Гарри Поттер и Хранитель магии

      Нарцисса перелистнула страницу. У Люциуса была особая привычка: он писал письма несколько дней и потом отправлял сразу листов десять-пятнадцать, Нарцисса, не получавшая от него писем уже много лет, и забыла о ней. Естественно, Люциус, пусть и не с самого начала, но слишком скоро спросил об Абеларде. Нарцисса раздраженно перечитала предложение, губы ее дрогнули от обиды. Почему он спрашивает, что с ним вообще может случиться? Она подняла взгляд на ребенка — Панси кожей почувствовала внимание, направленное в свою сторону, но сделала вид, что не заметила, хотя у нее дыхание сбилось. Она продолжала поглаживать Абеларда по животу, надеясь, что он не заплачет; она догадывалась, что Нарциссу его плач раздражает. «Только молчи, — думала она. Сочувствия к ребенку в ней не было, но Панси понимала, что он непременно должен быть в порядке. — Только молчи, малыш. Нам всем это очень нужно!» Нарцисса вновь опустила глаза. Теперь Люциус писал о Драко, и сердце сразу отдалось теплом: Нарцисса даже немного расслабилась, читая про старшего сына. Драко произвел необыкновенное впечатление на профессоров академии. Люциус рассказал, что у него сложилось впечатление, будто перед ним не его сын, а его отец сидит и рассуждает о перспективах не подкрепленной золотом универсальной магической валюты, приводя аналогии с долларом. «Я чуть не назвал его папой», — признался Люциус, и Нарцисса улыбнулась, чувствуя, что он и сам улыбался, когда писал это.       Гарольд убил наповал декана факультета базовой колдовской медицины своим, как тот выразился, «варварским подходом». Гарри упорно отказывался видеть в человеке что-то неделимое, а представлял тело как конструктор, чем поставил именитого целителя в тупик. Он начал было возражать, говоря, в общем-то, верные слова о том, что целительство — это «сопровождение больного по тернистому пути болезни», на что лорд Поттер, перебив, кстати, ученого мужа, заявил, что разделение хирургии и реабилитации не зря произошло, и трезвая оценка, какой бы она ни была жесткой, способствует скорости принятия решений для врача. Как пациент может осознанно принимать решение о своем теле, если он ничего не понимает? «Я знаю только одного целителя, который настолько жесток, — сообщил декан. — Гиппократ Сметвик, может, вы знакомы?» «Он был его куратором, — не удержался Люциус и картинно развернулся в кресле. — А вот проект этого юного джентльмена. Сравнить мою коляску с жилищем и наложить на нее чары, которые подходят дому, также его идея». Гарри, который занимался только описанием и теоретическим рассуждением на тему того, что можно сделать с коляской, несколько покраснел, но поправлять Люциуса не стал, зато добавил, что сопровождение, это, конечно, безумно здорово, но отказ от прогресса в угоду этике неизбежно приведет к упадку, а магов и так не слишком много. «Что вы имеете в виду, лорд Поттер?» — одновременно с деканом спросил Люциус, и оба колдуна переглянулись удивленно. Гарри, переводя взгляд с одного на другого, сказал, что как ни один маг в здравом рассудке не сядет зачаровывать метлу, потому что для этого требуется мастерство, так и со здоровьем: необходимо доверять профессионалам. Наилучший пример дошедшей до идиотизма этики — лечение эликсирами, как будто мы в восемнадцатом веке. Все зелья, назначаемые пациентам, кроме питательных составов и экспериментов Сметвика, которые для справедливости стоит исключить из статистики, попадают в организм мага лишь одним путем — через рот. Большинство зелий конфликтуют друг с другом, поэтому сочетание множественного перелома и внутреннего сильного кровотечения стопроцентно оставит мага калекой, потому что сочетать костерост с другими зельями невозможно. В то же время маглы справляются с этим куда с более высоким процентом успеха, потому что, во-первых, не спрашивают больного, чем бы он хотел полечиться, а во-вторых, потому что у них несколько способов влить в пациента то, что нужно, даже если тот отказывается. Целительство не способно быть насильственным, сказал декан; Люциус