет. За бортом оказались только те, кого международники и так не принимали: ксенофобы, маглофилы и гриффиндорцы, с упорством, достойным лучшего применения, настаивающие на том, что в переговорах надо использовать английский, потому что это международный язык общения. У маглов же так! Объяснять им, что на голосовании за официальный язык Американской Конфедерации победил немецкий, что половина Европы говорит на смеси русского с польским, а вторая — немецкого с французским, что на континенте изучение английского приравнено к изучению редких языков, было бессмысленно. Люциус велел провести экзамены и открыть при департаменте курсы иностранных языков континента. Он драл три шкуры, но впервые глава международного департамента видел, ощущал результаты своей работы. Конечно, разборы полетов у министра магии были сродни публичной порке, но оно того стоило. Вот даже сейчас: аврор ляпнул что-то, но можно быть уверенным, что через месяц-полтора появится первый британский телепорт куда-то за Ла-Манш.       Вот в кабинет вошел старший сын министра, поздоровался с отцом, остальных поприветствовал небрежным кивком. Глава международного департамента проследил за ним взглядом: интересный юноша, но такому не место в Министерстве магии. У политика должны быть какие-то высокие идеалы и цели, у Драко Малфоя их нет совершенно: его цели измеряются деньгами. Пустите его в банк, и гоблины попросят пощады: Люциус не скрывал того факта, что сын обманул его и открыл собственную ячейку в банке, отдельно от пирамиды Малфой, и с гордостью рассказывал об этом. В четырнадцать-пятнадцать лет у него уже были собственные средства! Даже сам Люциус взялся за ум и деньги в шестнадцать. — Где Гарольд? — спросил Люциус. — Слезь со стола, Драко. — Когда я уходил, а я уходил вовремя, он что-то собирал еще, — немедленно сдал его Драко, и в тот же миг Гарри влетел в кабинет. — Почти вовремя, Поттер, — сообщил Драко, глянув на часы и одновременно кивнув на учебник немецкого языка. — Опоздал на семь минут и всего на пару лет отстал в развитии. Практически ничего!       Гарольд Поттер был фигурой неизвестной. Знаменитый Гарри Поттер, чья слава бежала впереди него, почему-то стал раздражать магическое сообщество, как только появился в нем. Когда он был маленький и его неизвестно где прятали, все как с ума по нему сходили: книжки, игрушки, какие-то статьи постоянно, но стоило ему самому появиться… он выглядел глупым и растерянным ребенком, как будто только что с дерева спустившимся. Он шарахался, когда к нему обращались, не отвечал на вопросы, а еще эта ужасная магловская мода на одежду большего размера и дыры… он выглядел, как ребенок-бродяжка. Пьедестал стал ниже, нимб поугас. Потом внезапная истерика на распределении: «Только не Слизерин!» — староста зеленого факультета чуть не взвыл от оскорбления, Монтегю вдвоем держали охотники квиддичной команды, Снейп, готовый ко всему после долгих лет работы деканом, — и тот опешил от этого приветствия. Такого не было с времен распределения Сириуса Блэка! Дети именно так пересказывали историю о распределении того года. А в конце учебы — совершенно неправомерное нарушение всех правил и устоев Хогвартса и вручение Кубка школы Гриффиндору, читай, лично Поттеру и его друзьям. Весь слизеринский выпуск того года, готовившийся вписать победу в список личных достижений для поиска работы, готов был утопить Поттера в озере. Департаменты Министерства сначала на год, а потом и вовсе на семь лет сразу отменили засчитывание Кубка школы как достижения, понимая, что беспредел может продолжиться. Дальше — больше: появление Локхарта и откровенный фаворитизм все тому же Поттеру, слухи о наследии Слизерина. Сбежал Сириус — опять Поттер здесь, Турнир — появился четвертым чемпионом, дементоры… а потом внезапно — гром среди ясного неба. Из департамента по внешним сношениям поползли слухи о том, что Люциус Малфой подал документы на получение эквивалента на магловское усыновление Гарольда Поттера, произошедшее четыре (!) года назад. Гобелен подтверждает усыновление с полным правом наследования, правда, прилагается документ об очередности. Гарольд был темной лошадкой. Люциус не вцепился бы так в простого выскочку.       