Гарри Поттер и Хранитель магии

      Они с Люциусом были знакомы, это знакомство перешло Люциусу по наследству. Герхард был немного младше Абрахаса. Абрахас в последние часы войны, узнав по дружбе от русских, что всех задержанных будут допрашивать с Веритасерумом, случайно увидел среди пленных сына одного из светил экспериментальной колдмедицины Европы и… начисто стер ему память о деятельности в годы войны. Немец честно отвечал, что все эти годы сидел дома, хотя это ему самому казалось странным. Почему он сидел? Почему не выходил? Он ведь один из лучших молодых колдмедиков… Отца казнили, тот, принимая Веритасерум, напомнил о давнем законе: под зельем истины свидетельствуют лишь о себе, и его после показаний о самом себе было уже не спасти, но сам Гастон остался не только жив, но и на свободе, сохранив право врачевать. Спустя два года мирной жизни к Герхарду Гастону на прием заявился импозантный англичанин с длинными светлыми волосами, заколотыми волшебной палочкой, в дорогом костюме, единственное, что немного портило его облик, он едва заметно прихрамывал и опирался на трость. Англичанин принялся рассказывать что-то о случайном ранении магловским оружием, а потом поймал взгляд Герхарда, выхватил палочку неуловимым движением, и на того обрушились воспоминания о военных преступлениях, концлагерях, экспериментах по увеличению магического потенциала, а потом раздался тихий и пронзительный голос гостя: — Хотите знать, что бы с вами сделали? Вы не Геллерт. Вас бы повесили, как вашего отца. — Что вы хотите? — прохрипел Герхард, вцепляясь побелевшими пальцами в край стола. — Что вам нужно? У меня нет денег, нет… — Я хочу познакомиться, — сказал англичанин и протянул руку. — Абрахас Малфой. Вы сказали, у вас нет денег. На что конкретно?       Сначала Герхард подумал, что это кто-то из должников отца, который таким образом избавляется от обязательств перед мертвым. Потом — что из его друзей. Затем он уверился, что из Англии к нему в кабинет спустился ангел-хранитель. Абрахас признался, что читал статьи его отца, но они не были знакомы лично. Он появлялся внезапно, наносил визит в дом, неизвестно как узнав его местонахождение, знакомился с женой и детьми Герхарда, а Герхард все не решался спросить, с чего вдруг незнакомый ему англичанин внезапно начал помогать. И даже когда тот прислал ему портключ и пригласил в мэнор, чтобы осмотреть его собственного сына, Гастон, собираясь, все еще не понимал: этот мальчик, Люциус, родился позже времени первой встречи Абрахаса и Герхарда, Малфой просто не мог предположить, что когда-нибудь ему понадобится помощь врача-исследователя нетипичных патологий. Герхард перенесся международным портключом во дворик белого дворца и опешил: конечно, он предполагал, что Малфой неприлично богат, но тут… дворец? Над которым летают гиппогрифы? Абрахас встретил его в холле, украшенном бесценными витражами, и сообщил, что его беспокоят магические выбросы наследника, они чересчур сильны и, что самое неприятное, угрожают ему самому. Герхард узнал, что наследнику восемь лет, он отлично развит для своего возраста — немец покосился на худого до костей Абрахаса и подумал, что понятия о нормальном физическом развитии у них разные — он активен, немного эмоционален и раздражителен, но это же мальчики… Они с Абрахасом, беседуя, прошли дворец насквозь по галереям и вышли к заднему двору, ведущему в лес. Малфой остановился в тени и задрал голову, поднял палочку и выпустил из нее яркую синюю искру. Тотчас над крышей пролетел гиппогриф, стал снижаться, проскакал по траве, и перед самым крыльцом с него скатился мальчик, вскочил на ноги и кинулся к отцу, сверкая улыбкой, забрался к нему на руки, обхватил его за пояс ногами в сапогах для верховой езды и только потом обернулся к гостю.       Герхард примерз к камням, на которых стоял. Его отец был одним из вернейших последователей Геллерта Гриндевальда, потому сам Герхард встречался с ним несколько раз, даже поздоровался однажды лично. На руках у Абрахаса сидела его совершеннейшая копия, и только серые глаза и юный возраст отличали его от Гриндевальда.       «Ну, расскажите мне, как вы злитесь, молодой человек?» — сумел выдавить из себя Герхард приветливую улыбку, во все глаза разглядывая наследника своего вождя, которому он сохранил преданность. Люциус оглянулся на отца, тот согласно опустил ресницы и поставил Люциуса на каменную декоративную ступеньку, украшающую заднее крыльцо. — Мой внутренний хаос порождает внешний, — сказал восьмилетний мальчик с чертами Гриндевальда, и Герхард восхитился тем, как тот совершенно выразился. Все, что делал Люциус, казалось ему геллертовским, то есть совершенно правильным. — Покажи целителю, свет мой, — ласково предложил Абрахас сыну и повернулся к Гастону. — Представьте себе, что на вас сейчас обрушится цунами. Защищайтесь. Вы можете погибнуть.       Герхард по своей специальности занимался редкими патологиями; задолго до того, как возглавил факультет базовой колдмедицины и стал заниматься исключительно наукой, он интересовался всеми проявлениями деформации магии. Случай Люциуса не являлся сложным для диагностирования, но для жизни — да. «Крик мандрагоры», причем невероятной силы: сначала Герхард пожалел мальчика, а потом подумал, что будь рядом с Геллертом во время войны такой соратник, тот бы еще поборолся. Он так и не понял, кем Люциус приходится Геллерту. Племянник, внук? Неясно. Но сходство было поразительным. Герхард записал Абрахаса в преданные последователи Гриндевальда, и его картина мира несколько стабилизировалась. Просто Абрахас был настолько близок, что Геллерт его не показывал. В пользу этой версии говорило и то, что Абрахас постоянно кого-то искал. Он мог появиться и спросить, не знает ли он того-то и того-то, где их искать? Ах, теперь они в Бразилии… Герхард отвечал, сам связывался с Абрахасом, когда сова приносила открытку от того, кого он считал давно мертвым, за что тот его искренне благодарил, но для чего ему нужны все эти колдуны, не признавался, на прямые вопросы явно лгал, что всего лишь хочет поддерживать связь с могущественными магами, ведь успех всегда завязан на знакомствах. И все же одного человека Малфой не нашел. Это был тот, под чьим руководством Гастон работал над экспериментальным материалом в концлагере. Абрахас увидел его в воспоминаниях Герхарда или знал лично, этого Гастон не понял, но Малфой до конца жизни перерывал всю планету в поисках этого человека, и так и не находил.       Люциус ворвался в политику внезапно, до этого он присутствовал лишь там, где крутились большие деньги, о политических амбициях несколько презрительно говоря, что еще не настолько ему скучно. О нем молчали, громко молчали, даже то, что он отсидел и вышел, Герхард узнал не из прессы, а из слухов, потом — гром среди ясного неба: пятьдесят два процента, и в Англии воцаряются консерваторы. Портрет Люциуса благоразумно в профиль, волосы прямые — так он меньше похож на Гриндевальда. Европе очень нужны консерваторы в Англии, потому о родственных связях нового министра не говорит никто, мол, это так очевидно и неважно, что нет смысла говорить об этом. Люциус нанес визит канцлеру Австрии, и каким-то чудом обошли упоминание Геллерта, хотя говорили об истории, а в Европе любая беседа через полчаса сводится к Гриндевальду. Узрев рядом с Гарольдом и Люциуса, Герхард почувствовал знакомое тянущее чувство предвкушения, которое всегда было у него рядом с Абрахасом. Малфои, только Малфои могли изменить… все. Абрахас мог вытащить Геллерта из Нурменгарда, а если не сделал этого, то только потому, что у них есть план, не зря же Абрахас отыскивал старую геллертовскую гвардию по всему миру; Люциус… Люциус наследник, Геллерт наверняка признал его. Малфои не говорили об этом, но точно бывали в Нурменгарде. Что-то назревает, что-то случится… Герхард был готов. Люциус отправляет своих детей в Австрию? Отлично. Он сам предложил ему сделать это сейчас, но тот отказался, значит, все начнется в следующем году. Что бы ни было, Герхард сделает все, как попросит его наследник Гриндевальда. У них есть план по завоеванию реванша, но Малфои ведь никого не посвящают в свои тайны и намерения, значит, надо просто быть тем, кто не спросит.       