Гарри Поттер и Хранитель магии

— Что за близнецы? — спросил Гарри, когда они с Драко вышли на улицу. От него не укрылось, что Драко на фразе от Люциуса про близнецов несколько испугался: его выдали мелкие, незаметные для постороннего жесты — он нервно схватился за цепочку на шее, часто заморгал. Гарри слишком часто рассматривал его и видел во всех, кажется, видах, потому и определил его настроение так легко, хотя понимал, что никто бы не смог прочесть Малфоя; мистер Грейнджер оказался прав насчет того, до каких высот актерского мастерства он способен подняться. — После мировой магической войны во имя мира и благоденствия главы родов стали отказываться от кровной мести, заявляли, что между ними нет долгов и разногласий, — пояснил Драко. Они с Гарри понятия не имели, куда хотят пойти, потому просто шли по улицам, сворачивая наугад. Гарри взглядом художника отмечал детали и отличия от Англии: все в шляпах или других головных уборах, практически все в перчатках. Панси бы тут вписалась со своими белыми мантиями и короткими платьями, внезапно впервые за все время пребывания на континенте вспомнил он ее. На него и Драко оглядывались, больно иностранно они выглядели в длинных летних плащах без поясов — Люциус настоял на верхней одежде, когда Гарри начал возмущаться насчет жары и футболок, отрезал, что если он не знает охлаждающих чар, то пусть попросит. Австрийцы носили длинные кофты без пуговиц с закатанными рукавами и обязательно шарфы или шейные платки. Драко, оглядевшись, трансфигурировал обычный платок в шейный, завязал и продолжил рассказ. — Но были и те, кто отказались начать новую главу истории. У Геллерта Гриндевальда остались кровники на континенте. Их немного: в Речи это Ксаверий Сафаревич, братья Шиманские, братья Гайос и то ли Свят, то ли Стась Лещинский, не помню, его семья отказалась от крови между родами, но он отрекся и сказал, что «только кровь смоет кровь» и так далее. Попелидов дед уговорил назваться братьями по духу с родом Малфой, а потом только открыл им родство с Гриндевальдом, они не в восторге, но и не враги. Из России: Денгоф… — Денгоф из России? — переспросил Гарри. — Цивилизованные страны не препятствуют путешествиям, — ядовито сказал Драко. — Короче, Денгоф, Гончаровы, Соколов — тоже один, как Лещинский, а не семья, Акимовы, но у них родились только девочки, а главе рода под двести, Басовы и Крюковы. Но русские, они… как бы сказать. Они прагматичнее поляков. Я думаю, еще пара десятков лет, и они согласятся на виру, папа заплатит от лица Абеларда. Они сохраняют право на кровную месть на случай, если Геллерт выйдет из Нурменгарда, а так… это правило «сын за отца не в ответе, потому вырежем всех до седьмого колена» в России не соблюдают, у них слишком многие умерли во время войны, а потом несколько поколений рождались одни девочки. Они могут потребовать договор о браке Абеларда или его сына, но не будут убивать детей. — А поляки? — спросил Гарри. Они как раз дошли до выхода из магической части Вены: столица Австрии имела магические кварталы практически во всех районах, кроме Нойбау и Маргаретен, внутренний город был поделен на магловский и магический улицами. Попасть из квартала в квартал можно было по переходам, невидимым для маглов, единственной проблемой такого вида связи между магическими населенными пунктами оставались голуби, на которых почему-то не действовали никакие отталкивающие чары. Гарри и Драко не раз видели юных волшебников и волшебниц, младших сотрудников аврората, которые проходили неподалеку от невидимых переходов с соколами, сидящими на толстых перчатках. Совы облетали преграды, воробьи тоже, но раскормленных туристами голубей не брало никакое волшебство, приходилось справляться дедовскими магловскими способами. — А поляки не прагматичны, — вздохнул Драко, выворачивая карманы на пропускном пункте. Аврор укоризненно посмотрел на зачарованный кошелек, рекомендовал переложить кредитную карту в другой карман, чтобы не доставать кошелек при маглах, остался доволен портупеей, маскирующей палочку под нож, но предупредил, что с холодным оружием могут не