Темная лошадка с учебником по немецкому и какими-то перевязанными тетрадками под мышкой добрела до своего брата и оттуда вопросительно оглядела комнату. Люциус еще раз взглядом пересчитал все папки, сунул в нагрудный карман очки для чтения, которые прятал от всех, словно что-то неприличное, убрал старшую палочку в рукав, проверил запасную, спрятанную в подлокотнике кресла. Для перемещения необходимо было пройти по длинному коридору Министерства до специального помещения: первым же делом, вступив в должность, Люциус принялся за собственную безопасность, отныне простым порталом было не сбежать, аппарировать из здания невозможно, вся каминная связь отслеживается. В аврорате открыли дополнительные курсы, пока не сказано, для чего именно, но все понимают, что слухи о возрождении Стражей, иначе говоря, о создании британской национальной магической гвардии, имеют к этому отношение. Хаоса стало меньше, как и веселья, теперь в Министерстве приходилось по-настоящему пахать: Люциус выжимал из своих сотрудников все соки. Реформировался Отдел Тайн: из непонятной полулегальной структуры, работавшей на собственное благо, он стал спецслужбой, занимавшейся в первую очередь защитой, во вторую — шпионажем. Двое Невыразимых присоединились к скромной делегации министра по дороге и молчаливо замкнули группу людей. — Портал готов, — равнодушно сказал один из Невыразимых. Гарри посмотрел на него, на второго, и вдруг понял, что не может запомнить их лиц, даже глядя в упор, не может сказать, какие они. Какой цвет глаз, волос, какие черты. Роскошные все-таки чары.       Люциус предупредил и его, и Драко, что портал в Австрию — общий, правительственный, а обратно — семейный, который перенесет их непосредственно в мэнор. Жить в Австрии они будут в квартире, даже не в доме, потому что сам Малфой никогда не планировал долго жить за границей, потому и не покупал солидной недвижимости, чтобы не было соблазна. Единственное исключение — поместье во Франции, где живет младшая ветвь семьи Малфой. Гарри был уверен, что у Люциуса наверняка есть какой-нибудь замок, который он просто не хочет им отдавать, но не настаивал. Вещи в австрийскую квартиру были отправлены загодя, сегодня с собой брали только то, что забыли: Драко ничего, Гарри — пару тетрадей с алхимическими изысками Снейпа. Ему все никак не давала покоя грядущая беседа с профессорами венской академии. Ну, а Драко вообще не волновался, по крайней мере, судя по его безмятежной физиономии.       Несколько дней, когда Абелард уже появился в мэноре, Гарри и Драко готовились к отъезду, прошли странно. Все обитатели дома разошлись по своим углам. Панси, боявшаяся, как бы ее не отправили домой, прыгала вокруг Нарциссы, ловя каждое ее слово, любое желание, Беатрис и сразу же появившаяся в доме Забини занимались Абелардом — Блейз тоже заглянул, ехидно поздравил Драко с появлением конкурента, увернулся от проклятия, расхохотался, и исчез, и Гарри так и не понял, какую роль Забини или, так будет правильнее, Ружери, играют в пьесе Малфоев. Сириус и Рабастан, облачившись в доспехи, патрулировали контур поместья, вплетая все более сложные чары. Уолден рыскал по лесу и обходил мэнор с внешней границы, закинув на плечо секиру и обвешавшись ножами, которые не могло отвести с траектории полета ни одно заклинание. Как недовольно сказал Драко, появление Гриндевальда, да и просто ребенка в семье могут заметить, новорожденный младенец сразу же ослабляет свою семью, и незваные гости никому не нужны. — Может, тогда не стоит сейчас уезжать? — спросил Гарри неуверенно. Драко закатил глаза: — Мама, — сказал он так, словно это все объясняло. — Она не хочет, чтобы отец видел ее сейчас. Неужели не замечаешь? — Нет, — покачал головой Гарри. — Вы со своей эстетикой все свихнулись? Отец ее обожает, ты ж видел, ему все равно… — Ему не все равно, — отозвался Драко. — Как и