на этом моменте усмехнулся — ну конечно, не в случае, когда главный целитель готов судиться с кем угодно с беспроигрышным аргументом: «То, что мой пациент смог дойти до аврората и подать на меня заявление — моя победа!» Британцы, у которых главным целителем был варвар Сметвик, еще не привыкли к континентальной жесточайшей комиссии по этике, согласно которой целительство осуществляется исключительно с полного согласия больного: слишком живы воспоминания о том, что делали экспериментаторы на территории, где главенствовал Геллерт, которого не меньше Гарри бесила глупость этических табу. Пациент без сознания — пациент чаще всего без лечения, если рядом нет Сметвика, который с магловской капельницей и парочкой матерных проклятий реанимирует даже после Авады. Инъекции признавались комиссией как невиданное зло, ведь невозможно по ощущению определить средство, как возможно сделать с зельем, опираясь на вкус, а еще можно сделать инъекцию вопреки желанию пациента, для использования подобных методик даже в Британии, как бы это ни было глупо, требовалось согласие; Люциус лежал с магловскими капельницами только потому, что несколько лет назад подписал у Сметвика Договор о доверии целителю сроком на пятнадцать лет с перспективой продления, но далеко не все пошли бы на такое. Дамблдор не придал огласке вопиющее правонарушение Сметвика лишь потому, что понимал: Люциус таким образом проявил заботу о нем, спас от смерти, и если он за это получит неприятности, даже косвенно, надеяться на хоть какое-то общение в дальнейшем не имеет смысла. Гарри считал, неосознанно повторяя слова, звучавшие на собраниях Геллерта Гриндевальда, что человек неосведомленный не может быть равен в принятии решения специалисту, а на то, чтобы убеждать глупцов, у целителя может не быть времени. Геллерт, правда, говорил не только о целителях. Люциус увлеченно изучал взглядом пол, потолок, стены, шторы, изо всех сил не замечая взгляда декана в свою сторону. «Континентальная комиссия по медицинской этике со своими гранитными скрижалями о сознательном согласии пациента на любые этапы лечения устарела, причем безнадежно», — задохнувшись, захлебнувшись последней фразой, договорил Гарри, и откинулся на спинку стула. В голове царила приятная легкость, как будто он самого Драко отчитал за идиотское поведение, как давно хотел, но не мог, чтобы не потерять доверие и шанс лечить его в будущем. — Вы кого нам привезли, лорд Малфой? — слабым голосом поинтересовался декан, даже не скрывая ужаса и восторга. — Революционера, — отозвался Люциус, который понятия не имел, к каким выводам пришел Гарри, обдумывая бессонными ночами, что ему делать с Драко, который явно тянет с любым разговором по поводу его болезни до континента, чтобы там связанные по рукам и ногам комиссией по этике целители ничего не могли с ним сделать; Сметвик ведь наплюет и сдаст его Люциусу, пусть это и противозаконно. Декан торжественно объявил Гарри, что «молодой человек, вы во многом не правы, и я был бы счастлив доказывать вам это следующие шесть лет минимум», и наконец-то представился: — Герхард Гастон, — он пожал руку Гарри и сказал, что был бы рад вести переписку с революционером пока из-за границы: это добрая традиция Европы, а потом добавил, полистав его тетрадь: — Кто ваш учитель алхимии? — В Хогвартсе — Гораций Слагхорн, — ответил Гарри, декан удовлетворенно кивнул, и Гарри, выдержав паузу, почти злорадно добавил. — Во время каникул я в частном порядке беру уроки у Северуса Снейпа.       