пропустить в некоторые магловские заведения. Пришла очередь Гарри: его осмотрели, посоветовали сменить очки-артефакты на магловские, но Гарри снял, настроил маскировку, и теперь те казались обычными темными очками. Аврор вручил им карту Вены, на которой были отмечены разрешенные места для аппарации в магловской части города, сообщил, что аппарация на улице в магических кварталах считается нарушением общественного порядка, напомнил, что зачарованные сумки, кошельки, перчатки и прочие привычные для магов предметы не запрещены к использованию, но демонстрация чар, даже случайная, штрафуется. Драко изнывал, выслушивая: сначала их просветил глава департамента, потом Люциус, потом какой-то австриец на канцлерском приеме, теперь еще и аврор. Наконец-то их отпустили, и Малфой уже в магловской Вене продолжил свой рассказ.       Поляки всегда были чуть более дикими, чем русские. Вообще Речь Посполитая и магическая Россия — державы крайне схожие, менталитет населения, по мнению Драко, тоже мало чем отличался, но русские в случае конфликта долго раскачивались, не желая переводить противостояние в горячую фазу, и могли быстро остановиться, но вот подобное отношение было совершенно чуждо полякам. Колдуны Речи Посполитой говорили, что пусть лучше на земле не останется никого, в ком есть магия, чем Гриндевальд и его прихвостни будут диктовать им правила существования. Содрогнулись континенты, узнав, что они выставили на передовую обскуров — это было чрезвычайно жестоко по отношению к детям, до сих пор с той войны каждое дитя в Речи обласкано всеми, ведь их так мало, так ничтожно мало. Сама магия словно отвернулась от тех, кто боролся, не разбирая средств. Русские были не такими. Они тянули с вступлением в войну с Гриндевальдом до последнего, не желая никого защищать, несмотря на просьбы и требования и даже ультиматумы, но стоило первому заклятию на немецком прозвучать на русской земле, как словно ожил гигант, беспощадный и слепой, и под равнодушными и сокрушительными ударами его пали великие династии Европы. Глава магической России незадолго до конца войны велел передать Геллерту, что реки потекут вспять, и солнце померкнет, его деяние будут вспоминать с содроганием потомки, ужасаясь жестокости, но она лишь ответ Гриндевальду, а когда сам Гриндевальд прольет слезы, не будет слез, и только соль и кровь потекут из глаз его. Геллерт не понял, не придал значения, да и не мог представить себе, что сделают русские.       С присущим им методичным безразличием, русские отловили всех вассалов Гриндевальда, которых смогли. Геллерт потом не раз задавался вопросом, как они вообще узнавали имена присягнувших, но русские на его вопросы молчали, и их представитель, глядя на скованного Гриндевальда пустыми глазами, повторял, что это несущественно. Светловолосый колдун возле колдуна-фельдмаршала, глядя на хронометр, махнул перчаткой, и на огромном, залитом солнцем эшафоте, единой молнией сверкнули сабли гвардейцев, которых во всем мире называли Стражами, а в России, отдавая дань древним союзам, воинами агемы.       Геллерт чуть не умер в тот день, он даже не помнил, как оказался на какой-то площади. Земля сбрасывала его, словно не желала, чтобы он по ней шел, воздух раздирал легкие изнутри, в глазах стояла тьма. Проклят, проклят, не смог, не защитил — палочка вроде как слушалась, но Геллерту казалось, что вся магия ушла из него.       Альбус спас его. Своей победой над ним он доказал, что сильнее его, и Гриндевальд бросился в пучину своей ничтожности, как в спасительные объятия. Лежа в темной камере, в пустом каменном мешке, ожидая суда, Геллерт едва не рыдал от облегчения и с ужасом взглядывал на свои руки, не течет ли кровь, как сказал тот русский. Магия, которую он в этот момент отчаяния ощущал живой разумной силой, наконец отвела от него тяжелый взгляд, признала, что он слаб и не мог исполнить взятые на себя обязательства, и, словно ворча про себя глубинным рыком, отступила. «Люмос», — искусанными губами шепнул истерзанный Геллерт и уставился на слабый подрагивающий огонек на кончиках пальцев. Зазвучали шаги в коридоре, и Гриндевальд разжал собранные пальцы. Свет погас. Он маг, он способен на волшебство! Несмотря на гибель вассалов, он все еще остается собой — колдуном, великим колдуном, и имя его как гром будет греметь во все времена. Заключение в Нурменгарде не стало для него пыткой или наказанием, как думали многие. У него было четыре комнаты, остальные в его замке просто не открылись; он не захотел их открыть. Нурменгард стал его вотчиной: серый замок в высоких горах, и стражу он покровительственно и насмешливо называл своими телохранителями.       