А дети у него замечательные: финансист и целитель, к тому же какой целитель! Конечно, он его осадил, как и положено при такой откровенной риторике, но Герхард видел в Гарри себя молодого: те же амбиции, неприятие дурацкого запрета на усовершенствование человека. Ведь чего пытался добиться Гриндевальд, точнее, те его соратники, кто занимался медициной? Сделать всю планету волшебной, чтобы маглов больше не существовало, только маги. Потом глупцы извратили, приписали Геллерту желание порабощения и еще миллион преступлений, но на деле Геллерт искал способ наделить маглов магией… да, этот эксперимент требовал жертв, у прогресса вообще всегда есть цена! Геллерт не ненавидел маглов, как бы ни пытались ему приписать это, наоборот, он хотел их исправить. Магов куда меньше, чем маглов, их численность стабильна, а век долог. Каким стал бы прекрасным мир, получись у Гриндевальда то, что он задумал! Избавление от ядерного оружия — магам оно не нужно, переход на экологичную экономику — магия не требует ресурсов, по крайней мере, таких, хотя с алмазами надо что-то делать, Африка и Россия не резиновые; и полный отказ от ненужной Завесы. Всеобщее равенство; маглы не должны быть в обиде, в отличие от кроманьонцев, которые просто заместили собой менее развитых неандертальцев, он хотел, чтобы маги, новая ступень эволюции, втащили за собой в новый мир прежнюю, а не оставили ее на вымирание. В какой-то степени это гуманно. По приказу Гриндевальда сотни врачей, объединившись со своими магловскими коллегами, проводили эксперименты на маглах, сквибах и магах, которых не было жаль, чья жизнь не представляла ценности: усилить развитые магические потоки, в сквибах «запустить» магию — потоки у них есть, они просто пусты, мертвы, а маглам попробовать пересадить чужую магию. Война закончилась слишком быстро, слишком варварски пришлось обращаться с бесценными записями и воспоминаниями, которые уничтожались, чтобы врачи могли спасти свои жизни. Теперь это богатство знаний не восстановить: где найти столько людей для экспериментов? Комиссия по этике запрещает даже добровольные эксперименты, любое увеличение личного магического потенциала, под которое попадает и попытка пробудить магию в сквибах (хотя те отдали бы что угодно, включая собственную жизнь, за призрак надежды обрести способность колдовать), и интерес к созданию магического потока у магла, караются так сурово, как не карается порой даже убийство.       Люциус таинственно молчал, и глаза его переливались, как ртуть. Герхард осторожно спросил его о планах на пребывание в Европе, на что Малфой, внезапно оживившись, ответил, что хотел бы провести время с мужской частью семьи, пока дражайшая супруга не соизволит видеть его дома. Год был трудный, два сына выросли и стали взрослыми, еще один родился — любая женщина имеет право на небольшой отдых даже от любимого мужа, и пусть каждый день вдали от его миледи разрывает ему сердце, он готов смириться и терпеть.       У Люциуса родился третий сын, подумал Гастон. Вполне вероятно, что этот мальчик будет как раз Гриндевальдом. Еще одно подтверждение тому, что Люциус не забывает великого дела своего деда! Семья — ясно, он дает понять, что хочет встретиться с Геллертом. Сердце у Гастона радостно забилось. Он боялся и казни, и смерти, но его показания, по результатам которых его и оправдали, это ведь афера Абрахаса, которому он зачем-то понадобился. Абрахас видел в нем потенциал, может — Герхард старался на это не рассчитывать — сам Геллерт сказал Малфою его спасти, заметив и оценив его преданность. — Через день после твоего прибытия в Вену приехали близнецы, — сказал он, хотел продолжить, но Люциус медленно поднял на него белый взгляд. — Ты не знал? — растерянно проговорил он. — С чего бы? — тихо проговорил Малфой. — Они не появлялись с семидесятого. — Они были в Англии?! — опешил Герхард. — Да, отец отбил атаку, — сказал Люциус. — Они знали о маме, потому и пошли за ней, но мэнор защищен, пока они догадались прочесть магловский путеводитель, сложить два и два, проверить, найти брешь в границе, прошло десять лет. — Они тебя видели, — утвердительно сказал Гастон. — Когда они явились в Англию, я еще не родился, поначалу они даже не знали, что я существую, но потом, конечно, да, — ответил Малфой. — Их не выпускали из Речи столько лет, что изменилось? — Ксаверий провел обряд принятия в младшие братья, ну, вассалитета… — Ксаверий принял вассальные клятвы у близнецов?! — взвился Люциус. — Ты хочешь сказать, что в Речи собирают армию кровников, и ты так спокойно об этом говоришь? — Я думал, ты знаешь, — изумленно сказал Гастон.       