О, Люциус предупреждал о таком эффекте! Северуса пытались сманить все страны континента, сулили ему горы золотые, реки молочные и берега кисельные, даже Колдовстворец скромно предлагал ему место кого он хочет, только приезжай! Байа не позволяла Северусу вообще ничего, потому весь континент думал, что он просто неподкупен. Сейчас же подсуетилась Ли, которой рай с милым был и в шалаше, и в Англии, если он того захочет. Северус думал, что как только освободится, ноги его не будет на острове, но… он привык. Что он будет делать в чужой стране? Здесь были Люциус, Нарцисса, Драко и Рабастан, да и с Гарри у него сложились неплохие отношения. Он был не против продолжать давать ему уроки и заниматься его поступлением в академию, к тому же Ли сказала ему, что была бы рада остаться преподавать: в Дурмстранг не устроиться без российского подданства, в Китае она бы уже не прижилась, там другие порядки, а тут… тут как-то сложилось. Северус думал, думал — и махнул рукой, принял подданство китайской державы назло всем, чтобы больше никто не мог к нему привязаться, а на письма из Европы смотрел теперь со злорадством полностью свободного человека.       «Гарольда упорно спрашивают, зачем ему седьмой курс, и предлагают попробовать пройти экзамен с абитуриентами этого года, — несколько удивленно писал Люциус. — Я понятия не имею, почему он настолько занижал свой уровень в школе. Вероятно, Филиус преуменьшал, и стандартная программа не просто не подходит, а совершенно не отвечает его складу ума и не мотивирует. Здесь же видна глубокая личная заинтересованность, доходящая до фанатизма. Скорость поглощения информации и формирования решения феноменальна, дорогая, не хочу тебя расстраивать, но кажется, наш второй сын гений».       Гарри на встречах с герром Гастоном, особенно на второй, случившейся через день, словно крылья обрел. Мысль о необходимости выяснить, что с Драко, постоянно сверлила его изнутри, ему надо было докопаться, узнать, понять, потому что Драко — и он это осознавал с внутренней сладкой дрожью — просто не дастся никому, кроме него, даже Сметвику. Если бы он только был уверен, что у него есть эти несколько лет на учебу! Но он не был. Он думал обо всех вариантах, что может быть, что можно сделать, вчитывался до красных глаз в таблицы совместимости компонентов зелий, в магловские учебники по биологии и химии, читал статьи в «Мире исцеленном» с карандашом в руках, своим поведением до боли напоминая Слагхорну все того же Сметвика, который и в школе был фанатом своего дела. Когда летом Сметвик рассказал ему о вариантах, Гарри уже был подкован; он и сам порой не понимал, зачем притворяется глупее, чем есть на самом деле. Наверное, чтобы от него не ожидали многого, объяснили еще раз, и он проверил, прав он или нет. Здесь же, в одном из переговорных залов библиотеки венской академии, он выдал несколько своих «безумных» идей — все равно в этом году он не поступает, какая разница, да и в экзаменационную комиссию декан не входит… Результат первой беседы превзошел все его ожидания: ему предложили пройти экзамен вместе с другими кандидатами. — Попробуй, — сказал тогда Драко. — Хоть узнаешь, что это вообще такое. — Попробуй, — кивнул Люциус. — Если провалишь — так ты шестикурсник, если сдашь — ты шестикурсник! Потребуем письменное свидетельство.       Нарцисса отложила письмо и поднялась на ноги, снова подошла к Абеларду, заставила себя на него посмотреть. Если говорить себе, что он похож на Люциуса, может, она сможет относиться к нему лучше? Панси смотрела на нее снизу вверх, и этот взгляд Нарциссе не понравился: у нее появилось чувство, что все в доме знают какую-то тайну, а ей не говорят. — Гарри будет сдавать экзамены в академию, — сказала она, просто чтобы что-то сказать. — Это будет трудный брак, — ответила Панси негромко. Нарцисса даже вздрогнула, настолько не ожидала такой фразы. — Ну как же, — продолжила Панси. — Богат, Избранный, Малфой, а теперь еще и гений. — Гарри писал тебе? — спросила Нарцисса, уловив знакомое слово: Люциус тоже сказал про гениальность. — Нет, — спокойно сказала Панси, на миг до боли сжав зубы. Она потянулась к Абеларду и поправила завернувшийся внутрь мягкий воротник на его шее. В отсутствие Гарри и Драко в мэноре, она не красила губы, ногти у нее теперь были совсем короткие, и это незначительное изменение в деталях странно кардинально изменило весь ее завершенный образ. Теперь она казалась девочкой, повторяющей за старшими.       