маме. Поттер, пойми, — терпеливо проговорил он. — Есть воспитание, определенный образ жизни и уклад. По традиции в доме Блэков, когда рождался ребенок, из дома уходили вообще все мужчины, потому что леди нужно время, чтобы прийти в себя и вернуть себе душевное расположение. Сириус и Рабастан могут находиться только на первом и втором этажах, если мама не позволит им подняться на другие. Мэринелла, а она мамина подруга вообще-то… была когда-то, и то не покажется, потому что отец… — Что она вообще тут делает? — перебил Гарри. — Если Нарцисса ревнует, хотя вообще не понимаю, почему, зачем отец провоцирует? — Не так уж и много человек могут присмотреть за ребенком Люциуса Малфоя, — отозвался Драко и вздохнул. — Поттер, попробуй посмотреть реальности в глаза, вынырнуть из своего гриффиндорского рая с друзьями, взаимовыручкой и прочим. Половина семьи моего отца в Азкабане: Рудольфус и Беллатрикс, которым и доверили бы Абеларда, в Азкабане. Рабастану ребенка доверить нельзя, а его жена слишком молода, чтобы справиться самой. Уолли не женат. У Гойла нет матери, жена Крэбба… ну, я бы ей своего ребенка точно не доверил. Ни одной нанятой за деньги женщине просто так не доверишься, а целителя-мужчину позвать нельзя, потому что в доме не должно быть мужчин, особенно посторонних. Уяснил? — Сириус и Рабастан сейчас оскорбились, узнав, что ты не считаешь их мужчинами, — хмыкнул Гарри. — Но я понял. Как всегда, создаем себе трудности, чтобы потом их с успехом преодолевать. — Я сам не рад решению отца насчет Забини, — вздохнул Драко. — Но ревность… это, конечно, уже перебор. Но это все из-за беременности, сейчас мама придет в себя. — Когда ты родился, кто был в доме? — спросил Гарри. — Сначала все, — усмехнулся Малфой. — Отец, дед, Руди, Беллатрикс, Блэки… потом остались только Друэлла и Беллатрикс. Потом, ну ты помнишь, мама показала меня Сириусу, и тогда уже вернулись отец и дед. Это правила, Поттер. Так во всех магических домах. Ты или принимаешь чужие правила, находясь в доме, или просто больше туда не ходишь. Из уважения к моей матери мой отец вплел традицию дома Блэк в ткань традиций и обычаев семьи Малфой, немного видоизменив. Теперь, когда леди Малфой, любая леди Малфой, родит ребенка, все мужчины покинут ее… территорию на то время, которое понадобится ей для успокоения. А муж и вовсе не может переступить порог дома, пока она не пожелает его видеть. Ну, условно. Ясно? — Да, — кивнул Гарри и подумал о том, что у Поттеров, нынешних Поттеров, вообще нет своих традиций. Наверное, ему придется перенимать то, что принято в семье у Драко и у Панси, как иначе, или придумывать самому. Как придумывают традиции, разве они не должны сами возникать? Он точно знал, что никогда не повторит дома совершенно дурацкую люциусовскую систему отчета о тратах, но некоторые другие моменты, например, как праздновались в мэноре Рождество и Самайн, ему нравились.       Гарри несколько раз видел Мэринеллу. Она жила в гостевой комнате, ела отдельно от всех с Беатрис и ни с кем, кроме нее и Абеларда, не общалась. Иногда Гарри спрашивал себя, что ее связывает с Люциусом, кроме подозрений Сириуса, но каждый раз забывал, стоило ей пропасть из виду.       Люциус ни словом не солгал, и Нарцисса Мэринеллу вообще не видела. Беатрис приносила ей Абеларда на час в день, и Нарцисса честно сидела с ним рядом, рассеянно поглаживая кончиками пальцев его ручки и переносицу. Ей не хотелось к нему прикасаться. Нарцисса не любила детей так, как любила их Молли Уизли, для которой каждый ребенок воспринимался отчасти своим, ей хотелось взять его на руки, поцеловать… Нарцисса любила Драко. Нарцисса была уверена, что полюбила и Гарри. Абелард воспринимался ей как совершенно чужой ей младенец. Единственное, что примиряло ее с действительностью, так это то, что он был тихим, при ней он почти не плакал, только ловил ее пальцы, совсем как Габриэль. Беатрис раздражающе напоминала, что стоит только госпоже сказать, она сразу принесет Абеларда снова, Нарцисса не собиралась проводить с ним лишнее время, но Беатрис словно осуждала ее за это.       