Люциус взял себя в руки: если близнецы в Австрии, а у них тут врагов процентов шестьдесят, и их все равно пустили, значит, их связывают какие-то обязательства, ограничения, то есть сейчас они ничего не планируют. Ясно, что открытое намерение узнать, что он тут забыл. Какое дело полякам до него? Абрахас каким-то чудом сумел уладить, точнее, загасить конфликт с кровниками Геллерта, близнецы были единственными, кто вообще на него вышел, причем они были настолько отмороженными, что шли убить не Абрахаса, а его жену, дочь Геллерта. Во время войны третьего их брата убили, потому еще на суде они заявили о намерении вершить суд. Но Геллерта приговорили к пожизненному заключению в собственном замке, род его продолжится, и близнецы сочли это несправедливым. Вторым врагом — близнецов Люциус воспринимал как единое целое — был Ксаверий Сафаревич, польский колдун, выставивший среди обскуров против Гриндевальда своего собственного сына, о чем Геллерт с мрачным удовольствием вспомнил на суде. «Будь ты проклят, — рычал Ксаверий. — Ты — последний из своего рода!» — и наградил Гриндевальда проклятием бесплодия, на что тот открыто повернулся к Абрахасу и поинтересовался, как там поживает его дитя. Абрахас не задушил его на месте за то, что тот навел на его семью, и это Люциус считал подтверждением искренней привязанности своего отца. Остальные кровники, как ни странно, после войны стремились отказаться от мести; впрочем, объяснение этому есть: все просто устали от войны. Слабых врагов Абрахас, а потом и Люциус, не учитывали. Ксаверий какого-то черта сейчас принял вассальные клятвы у кровников Гриндевальда, если учесть, что Ксаверий с недавнего времени входит в Великий ковен, значит, признан великим колдуном, это очень плохие новости. Конечно, трое — это не армия, он просто испугался, но сам факт уже очень, очень плох.       Дамблдор не зря держал Англию в изоляции, и дело не только в средневековых традициях; та же магловская Англия, хранившая элементы феодализма до сих пор, например, права лендлордов и землевладельчество монарха, могла континенталам еще фору дать. Европа и другие страны континента все еще разбирались с последствиями мировой войны, кровной местью, репарациями и проклятиями. То тут, то там вспыхивали локальные конфликты между семьями и кланами. Великий ковен разводил враждующие стороны и пытался усадить кровников за стол переговоров, но и в ковене жили противоречия: тот же Сафаревич наверняка не одобрил идею того, что ковен хотел занять Нурменгард и сделать замок своей резиденцией под предлогом слежки за Геллертом. Или одобрил, но только для того, чтобы подобраться к Гриндевальду и убить его. А колдуны ковена признавали Геллерта великим, искали его знаний и умений, могли пойти с ним на договор. Альбус своей глобалистской политикой и стремлением к симбиозу с маглами отрезал Англию от континента, перекрыл тем самым путь к прогрессу, но заодно и отсек источник послевоенных проблем; кровная вражда в Британии находила выражение в язвительных перепалках, в крайнем случае — дуэлях, но никто не сжигал дома, не топил младенцев и не вешал одноклассников, как в громком деле Делакруа против Ланге, где двенадцатилетний мальчик убил своего сверстника, исполняя вендетту. Теперь же все это обрушилось на Люциуса, который о таких случаях и не подозревал, целым потоком. Канцлер Австрии помогал в силу родственных, пусть и дальних связей, личной симпатии и потенциальной выгоды, но Малфоя уже трясло от любого намека: «Герр Малфой, а видели ли вы данный документ, подписанный покойным лордом Лестрейнджем? Он вам крестный отец? Он в нем заверял герра Гриндевальда, вашего деда, кстати, в намерении оказать ему помощь… Да, встретимся с вами на аллее памяти жертв Гриндевальда… Герр Абрахас посещал это место. В тысяча девятьсот сорок третьем, правда, герр Гриндевальд тогда там держал речь