Нарцисса снова пересекла комнату, хотела вернуться к чтению письма, но не смогла; в ней нарастало внутреннее беспокойство, какое-то томление, она задышала часто, ожидая чего-то… чего? Что ей нужно? Комната показалась ей душной, потолок словно навис. Нарцисса Малфой отступила к двери, рассеянно открыла ее, вышла в галерею, но и там не смогла вдохнуть свободнее и, на ходу выдергивая палочку из портупеи, бегом побежала вниз по лестнице.       Рабастан и Сириус, заметив ее, одинаково повернулись, закрывая собой полулежащую на банкетке Мэринеллу, на лицах их застыло выражение изумления и настороженности. Нарцисса, едва не смеясь от странной бури внутри себя, вдруг с размаху опустила обе ладони на грудь Лестрейнджа, даже не увидев Сириуса и Забини с Беатрис. — Пойдем! — радостно сказала она, заглянув Рабастану в лицо снизу вверх. — Да пошли же!       Она схватила его за руку и повела за собой. Сириус остался смотреть им вслед, в недоумении разведя руками, потом переглянулся с раскрывшей рот Беатрис и пошел за ними. Нарцисса взмахом руки распахнула двери в дуэльный зал, прошла через него, бросив руку Лестрейнджа, и обернулась на остановившегося на пороге Рабастана только когда дошла до противоположного конца огромного помещения. Корсет мешал вдохнуть, но Нарцисса была этому только рада — без воздуха не разгорится тот огонь, что медленно плавит, сжигает ее изнутри. Лестрейндж поймал ее предвкушающий взгляд и вздрогнул: Белла, Белла! И смех, отразившийся от стен и пола, скрутил его внутренности вокруг позвоночника в спираль. — Защищайся, — ласково и одновременно издевательски проговорила Нарцисса, нервно дернув плечом, и добавила. — Люциус расстроится, если ты умре-ешь…       Рабастан едва успел поставить щит и под ним упасть и откатиться в сторону. Черно-багровый луч прорезал пыльную тишину дуэльного зала и вынес дверь: Нарцисса не активировала защиту, она забыла или не знала — она не умела сражаться и никогда прежде не пробовала, но ей было все равно. Магия, вдруг переполнившая ее, затуманила разум, она как во сне видела только одно — движущуюся безликую мишень, и слепой инстинкт заставлял ее бросаться на эту мишень, бить, уничтожать. Жалкие попытки жертвы спастись только раззадоривали, она, как рассерженная кошка, кидалась на неуловимую шелковую нить, злясь и продолжая бесконечную игру.       Сириус застыл в проломе на месте вырванной вместе с куском стены двери, завороженный увиденным. Рабастан, боевик Темного лорда, как заяц, петлял по заполненному белой пылью дуэльному залу Малфой-мэнора, чудом не спотыкаясь об упавшие на каменный пол куски лепнины. Нарцисса даже с места не сходила, держала свою белую палочку кончиками пальцев, и та от стремительных движений превращалась в мерцающий круг. Она больше не смеялась, закусив губу, она с неподдельным интересом наблюдала за Рабастаном. «Что стоишь, помоги!» — заорал Лестрейндж, на миг повернув к Сириусу белое лицо. Блэк кивнул, вступил в зал и тотчас же полетел на пол, проехался по нему до самого угла, сбитый черным лучом, попавшим точно в грудь. Ощущение было как от сильного удара кулаком; Нарцисса расхохоталась и обернулась вокруг себя, хлестнула по коленям шелковая юбка. Нарцисса сделала шаг, натянулся подол, и она недовольно посмотрела вниз. А потом сделала то, что заставило Сириуса ужаснуться: аккуратистка Нарцисса небрежным движением рассекла подол платья от бедра до самого пола. Рабастан застонал откуда-то из облака пыли, стряхивая белые крошки с ресниц и губ: ну да, теперь она может бегать. Сириус, вспоминая на ходу все обездвиживающие заклинания, встал на четвереньки. И что только нашло на Нарциссу, ведет себя как Белла, даже хуже, потому что Белла хоть в голос орала, чем проклинает, а Нарцисса все невербально и невербально…       Гарри открыл глаза и увидел перед собой полосатый шелк подушки, потерся о ткань носом: он до сих пор по утрам ловил себя на радости от таких простых вещей, как мягкая приятная ткань постельного белья или ощущение тепла — он все еще неосознанно помнил, как сильно дуло в чулане. Вытянул под подушку руки и уперся пальцами в спинку дивана: спал не в кровати он только у Сириуса, когда они с Драко допивались до такого, что