Ксаверий проклял его на суде, и от потраченных сил кровь хлынула у поляка из носа и изо рта: отныне Геллерт бесплоден, но он, переполненный собственной магией и понимающий, что никто его не убьет, Альбус не позволит, повернулся к Абрахасу и нагло спросил, как растет у него его дитя. Девочка не была его наследницей, но в ней его кровь, и ее сын сможет или сам восстановить род Гриндевальд или, если у Абрахаса будет только один ребенок, то стать отцом наследника. Малфой-мэнор стал одним из самых защищенных домов: Абрахасу помогли Лестрейндж и Эйвери, прибыли младшие Малфои, заверили в своей преданности Малефлуа, еще не знавшие о планах Абрахаса жениться на племяннице с благословенной кровью, сказали, что в случае опасности, против кровников Гриндевальда в одном ряду с Абрахасом будут не только они, но и их драконы.       Шли годы. Один за другим отказывались от кровной мести главы родов и семей. По какой-то причине русские, услышав, что род Гриндевальда возрождают Малфои, неуловимо смягчались и говорили, что с детьми не воюют. Конечно, в Англию кровники с дружескими визитами не наведывались, но при встрече с Абрахасом на континенте раскланивались и расходились мирно. Поляки подобной хладнокровностью не отличались: Ксаверий, поняв, что едва не выжег себе всю магию страшным проклятием зря, род Гриндевальда будет продолжен, заявил, что нет той силы, что удержит его от мести. Его поддержали другие, в первую очередь близнецы — братья Шиманские.       Их было трое, их в Речи звали благословенными — редко выживают магически равные близнецы. Шиманские были известны за пределами своей страны так же, как и Нотты: миссис Нотт была гордостью своей семьи как английской, так и арабской. Обычно из близнецов один был сквибом, потому и Молли Уизли была счастлива, что Фред и Джордж, хоть и различались по потенциалу, но не настолько кардинально. Убийство одного из магических близнецов — тяжкое преступление и осуждается не как убийство одного человека, а как убийство и насилие по отношению к выжившим, даже если их никто не трогал. Шиманские, как и Уизли, чувствовали друг друга настолько тонко, что читали мысли, ощущали эмоции. Близнец умирал почти двое суток: колдуны, подвластные Гриндевальду, изучали магические потоки. Пока два брата лежали на соседних операционных столах с вскрытыми грудными клетками, третьего держали неподалеку. Братья знали, что стоит кому-то из них попытаться убить или напасть на палачей, как тот, кто еще невредим, мгновенно будет убит, и они сдерживали собственную магию; их держали в сознании. Тот, кто погиб, подвергся варварской экспериментальной операции первым, второго успели спасти и отбить, как и невредимого третьего. Магия способна залечить практически все увечья, нанесенные магией человека, но исцелить душу не может. Шиманские не желали примирения ни при каких условиях, дипломатические способности Абрахаса разбились о непробиваемый щит их слепой ярости и жажды мести. Геллерт, обратившись к Малфою на суде, дал понять Ксаверию, у кого именно живет дитя Гриндевальда. Абрахас мгновенно надавил на русских, которые были с поляками вроде как на одной стороне, но куда сильнее, и те запретили Ксаверию покидать территорию Речи Посполитой. Все сделано было тихо и через главу польской державы. Конечно, Ксаверию Сафаревичу какое-то правительство не указ, но он ослаб, его дом был разрушен, его дети погибли, а видевшая их смерть жена сошла с ума, дойдя до звериного состояния, такого, что ее не брал даже Империус, то есть не могла дать ему развода, а по