Мэринелла ничуть не удивилась, когда Люциус, молчавший и игнорировавший ее все это время, внезапно появился в доме одного из ее бывших мужей и сообщил, что у него родился сын, наследник рода Гриндевальд, а он в данный момент вынужден отсутствовать в стране, потому он хотел бы, чтобы она до его возвращения жила в Малфой-мэноре. Без объяснений, просьбы — Люциус знал, что она не откажет, и подозревал, хотя и не мог сказать точно, причину: она заключалась в Лестрейндже. Отправляясь в Азкабан, Рудольфус попросил о встрече с Забини, только-только овдовевшей, и сказал ей, когда она пришла, что оставляет ей самое ценное, что у него есть, свое сокровище, которое как раз выпустили из Азкабана. «Если я умру, заберешь его себе». — Люциус не знает, — утвердительно сказала Мэринелла. — Его расстроили бы мои слова, — Лестрейндж сидел перед ней на стуле все еще в своей одежде, в которой его и взяли, и если бы не цепи и решетка, можно было бы подумать, что он пригласил ее в гости. — Он довольно чувствительный, слова не обязательны для общения с ним. Дай ему понять, что всегда будешь на его стороне. — Я могу сказать, что люблю его, — сказала Забини. — Он поверит. Или дам понять. — Да, — протянул Рудольфус. — Хорошо… — он поднял взгляд и мягко продолжил. — Я спрошу с тебя, если он не будет счастлив. — Разве он может… без тебя? — спросила Мэринелла, не понимая, понял ли Рудольфус, что она не солжет Малфою о своих чувствах, если скажет. — Конечно, — спокойно признал Лестрейндж. — Он слишком цельный для того, чтобы его счастье зависело от других людей. — Мне навещать тебя? — спросила Забини, когда им напомнили о времени. — Не стоит, — отозвался Руди. — Твои появления стали бы для меня точками отсчета времени, а я собираюсь существовать в Азкабане вне его категорий. Я войду, проживу в нем день и выйду на следующий, но это получится, только если ничего не будет происходить. Увидимся послезавтра, Элла.       Элла шла по длинной открытой галерее, опоясывающей дом, и узкое всегда траурное платье еще сильнее облепляло точеную фигуру из-за сильного ветра, дующего с пролива. Кресло Люциуса бесшумно катилось рядом, он говорил негромко, но почему-то его было слышно без труда. — Правда или действие? — тихо спросила Мэринелла, когда Люциус закончил. Она посмотрела на его бледное лицо и заметила, что ему холодно, трансфигурировала шейный платок в теплое покрывало с меховой оторочкой — она знала, что он обожает ощущение меха на коже, и, присев, заботливо укрыла его, обняв его плечи тканью, и оставила руки на его шее, поглаживая кончиками пальцев кожу под волосами. — Правда, — сказал тот, не делая попыток отстраниться. — Почему ты хочешь, чтобы мне было больно? Твой ребенок от другой женщины, от твоей жены… — Мэринелла знала, что он заметил ее взгляд там, на празднике, когда Сириус читал письмо Рудольфуса, и понимала, как интерпретировал. — Я этого не хочу, — ответил Малфой и посмотрел в глаза, находящиеся так близко, и усмехнулся. — И не надо лгать мне. Тебе не больно, — выражение обиды и скорби мгновенно исчезло с лица Забини, мелькнула досада оттого, что ее разоблачили так просто. — Все мои дети так или иначе связаны со смертью, и я знаю, что ты способна остановить ее, — продолжил Люциус. — На мэноре такая защита, что можно провести любой ритуал без внезапного визита авроров. Я обратился к тебе только потому, что ты действительно сделаешь все, если придется, а не только все возможное. Правда или действие? — Правда. Ты мог бы не спрашивать, знаешь, что я всегда выберу. — А ты — что никогда не выберу я. Ты действительно думаешь, что я оставлю Нарциссу ради тебя? — спросил Люциус. — Нет, ради меня ты ее не оставишь, — задумчиво ответила Забини. — Я этого даже не хочу, настолько это невозможно. Рудольф сказал мне смотреть за тем, чтобы ты всем был доволен. Я и не думаю о нас с тобой вместе. Правда или действие? — Правда, — что-то она открыто говорит ему, что-то в его собственной излюбленной манере, но Малфой не мог понять, что именно скрывает признание. Она не думает о них вместе, о том, что они могут завести отношения… но это же неправда, но настолько явная, что, очевидно, неправдой и не является. А если это истина, то что она скрывает? Почему прозвучало имя Рудольфуса, к чему вспоминать о нем?       