засыпали и на диване, и в кресле, и на ковре бывало, или в Тайной комнате, где многострадальный диван с трудом умещал двоих, когда они так выросли, потому они, обнявшись, спали в скелете. Драко фыркал, что после таких спартанских условий он может жить хоть в пещере, хоть в холостяцком жилище отца: Нарцисса здесь никогда не бывала. Венская квартира Люциуса была обставлена, конечно, не бедно, но она казалась нежилой, Люциус ночевал в ней пару раз в год, а это значит, что Малфой, чтобы не тратить время и нервы, обставил все по минимализму. В просторной пятикомнатной квартире было два узких жестких дивана, одна кровать, четыре стула и крайне неудобный белый стол, который Люциус оккупировал в первый же день, потому его сыновья готовились к беседам с профессорами академии на полу. Зато в их распоряжении было целых три пустые комнаты: кровать стояла в спальне, диваны — в гостиной, а в пустых квадратных помещениях Гарри и Драко, трансфигурировав себе большие подушки, разбегались и, падая, пытались прокатиться по скользкому полу до противоположной стороны. — Лорд Малфой, лорд Поттер, вы накатались? — ехидно спрашивал Люциус, заглядывая к ним.       После первой встречи с канцлером, где британцы были в камзолах, а австрийцы, впервые заробев перед островной делегацией, в простых костюмах, Люциус проникся идеей относительного послабления и позволил всем переодеться в костюмы-двойки. Черные портупеи с палочками и амулетами на белых рубашках под черными же пиджаками производили на австрийцев сильное впечатление, в конце концов даже канцлер осторожно отметил, что в Англии был в детстве и видит, что дисциплина на острове шагнула настолько вперед, что уже и континент обогнала, а Люциус признал про себя, что с муштрой переборщил. Глава департамента и Невыразимые среди континенталов казались последним отрядом в окружении врагов: сам их напугал, сам велел быть настороже, теперь со стороны англичане, бывшие мировыми клоунами, стали каким-то оплотом диктатуры. Маски Невыразимых заставляли собеседников содрогаться. До Люциуса дошли слухи, что даже его дети внушают местным опасения, потому что мило улыбаются, расспрашивают и ничего не говорят о себе; шпионы доморощенные. Вечером третьего дня пребывания на континенте Люциус собрал семейный совет в малом составе, сообщил, что перекосы и крайности, когда дома они катаются на подушках, как дегенераты, а среди австрийцев строят из себя Пожирателей на грюмовском допросе, его не устраивают. Драко сказал, что так и думал, что он в аврорате с Грюмом хлестал кислое мерзкое шампанское и обсуждал препятствия соленой воды для поисковых заклинаний, или почему вся шваль континента радостно находила пристанище в Британии. Люциус припомнил, что шампанского не было, но в пиве ему никогда не отказывали, потому что «надо уметь убеждать», умолчал о том, что от похмелья даже глаз раскрыть не мог, потому Грюм его сам отпаивал, и велел обоим расслабиться. Результатом приказа расслабиться стал феерический разговор Драко с двумя профессорами с финансового и факультета права, когда Люциус поначалу и сам наравне с высокомерными учеными мужами сидел с раскрытым ртом и пытался осознать, что вот этот юный джентльмен, выговаривающий сейчас на немецком: «Господа, я уверен, что вы ошибаетесь» — его сын. Сам Люциус, проваливший экзамены в академию со своим «буду говорить то, что вы хотите услышать», только сейчас понял, что здесь, в отличие от Британии, совершенно другой подход.       