перед своими сторонниками…» С Люциуса спрашивали за его родственников, со всей Англии — за невмешательство. Стоило Малфою попытаться перевести стрелки на Россию, мол, они тоже сколько времени отмалчивались и делали вид, что Гриндевальда не существует, как российский представитель вскочил и принялся перечислять сколько русских магов погибло в первый день войны, во второй, в третий… Малфой даже позавидовал такой подготовке, очевидно, что русские не впервые отбивают нападки, а он сам еще не привык. Люциус думал, что влиться в континентальную семью будет просто, они все европейцы, в правительстве — аристократы, но оказалось, что не все так однозначно. Россия и Речь Посполитая считали себя наиболее пострадавшими от действий Гриндевальда и магловского Третьего Рейха, причем только эти две страны объединяли потери, ставя остальных в тупик уравниванием жизни магов и маглов. Им вторил Китай, впрочем, разборки Китая и Японии мало волновали Европу: Гриндевальд в Азии бывал, набрался там опыта и идей превращения разнородного мира в полностью магический, оставил соратников, и дальше те развивали его доктрину самостоятельно, используя методы Волдеморта до самого Волдеморта. Число китайских магов сократилось почти в семь раз, и Китайская держава была единственной, берущей репарации людьми, то есть гарантией любого соглашения становился брак. Множество наследников китайских династий имели европейские черты. Мировоззрение той же семьи Чанг на континенте бы не приветствовалось; с другой стороны, монголов опасались все, так что претензии отца Ян к Чангам оставались без внимания. До того, как стать министром, Люциус большую часть извлеченных из мира маглов младенцев-магов продавал именно в азиатскую часть континента. Северус и Ян, носящие семейное имя Ронг, в Китае теперь считались частью их династии, их гражданами. Австрия и Пруссия, две страны, откуда происходили Гриндевальды, умудрились выкрутиться и доказать, что Темный лорд — продукт Германии и Дурмстранга, а они не имеют к нему отношения. Тем не менее, Нурменгард располагался в Австрии, следили за Геллертом австрийцы, а недвижимость, которую не мог отнять вообще никто, потому что она была дарована предку Геллерта королем еще до разделения мира на магловский и магический, располагалась в Пруссии. Геллерт спокойно расстался с землями и угодьями, но в обмен потребовал гарантии спокойствия для того, кому он отдаст или продаст замок. Все мнили себя будущими хозяевами вотчины Гриндевальдов, потому радостно согласились, и Геллерт назначил Абрахаса распорядителем своей собственности, а тот продавать что-либо отказался: все равно открыть замок может лишь признанный наследник Гриндевальда. Германия соглашалась стать континентальным виновником всех бед, но требовала за исполнение своей роли преференций от соседей, а раз Англия под началом внука Гриндевальда теперь тоже в игре, то и от нее, а то кто-то может внезапно заметить, от кого письма в Нурменгард приходят особенно часто. Может, родственник жаждет продолжить дело знаменитого деда? Люциус выторговывал себе хоть десяток лет на приведение страны в порядок, но ему отвечали: «Ничего личного, это только политика». Иногда Малфою казалось теперь, что Альбус посмотрел на этот гадюшник и хлопнул дверью со словами: «Лучше уж маглы, чем вы!» Теперь еще и Сафаревич.       Люциус был уверен, что русские по договоренности с Абрахасом, который был на короткой ноге с главой их державы, прижали Сафаревича, нашли способ заставить отказаться от кровной мести, оказывается, те просто не ждали, что Малфой появится на континенте, и ничего не делали в надежде, что кровники умрут до того, как Англия войдет в единое пространство. Кто именно договаривался с Абрахасом и о чем, Люциус не знал. К тому же странная осведомленность поляка не давала Малфою покоя. Кажется, время спросить у деда, не пересекались ли Гриндевальды с родом Ксаверия, а то что-то слишком быстро подсуетились поляки, стоило только Абеларду родиться. Все же он назвал его наследником Гриндевальдов по договоренности с главой рода Геллертом, у всех, кто близко связан с ними, должны появиться сведения. Но немцы бы не выдали, как и пруссы с австрийцами; кто бы мог подумать, что Гриндевальды пересекались с поляками! И хорошо еще, если пересекались, то есть Ксаверий узнал о возрождении рода с гобелена, а не следил за родней Геллерта с помощью шпионов.       