И он, и она всегда выбирали правду. Они играли друг с другом без заклятий и зелий, хотя Забини могла бы создать и такое, что развяжет язык даже менталисту, но между ними было особенное доверие, и если выясниться, что кто-то из них от него отступил, прежней близости будет не вернуть. Мэринелла видела в предельной честности особую власть. Перед тем, как выйти замуж в третий раз, она, так как претендент ей не особенно нравился, сказала ему честно, что за предыдущих выходила только ради денег и была рада, когда один из них умер. «А второй?» — спросил будущий ее супруг, испанец по происхождению; руки у него подрагивали, он заранее догадался. «Я убила его, — спокойно признала Забини, вспоминая стекленеющие глаза первого своего мужа, давшего ей новую фамилию. Не стоило ему ее расстраивать. — Он обидел меня так страшно, что земля должна была разверзнуться под его ногами. Но молния не ударила с небес, и земля не разверзлась. Мне пришлось стать орудием судьбы». Мэринелла была уверена, что испанец сбежит и оставит ее в покое наконец-то, но тот, глядя на нее горящими глазами, упал на одно колено. «Я не обижу тебя, звезда моя!» — шептал он ей, а Мэринелла ловила на себе насмешливый взгляд Люциуса: тот искренне забавлялся и ставил на три года. Испанец умер настолько быстро и незаметно, что об этом браке не все даже узнали: тот взял ее в жены до конца траура, и когда начался новый, Забини даже не успела его снять. Мужья Мэринеллы Забини считали ее гордой женщиной, которая по-итальянски страстно отвечает на оскорбления. Они верили ей, верили ее внезапной нежности, темным влажным глазам, ласковому рту — и Люциусу Малфою, который спокойно ел и пил в ее доме, Ноттам и Паркинсонам, которые ничуть не опасались. Забини была богата, ей, по мнению последующих ее мужей, не требовались средства, к тому же известна была история о том, с кем она развелась из-за того, что они не сошлись характерами. Смерть наступает лишь в результате нанесенного оскорбления — мужчины за такое вызывали на дуэли, женщины травили, на континенте это было нормой. И пусть некоторые чувствовали неясную тревогу, они до самого конца не могли понять, за что и как? Ведь Люциус Малфой, последнее лицо, которое видели умирающие, тоже должен погибнуть. Убить мужа или жену, за которыми не стоит влиятельной семьи, и остаться безнаказанным в магическом мире просто, но прикончить вместе с супругом богатейшего колдуна и главу рода или единственного наследника — подписать себе смертный приговор. Мэринелла не лгала, она убивала за оскорбления: она всегда ждала какой-нибудь мимолетной ссоры или размолвки, чтобы был повод. Малфой закатывал глаза и говорил, что если бы Нарцисса за каждое слово травила его, он умер бы еще в четырнадцать; он не знал только одного — за что умер мистер Забини. Мэринелла сказала поверить ей на слово: он заслужил. И Люциус не спрашивал. — Кого ты боишься сильнее: внезапной смерти Абеларда, мести врагов Гриндевальда или собственной жены? — Мэринелла с выражением детского интереса на лице вгляделась в потемневшие глаза Малфоя. — Ты не хотел идти ко мне, но что-то увидел, что-то понял. Нарцисса из Блэков, Блэки были непримиримыми врагами Гриндевальда. Они стали бы кровниками, если б не миролюбие братьев Блэк и не дипломатический гений Абрахаса. — Сириус не знает истории своей семьи, его я не опасаюсь, — ответил Люциус. — Нарцисса… Абелард рожден ею от меня, она со временем полюбит его. Я боюсь смерти и мести, но не Нарциссы. — А зря, — с улыбкой ответила Мэринелла, но не стала говорить ему о попытке Нарциссы убить себя и еще не рожденного ребенка. Это стоит приберечь или вообще не вспоминать, ведь Люциус, обладающий аналитическим умом, первым делом спросит: откуда в моем доме Аква Тофана?