Драко, которого, как он думал, он просто готовил к экзаменам, заставляя управлять счетами Рабастана, приобрел как раз те навыки, которые сам Люциус получил куда позже, работая казначеем Пожирателей смерти. Теорию Драко знал и уважал, но совершенно не был к ней привязан и уже перерос момент боязни критиковать классиков, до чего Люциус дошел только годам к двадцати трем. Но это касалось экономики и финансов. Профессор с факультета права, наслушавшись, сообщил Драко, что его ораторские способности впечатляют, но демагогия не равняется грамотной защите, и любому профессионалу очевидно, что с правом магических держав континента он знаком весьма поверхностно. — В магическом мире прецедентное право, потому в устах грамотного адвоката демагогия может стать той точкой опоры, которая перевернет мир, — парировал Драко, ничуть не смутившись на вид, хотя на самом деле слова о поверхностности его сильно задели. — Симпатии присяжных тоже играют роль. — Ваш оптимизм поразителен. Знаете, почему лучшие юридические прогнозисты из России? — спросил в ответ профессор. — Потому что они всегда предполагают худшее. Демагогия хороша в споре на кухне с друзьями. Желательно, чтобы среди друзей не было ни одного адвоката, а то поставят на место, что для вашего характера станет испытанием. — Мой брат в споре о непростительных и высочайших заклятиях уделал бывшего главу аврората в отставке, — сообщил Драко, злясь, что профессор сразу же заметил его характер. Люциус глянул на него так, что он это почувствовал и немного успокоился и добавил, улыбнувшись. — И это было не на кухне. — Кто ж у вас аврорат возглавлял; в победе над ничтожным противником мало доблести, — хмыкнул профессор, тем не менее, смотря на Драко с симпатией. Ему нравилась его наглость. Он видел пару раз Абрахаса Малфоя и мог бы сказать, что самое страшное оружие Малфоев — это как раз демагогия. Абрахас вел себя как пророк, снизошедший к жалким плебеям, он нес истину, подавая любую информацию как сакральную, ему хотелось верить, и казалось, что скажи Абрахас, что солнце встает на западе, мнения аудитории разделились бы, и большинство приняло бы его точку зрения. Люциус на голом популизме и симпатичной физиономии своей и своего представителя выиграл выборы, теперь этот кейс рассматривался в академии как победа консерваторов, которые построили предвыборную кампанию отдельно от истинных целей, но заявляли свои планы так, что теперь невозможно упрекнуть их в неисполнении. Люциус был прирожденным журналистом, которому не нужны были ни подтвержденное происхождение, ни достоверность фактов, главное — их наличие. Когда выяснялось, что у Люциуса нет высшего образования, континенталы просто отказывались в это верить. Из всех значимых политиков Европы и Азии он был единственным, кто закончил только школу и больше нигде не обучался. Драко — политик по натуре, выворачивающий все в свою пользу. После курса права, особенно в венской академии, он выйдет монстром. И профессор не мог бы сказать, что его это не устроит.       Но Гарольд… тут Люциус впал в ступор. Он сам никогда не думал, что Гарри уже настолько продвинулся. Конечно, когда он несколько лет назад увидел статью в «Мире исцеленном», его первой мыслью было убивать, и плевать на откаты. Второй — что? Поттер, видимо, принял близко к сердцу слова о боевой колеснице, потому что то, что он предлагал, лично самому Люциусу и в голову бы не пришло. Насмотревшись в детстве каких-то непонятных мультиков про живых роботов, Поттер бесхитростно рисовал Сметвику чудовищные механизмы, которые помогали бы Люциусу даже подниматься на ноги. У маглов было такое, называлось экзоскелетами, они были громоздкими и непрактичными, как показалось Люциусу, служили только для того, чтобы инвалид мог почувствовать себя стоящим и ходящим, но Поттер предлагал заменять массивные детали чарами, и в какой-то момент Люциус поймал себя на том, что статья зачитана до дыр, а сам он уже заводит отдельный счет на этот проект. Малфой никогда не был теоретиком, только практиком, потому и экспериментировать с экзоскелетами не стал, не хватало еще выглядеть как магл, а вот коляску-колесницу оплатил: она легко преодолевала лестницы — колеса меняли форму на угловатую, надо было только вперед наклониться, чтобы равновесие не потерять, подстраивалась под фигуру и одежду, формировала собственный щит. В ней были проводники, как в палочке, Люциус мог поднять подлокотники, взяться за рычаги, в которые были инкрустированы алмазы-проводники, а дальше любое его заклинание становилось куда более сильным, чем с помощью обычной палочки. В учебниках для школы сказано, что сердцевиной волшебной