Гарри о разговоре Люциуса и Герхарда не знал, он даже не понял, что те знакомы довольно близко. Все мысли его занимал предстоящий экзамен: пусть он сейчас не поступает, но он ведь не готов! Незнакомый молодой человек, так и не представившийся ему, ввел его в большой просторный зал с низким по сравнению с Хогвартсом потолком и проводил до высокого стола экзаменатора. Тот, не задавая вопроса даже об имени Гарри, протянул ему пачку листов бумаги с вопросами, велел взять ручку, не перо, и сесть на свободное место. Поттер огляделся — все кругом писали, ревниво закрывая свои листы от других, сел, сосредоточился и принялся быстро вписывать ответы в бланк. Сначала вопросы показались ему легкими, он воодушевился, перевернул страницу и впал в ступор. Как никогда остро он ощутил нехватку немецкой лексики, понял, что не сможет ответить правильно на нужном языке и принялся писать ответ, оставляя термины на английском: в конце концов, он ведь не поступает по-настоящему. Гарри увлекся и не заметил, как косятся на него соседи: он отвечал куда быстрее них, писал совсем мелким почерком, чтобы все поместилось. Снейп на дополнительных занятиях давал ему программу уже не первого, а третьего курса академии; Флитвик, зная, что Гарри пугает любого рода пафос, не говорил, что те чары, которые они проходят, относятся к высшим и входят в программу мастерства. Гарри не функционировал в условиях конкуренции. Сейчас он отвечал легко только потому, что понимал: никто серьезно оценивать его не будет, не станет сравнивать его результат с чужими, все понарошку и не считается, и потому он практически не нервничал. У него еще целый год, чтобы подготовиться как следует.       Если бы Гарри внимательнее смотрел по сторонам, он бы заметил, что у других абитуриентов листов ровно в два раза меньше, чем у него: Герхард попросил своего коллегу дать Гарри вступительные вопросы не только на факультет базовой колдмедицины, но и для поступления на артефакторику. Над ними-то он и завис до самого конца экзамена, отчаянно вцепляясь себе в волосы и гадая, как упросить Флитвика помочь ему подготовиться к этому кошмару. Он едва понимал вопросы, в результате ответил только на то, что касалось рунных цепочек, совместимости металлов, волшебных палочек, трех принципов огранки камней-проводников и развернулся на щитах, снабдив их даже рисунками: Макгонагалл не зря устраивала ему муштру на отработках на пятом курсе. Их надо было указать всего три: для работы с камнями, земными и внеземными металлами, но профессор трансфигурации показала ему все двенадцать, потому и сам Гарри, выучивший их формулы и характеристики наизусть, расписал целую дюжину, надеясь, что это несколько улучшит мнение о нем после семи пустых мест для ответов, в которых Гарри даже не понял, что от него хотели.       Из зала он вышел последним и со странным настроением, и когда Драко, встречавший его, жадно спросил, что там было, отмахнулся. Люциус не стал обсуждать с Гарри его экзамен, только сказал, что когда ему передадут результаты, он отдаст их, не распечатывая. — А почему тебе отдадут, а не мне? — окрысился Гарри. — Я уже совершеннолетний! — Да, — кивнул Малфой и добавил холодно. — Но ты не внесен в список абитуриентов, и мой знакомый отдаст мне те документы, которые считает нужным. Герхард тебе кто? — Никто, — уже спокойнее ответил Гарри. — Именно.       