кодексу собственной семьи он не мог развестись по одиночному желанию. Чтобы освободиться, Ксаверию надо было убить жену и только потом взять другую, но он просто не мог этого сделать. Ему оставалось только ждать ее смерти, но она была сильной и здоровой физически женщиной и вполне могла прожить еще лет сто. У Ксаверия был младший брат, и он-то как раз был во власти правительства Речи Посполитой, а проще говоря — пожизненно в тюрьме за пособничество Гриндевальду. Его посадили до начала войны, потому Ксаверий мог надеяться на то, что его брату позволят продолжить род: зачать ребенка, которого вырастит тот, кто сможет воспитать из него главу семьи, сам Ксаверий, но будущее всего рода Сафаревичей было в руках главы государства, потому Ксаверию приходилось слушаться. Абрахас был уверен, что именно Ксаверий назвал Шиманским его фамилию.       Близнецы появились в Англии незадолго до свадьбы Абрахаса. Малфой-мэнор как раз закончили перестраивать. Абрахас ждал гостей со дня на день, наемники патрулировали поместье, даже в брачную ночь Малфой не расставался с палочкой, а на шее у него висел экстренный портал к Аполлинеру. Три года Малфои жили как в осаде, потом Абрахас вместе с супругой отбыл на континент, а близнецы все еще жили в Англии под пристальным неусыпным надзором наемников Малфоя, но ничего не предпринимали. Абрахас зло пошутил, что за интеллект в этой троице отвечал погибший, и непозволительно расслабился. Ему стало не до поляков и их мести: родился Люциус и лишь день пробыл на руках матери. Она умерла тихо и мирно, прижав к себе сына, в объятиях мужа, так и не поняв, любимого или нет. Абрахас не почувствовал ее смерти, и когда открыл глаза, не сразу понял, что провел ночь рядом с мертвым телом. Люциус спокоен и даже не проснулся, когда Абрахас осторожно вынул его из окоченевших рук: он Малфой, а они никогда не испытывают страха перед мертвыми. Бояться надо живых.       Малфой-мэнор содрогнулся. Беспечность Абрахаса, его уверенность в никчемности врагов по сравнению с ним самим сыграли с ним злую шутку. В мэноре только Абрахас, Люциус, домовики и старый сквиб. Когда началось нападение, Люциуса даже не было в доме, он вылез из окна и спустился, чтобы погулять в темноте в одиночестве. — Фрэнк, уведи его, — быстро проговорил Абрахас, надевая на шею сына портал к Малефлуа, но резко передумав, сорвал его с него: Малефлуа теперь нет веры, он сам обманул их ожидания. Дитя со священной кровью должно было родиться у Аполлинера, и мало ли что тот сказал. — В подземную часть дома. Оставь в Бархатной спальне и отправь туда эльфов. Говорящих.       Контур вокруг Малфой-мэнора полыхал так, словно кто-то сверху лил на стеклянный купол горящий бензин. Люциус вырывался из рук Фрэнка, который с трудом нес его вверх по лестнице в дом. Абрахас, стоявший перед сыном на одном колене, поднялся и встал один перед бушующим огнем. Под его взглядом на миг опало пламя, и он увидел двух совершенно одинаковых людей. Абрахас знал, что их отличает: страшный шрам на груди одного из них. Только потом из слухов он узнает, что и на втором близнеце появился уродливый рубец, как будто тот, невредимый, погиб, а выжили двое других.       Малфой медленно вытянул из свернутых волос вторую волшебную палочку. Когда он выбежал из дома в озаренный багровым парк, он на миг почувствовал дикую животную панику — ему хотелось забиться куда-нибудь, в подземелья собственного дома, закрыться, запереться, но к нему кинулся зареванный Люциус, обнял с размаху, клянясь, что это не он, он ничего не сделал. — Тебя видели? — спросил Абрахас, присев и обхватив ладонями голову Люциуса, ввинтился в его память: Люциус крадется вдоль контура, не решаясь даже шагнуть за него, видит странного мужчину, который совсем близко, смотрит на него и не видит. Люциус начинает издеваться: корчит рожи, радуясь своей невидимости, чуть ли не колесом ходит перед границей, но не ступает за грань, умница… но ему надоедает, и он, скрестив руки на груди, говорит, чтобы бродяга убирался отсюда, потому что это частная территория, и он сейчас спустит на него собак. Копирует Абрахаса и его стиль ведения бесед с назойливыми магловскими журналистами. Защита не блокирует звуки, и через миг Люциус с ужасом смотрит на расплывающееся по защите заклятие и бросается назад к дому. Абрахас уловил мелькнувшее лицо врага и узнал.       