палочки становится часть магического существа; как мило, что вейлы и оборотни приводятся как примеры этих существ наравне с единорогами, драконами и так далее. Но это не так. Костяная палочка Лестрейнджей, выкупленная Люциусом — это лучевая кость мага. Некоторые маги, поклонники прогресса, заказывают себе металлические палочки с сердцевиной из алмазов: этим особенно отличаются американцы, которым деньги потратить некуда, а потом валяются с истощением после любого заклинания, но да, те у них выходят сильными. Объяснять американцу, что выход магии и последующее восстановление потоков — это не самая здоровая вещь, все равно что объяснять маглорожденному, что если что-то говорит и мыслит, то это не значит, что это что-то живо: бесполезно. У палочки такое строение, что энергия концентрируется на кончике; посох — более широкая площадь, а сила концентрации не меньше, ведь проводников больше; а вот коляска Малфоя давала максимальную площадь при максимальной же концентрации — он отдал за алмазы целое состояние, но их было четыре, с большим количеством никто не согласился работать, впрочем, Люциуса это устроило. Колесница долго ждала своего часа, Малфой просто не знал, где в ней появиться, это все равно что в танке на площадь выехать, потому открытие дома Поттера стало отличным поводом; заодно сказал Гарольду, что знает о статье и пользуется.       Но Гарри не остановился. У него была какая-то одержимость именно медициной, и Люциус не мог понять, почему. В голову лезло только то, что древние великие некроманты были целителями, может, так и проявляется наследие предков? Или так повлияло чувство вины? Оценки в Хогвартсе у Гарри были приличные, Люциуса они устраивали, но Гермиона явно успевала лучше; конечно же, он читал характеристики всех учеников, которым уделял внимание. Северус писал о том, что Поттер не мотивирован. Он не понимает, почему они занимаются именно этим зельем, а не другим, потому учится без интереса. Эти слова разительно отличались от устной характеристики, которая появилась после индивидуальных занятий, где Снейп как раз объяснял, что, зачем и почему, а еще как именно это поможет в академии, и успех Поттера взвился в карьер. Люциус не придал этому значения, думал, что Поттер абстрактно хочет в академию — как он сам раньше, как Драко, ведь он сам прививал дома мысль о том, что высшее образование необходимо. Флитвик писал о том, что Гарри боится сделать ошибку, потому заведомо принижает собственные способности. Там, где тот же Драко, только уловив намек, сразу попробует, если за попытку не ставят оценку, Гарри сначала выяснит все и подготовит максимальные условия для успеха. Или вообще не примется. Тем не менее, перфекционистом он не был, дело было в реакции окружающих на его действия: он мучительно искал баланс между похвалой и тем, чтобы ни в коем случае не вызвать зависть. Декан Рейвенкло, знавший о вассалитете, в личном письме Люциусу настойчиво советовал индивидуальное обучение или хотя бы обучение в составе малой группы, но Малфой решил не афишировать свое участие в жизни Гарри Поттера и просто нагрузил его летом занятиями с репетиторами. Минерва в характеристике указывала, что на Поттера совершенно не влияет критика, он ее не воспринимает. Нейтральное объяснение без какой-либо эмоциональной оценки может дать куда больший результат. Это Люциус и сам инстинктивно понял, послушав про его детство, когда любое общение происходило исключительно в форме критики, а что такое похвала, Гарри узнал в школе от учительницы, которая «не знала, что он плохой», только Малфой называл подобные объяснения и беседы воспитанием. Справедливая оценка, что положительная, что отрицательная, поначалу вгоняла Гарри в ступор: к негативу-то он привык, потому и не принимал его как что-то значимое, просто отключался, улавливая только тон и упиваясь тем, что его ненавидят, а вот положительная реакция вызывала неадекватное восприятие. Сметвик подал отличный пример модели поведения с Поттером — он ставил перед ним перечень задач, которые тот должен был выполнить в своем