Но когда Гарри открыл глаза и уставился на полосатую подушку, над ним сразу же раздался пронзительный голос. «Поттер, ну ты даешь!» — Что я даю? — сонно спросил Гарри, повернулся и увидел, что Драко, восседая на спинке его дивана, разорвал большой белый конверт и теперь листает какую-то таблицу. — Сто один балл, — Драко поднял на него глаза и сбавил тон. — Поттер, ты что, умный? — Дай сюда! — Гарри вырвал у него из рук собранные в книжку листы бумаги, пролистал, вчитываясь. Сто один балл из ста двадцати одного, в этом году проходной — сто, то есть… то есть он прошел?! А, он ведь не поступал. Так, а что в примечаниях? «Испытуемый демонстрирует обширные специальные знания и нетривиальный подход к решению выполненных задач… Прошу принять во внимание следующие факторы: испытуемый проходил два экзаменационных испытания за период, отведенный на одно…» — То есть как? — спросил Гарри вслух. — Артефакторика не входила, это был второй экзамен? — Папа сказал твоему будущему декану, чтобы тебя нагрузили по полной, — хмыкнул Драко, бывший в курсе: он читал характеристики профессоров, подслушивал разговоры отца и Снейпа, который говорил, что Поттеру противопоказана школьная программа и обучение в классе, да и сам видел, что в условиях конкуренции и под дамокловым мечом непременного оценивания Гарри просто теряется и начинает нервничать и ошибаться. Люциус, пока Гарри писал экзамен, раскрыл сыну карты, сказав, что Гарри очевидно не в состоянии обучаться со всеми наравне из-за специфики своего восприятия, но личное ученичество загубит его социализацию, потому придется выкручиваться с индивидуальным расписанием и другой системой оценивания. Если Гарри докажет, что гениален, он постарается пропихнуть его на стипендиальную программу «Уникум», и тогда у него будет индивидуальный подход после первого курса: отдельное расписание, при котором у него будет возможность посещать лекции с разными курсами и сдавать экзамены с ними же. Курс его будет высчитываться по году обучения в академии. — Почему просто не отдать его в личное ученичество? — спросил Драко. — Оно ведь буквально идеально для него! — Кому отдать? — спросил Люциус. — Сметвику? Он не берет учеников, а если сделает исключение, то у него нет опыта. Мастеров континента я не знаю в такой степени, чтобы я позволил кому-то из них запереться с Гарольдом на пять лет черт знает где. Он не должен отрываться от общества, оставаться наедине с собой…       Потому что наедине с собой он не будет, закончил про себя Драко, с ним всегда будет Темный лорд. Но они поняли друг друга и без высказанных слов. — Короче, Поттер, ты поставил на уши всю комиссию, — с удовольствием сказал Драко. — Школу не закончил, экзамен написал на проходной балл, причем снизили тебе исключительно за твой, и я цитирую, «оскорбительный немецкий», потому что ты безграмотный… — Я понял! Что еще?! — Ну, твои двенадцать щитов защитили тебя, — довольный каламбуром, сообщил Драко. — По артефакторике у тебя восемьдесят, но там вообще обычно больше семидесяти пяти не набирают. — А… — Нет, ты базу не писал, то есть обычные предметы, типа чар, немецкого, алхимии… Но по специальностям вообще неплохо, хочу тебе сказать. — Почему ты вообще вскрыл мое письмо? Я сам хотел! — А, вот ты что хотел спросить, — Драко вздохнул. — Потому что вы спите, а мне было интересно!       Гарри опять вчитался в текст, сопровождающий оценки: «Высокая мотивация… характер ответов свидетельствует о глубокой личной заинтересованности…» — Почему это ты заинтересован, Поттер? — Драко свалился со спинки дивана прямо на Гарри и вырвал у него из рук бумаги. — А я знаю. Ты сам хочешь выяснить, что со мной, да? — А если и так? — с вызовом ответил Гарри. — Заодно узнаю, вдруг ты такой пришибленный, потому что на тебе проклятие какое-нибудь, и это лечится? — Сам ты пришибленный, — огрызнулся Драко и улегся удобнее. — Почему они написали про проблемы с концентрацией, связанные с билингвальностью? — Я половину ответов писал на английском, половину на немецком, — признался Гарри и дернул ногой, скидывая Драко с себя. — Если ты не заметил, эта кровать занята. — Это диван, — отозвался Драко. — Кровать… Кстати, а почему это отец на кровати спит? — Угадай, — язвительно сказал Гарри. — Нет, ему же неудобно наоборот, — Драко сел. — Ему удобнее вставать с дивана, он выше и более жесткий. — Это дискриминация, смирись, — Гарри не вынес и встал, прошелся по гостиной, заглянул в спальню. Люциус завернулся в одеяло точно по центру и укрылся им с головой, и огромный матрас остался полностью пустым. Драко подкрался и толкнул Гарри в спину, из-за чего тот невольно сделал несколько шагов вперед, затормозил у самой кровати и взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, но Драко толкнул его снова