Они не видели. Не знают. Впрочем, нет разницы, один взгляд на лицо Люциуса, и вопросы о кровном родстве отпадут сами собой. — Ничего не бойся, — Абрахас долго глядел на сына, вытирая его щеки. Его ночная шелковая рубашка с разрезом до середины груди не скрывала множества татуировок, Люциус уткнулся носом в изображение священного древа.       Фрэнк, задыхаясь, подбежал к ним, поклонился Абрахасу и одним движением обернул вокруг его талии широкую перевязь с саблей. Малфой дернул с шеи портал, но передумал и теперь считал про себя, когда Фрэнк и Люциус скроются в доме. Абрахас переступил по гладкому и теперь теплому камню, кожей чувствуя, как все сильнее нагреваются белые плиты: он не успел одеться, только схватил бриджи для верховой езды, Фрэнк, затягивая на нем перевязь, еще и штаны на нем застегнул. Он поднес палочку к горлу: — Сонорус, — он подошел чуть ближе к горящему контуру. — Что привело вас в мой дом? — Плата, — отозвался голос из-за стены огня. — Я сегодня не подаю, — сказал Абрахас. Смех на два голоса стал ему ответом, но Абрахас не испугался сильнее, он вообще ничего не почувствовал. Эти глупцы ломают контур вокруг всего поместья; нет, он все же не зря считал их идиотами. Даже странно, что они спустя десять лет его все же вычислили. — Нам нужна дочь Гриндевальда. — Теоретически, я могу организовать вашу встречу, — сказал Абрахас. — Нужно лишь два слова.       И нет, они не поняли шутку. Абрахас закатил глаза и, махнув левой рукой с запасной палочкой и тем самым принизив огонь, вытянул вперед правую: — Авада Кедавра!       Естественно, он не попал, он на это даже не рассчитывал, но единственное сильное заклинание словно выпило из него все силы. Что это, почему он слабеет? Это не просто пламя, что-то куда опаснее. Пот заливал глаза: колдовской огонь вокруг всего мэнора совсем не оставлял воздуха, температура повышалась с каждой секундой. Абрахас понимал, что если начнет бороться с огнем, потеряет слишком много сил, чтобы совладать с как минимум двумя врагами. Одного убьет, но второй… Люциус еще мал, он ничего не знает и не умеет. — Поединок! — крикнул Абрахас, надеясь, что голос не подвел и прозвучал спокойно. Молчание в ответ, только огонь гудит. Они выжидают, пока он изнеможет до начала сражения или… или пытаются загнать его назад в дом, возможно, на это весь расчет. Заклинание Головного пузыря слишком энергоемкое, чтобы сочетать его с боевыми. Абрахас вытер лицо рукой, наблюдая за черными силуэтами сквозь огонь. — Юный господин просит вас укрыться, — возле ноги Абрахаса возник домовик. Лорд Малфой обернулся и принял решение еще до того, как понял намерения своего сына: Люциус стоял на самом верху парадной лестницы, видимо, оглушил Фрэнка или убедил, он с одинаковым успехом может и то, и другое. Абрахас рухнул на землю, откатился за каменную статую, закрыв себя щитом. Ему показалось, что он видит, как вибрирует воздух. Пламя, полыхавшее по защитному контуру, стало стелиться по земле, как обычное под ураганным ветром. Подняв голову, Абрахас увидел одного из близнецов, зажавшего себе уши ладонями. Замкнутый круг огня разорвался, и Абрахас уже сам дальше справился с пламенем, вскочив и, пока враг не опомнился, бросившись через границу контура. Люциус своим криком смел как огонь, так и всю многоуровневую защиту мэнора, и теперь это был просто магический дом, не войти только непосредственно в здание, вся территория как на ладони. Абрахас, присвистнув, появился за спиной одного из близнецов, второго он так и не увидел, и это его нервировало. Близнец резко обернулся, но не сразу после звука, то есть он не слышал свиста, едва не потерял равновесие, из ушей у него по шее стекала кровь. Абрахас широко улыбнулся и сказал вслух, зная, что его всегда услышит тот, кто должен: — Найт.       