ритме работы к определенному сроку, а потом говорил, что верно, что не верно. Причем его похвала не относилась к верному или неверному выводу, сделанному Гарри, он хвалил за нетривиальность подхода, новый взгляд и так далее. И всячески показывал, что его отношение не меняется в зависимости от результатов. Люциус, который просто хотел, чтобы у Гарри была более-менее нормальная психика, старался сформировать свой образ в его глазах как образ взрослого, который с ним на одной стороне. И он, и Ип упорно выполняли одну и ту же задачу: учили Гарри думать о путях достижения цели и оценивать приоритеты. Просто давать себе время на определенные задачи. Люциус не ожидал чуда — детство является крайне значимым периодом формирования привычек, но результат, который он увидел только сейчас, его поразил. Гарри еще прятался в детстве, где глупость была спасением. Сначала — от наказания, потому что его наказывали, если его результаты в школе были выше результатов Дадли; потом — от внимания: Дамблдор решил, ничего не понимая в психологии травмированного ребенка, дать ему подарок: Кубок школы, чем заставил заползти в свою раковину еще сильнее, и теперь Гарри сознательно не стремился к баллам за уроки, чтобы не привлекать к себе внимание еще сильнее, доказывал, что он средний. Гарри было стыдно признаться в ужасном отношении, которое он терпел дома, потому он сидел перед ним и играл идиота, который не понимает, что бить детей нельзя — Люциус старался верить, что он играл, потому что если он и правда так считал, то Дурсли заслуживают визита Беллы с Руди во имя вселенской справедливости, никак не меньше.       А здесь, в Австрии, где на Гарри не давили фамилия, присутствие сверстников, к тому же Драко уже выпендрился и отличился, и теперь Гарри понял, что и так можно себя вести, он вдруг развернулся со своей жесткой критикой комиссии по этике, которая запрещает эксперименты, способные пойти на помощь людям, и на второй, уже куда более откровенной беседе с будущим деканом заявил, что хочет заниматься хирургией и в дальнейшем созданием внутренних медицинских артефактов, а когда Люциус невольно выдал беспомощное: «Чем, Гарольд?», повернулся и пояснил: протезами глаз, заменой костей и внутренних органов на функционирующие артефакты. Как у Грюма, например: его глаз почему-то одобрен комиссией, хотя он считается увеличивающим магическую силу…       Герхард Гастон отправил патронуса своему коллеге, который сообщил, что готов пустить на свой экзамен малолетку, но Гастон ему теперь должен. «Идите, Гарольд, — сказал декан факультета базовой колдовской медицины. — Ничего, что вы не готовились. К этому экзамену готовит жизнь». А сам остался с Люциусом и сказал, что готов взять его прямо сейчас на первый курс. — У него свадьба зимой, невеста ждет, — отозвался Люциус. — К тому же не хочу создавать прецедент. Сын главы государства, и его принимают в академию до окончания школы. Пусть будет как все. — Это потому что твой старший его прибьет? — фыркнул Герхард, знакомый с кафедрой магического права и уже наслышанный о визите юной реинкарнации Абрахаса Малфоя, такой же бессовестной, как и оригинал. Он не знал о датах рождения Гарри и Драко, после достижения совершеннолетия маги чаще всего указывали только возраст, да и то не всегда. Люциус после тридцати везде писал, что ему больше двадцати четырех, то есть, он полностью в правах, и так будет до самой смерти. На колдунах отражается больше опыт и образ жизни, чем возраст. Из-за того, что Люциус сказал мальчикам не говорить о датах рождения, никто и не знал, что Гарри усыновлен. — Я эгоистично желаю видеть своего ребенка дома, — спокойно сказал Люциус. — Герхард, я не зверь, чтобы лишать мальчика выпускного! За кого ты меня принимаешь? — Ты зверь, потому что женишь его до выпускного, — отозвался Гастон. — Какой в нем тогда смысл? — Гарольд поставил меня перед фактом, что женится на подруге Драко, когда я собирался женить их обоих на сестрах, — проговорил Малфой. — Это любовь. — Говори тогда менее похоронным голосом, — махнул рукой Герхард.