и запрыгнул на матрас сам. Люциус сел рывком, непонятно откуда выхватив палочку, но понял, что это всего лишь лорды древних родов, упал обратно на подушку, перевернулся лицом вниз и сказал, что пусть делают, что хотят, но бесшумно, иначе он за себя не ручается. Драко беззвучно рассмеялся и обнял его поверх одеяла, поглядывая на Гарри, который не знал, что и делать. Вскочить? Вроде как надо, но… но ему тоже хотелось быть настоящим сыном, которому можно так себя вести. И он лег к Люциусу под бок, радуясь, что тот в одеяле, так не так страшно. «Что, Поттер, спим?» — шепотом спросил Драко, опираясь на бок Люциуса. — Слезь с меня! — взвыл Малфой в подушку. — Драко, слезь или отправишься спать на пол! — Спим, — кивнул Гарри, осторожно опуская голову. Ведь… надо так? Как правильно? Люциус высунул руку из одеяла, махнул ей и опустил плотные шторы, потом перелег удобнее, обняв подушку. Гарри скосил глаза на него, потом осторожно поднял голову, глядя на Драко. Тот бесцеремонно обнял Люциуса и голову положил на его подушку. На такое Гарри не решился, но придвинулся ближе и теперь всем боком чувствовал атласное одеяло. Напряжение все не отпускало его, но он заставил себя расслабить спину и, привычно повернув голову, закрыть глаза.       Когда он проснулся, то сначала не понял, где находится. «Доброе утро», — сообщил над ним приблизительное время голос Люциуса. Малфой читал сопроводительные слова к его результатам, и когда Гарри неловко сел, опасаясь на него даже взглянуть, раздраженно перелистнул страницу. Драко заглянул в дверной прием и сообщил, что собирается гулять. — Завтра нас приглашают в Нурменгард, — как нечто совершенно обыденное, сказал Люциус, глянув на Драко поверх очков. — У дедушки нет фантазии, — фыркнул Драко. — И будет он Рихардом, как мы все. — Ну, я еще Дитер, — отозвался Люциус с ухмылкой. — А Гарольд, скорее всего, будет… не знаю. Эрих. — Август! — Драко приманил себе упаковку с магловским соком. — Или так: Гарольд Люциус Адалуолф Поттер, чтобы жизнь медом не казалась. — А выбрать нельзя? — подал голос Гарри. — Ты даже возразить не успеешь, — рассмеялся Драко. — Да ладно тебе, забудешь, как мы все забываем имя «Рихард». Или так, — глаза у него вдруг загорелись, словно пришедшая в голову мысль показалась ему очень забавной. Гарри мгновенно заподозрил неладное и не ошибся. — Поттер, а как тебе имя Рудольф? Нравится? — Гарольд Рудольф? — переспросил Люциус совершенно спокойно, пока Гарри напоминал себе, что Драко болен, а больных не бьют. — Не звучит. — Можно подумать, Рихард звучит! — Почему это так важно? — спросил Гарри. Люциус повернулся к нему: — Гарольд, это же имя, — негромко сказал он. — Помнишь, мы говорили о нитях, из которых сплетается судьба? Имя — одна из них. В словах всегда заключается больше силы, чем кажется, Темный лорд не зря первым делом переменил себе имя. Имена Геллерта — Юалд Панкратс, что значит «законный господин» и «всевластие». И Дитер. — Тогда почему вы оба не на Гриффиндоре, если Рихарды? — спросил Гарри. — Это ведь «храбрый», если я не путаю. — Но не тупой же, — фыркнул Драко. — Что мы забыли на Гриффиндоре, если у нас есть мозги? — Вообще-то я уже поступил, а ты нет, — смерил его взглядом Гарри и посмотрел на Люциуса. — А Дитер? — Во мне кровь воинов, — усмехнулся тот и вздохнул. — Абеларда так нареку. Ну, а что, у старшего моего сына два моих имени, у младших будет по одному.       У Гарри мелькнула мысль, что в Драко крови воинов как раз и нет, но он снова убедил себя, что все — лишь его домыслы. Драко — сын Люциуса Малфоя, и Гарри может честно смотреть в серые глаза своего отца, невыносимо счастливый, что его мысли защищены. — В городе осторожнее, — велел Люциус, когда они с Гарри все же встали. — Уверен, что нападать на вас не будут, но… близнецы в Вене. — Близнецы? — удивленно переспросил Гарри. — Еще одно слово с набитым ртом, и выйдешь из-за стола, — тем же тоном продолжил Люциус. — Драко расскажет тебе. В случае малейшей опасности аппарируйте сюда, здесь можно появиться только после дачи доступа, и его нет ни у кого, кроме семьи. Даже если за вас кто-то уцепится, аппарируйте смело, этот кто-то останется за барьером.