И напал. Малфой хорошо был знаком со стилями боя Дурмстранга, мог определить школу Колдовстворца, но то, что устроил близнец, на голову превосходило все, что он когда-либо видел. С ним на равных мог бы сразиться Лестрейндж, но никак не Абрахас, так что теперь он был рад, что никто из поляков не согласился на поединок. Надо немного подождать: от топота копыт уже дрожит земля.       За Найта Абрахас отдал родовую драгоценность, идущую еще от истории сидов, чуть не плакал, когда обменивал, но потом ни разу не пожалел. Люциус, которого обожали все животные без исключения, чуть ли не каждый раз в истерику впадал, когда Найт не подпускал его к себе. Продавец расписывал Найта всего лишь как источник дорогостоящих ингредиентов, не более, и просто опешил, когда измученный черный единорог переступил скованными ногами и неловко ткнулся мордой Абрахасу в плечо, роняя на его бесценный камзол болезненную бурую пену. Малфой, наверное, час снимал с него зачарованные цепи, продавец тихо вздыхал и старался ничего не говорить под руку: в конце концов, цена уплачена, что теперь новый хозяин этой твари будет с ней делать, его не касается. Абрахас, довольно равнодушно относившийся к верховой езде даже на драконах, сел прямо без седла, опустил ладони на переливающуюся огнем золотисто-багровую гриву и наклонился вперед. Единорог прянул с места, но Малфой не упал, вопреки опасению продавца — тот уже думал, как будет оправдываться перед авроратом за то, что по его вине сбежала опаснейшая темная тварь, а лорд Визенгамота умер так по-дурацки. Найт бежал без устали через леса, дороги, города — прочь от страшного плена. Абрахас, сосредоточившись только на том, чтобы не упасть, даже не пытался его направить. Как сама Смерть, он вихрем промчался через пустой Лютный: шарахнулись оборотни, обалдело посмотрел вслед аврорский патруль. Уже ночью Найт остановился на берегу пролива и жадно припал к соленой воде. Абрахас сполз с него и без сил рухнул на песок — несколько часов безумной скачки доконали его. Черный единорог обернулся, посмотрел на него глазом без зрачка, потом подошел и лег, придавив ногу колдуна к песку, но не больно, а словно чтобы он не сбежал. — Найт, — проговорил Абрахас устало, потянулся вперед и кончиками пальцев погладил единорога по мокрой морде. Найт, под лунным светом отливающий какой-то синевой, наклонил голову и принялся полировать длинный и острый, как пика, рог о рукав Абрахаса, тот от такой наглости даже рассмеялся в голос. Они поднялись, и Абрахас придирчиво, как и надо осматривать лошадей, осмотрел смирно стоящего Найта, отметив незажившие раны от цепей, варварски обрезанный хвост и слишком короткую гриву. На груди единорога было множество мелких разрезов: у него брали кровь. Абрахас снял грязный камзол и положил его на спину единорога, снова сел. Единорог пошел шагом. Более преданного существа Абрахас вообще не встречал за всю свою жизнь, и он слышал его всегда.       Близнец рухнул на землю, сбитый с ног сильнейшим ударом. Найт встал рядом с Абрахасом, и колдун вцепился в его огненную гриву, едва удерживаясь в вертикальном положении, огляделся: где второй враг? И обмер, увидев: поляк был в нескольких шагах от лестницы, на самом верху которой, спрятав за собой Люциуса, стоял Фрэнк с арбалетом. Зачарованные болты полетели в близнеца, но тот сумел отвести их каким-то незнакомым Абрахасу заклинанием.       Малфой вздернул за волосы близнеца, лежащего на земле, и вырвал саблю из ножен, приставил лезвие к его горлу, потом чертыхнулся, велел Найту приставить рог к его груди и схватился за палочку. — Сонорус, — проговорил он. — Еще один шаг в сторону моего дома, и у тебя не будет братьев.       Шиманский обернулся и замер: Абрахас стоял, уперев кончик лезвия в спину близнеца, Найт приставил рог к его сердцу. Воспользовавшись тем, что поляк отвернулся, Фрэнк втолкнул Люциуса в дом и запер двери, забив в ручки бесполезный теперь арбалет, и встал перед ними, готовясь умереть, но не пустить его внутрь. — У тебя могут быть еще дети, — проговорил Шиманский, но не тот, что стоял у дома, а стоящий под рогом Найта. Абрахас вздрогнул от неожиданности. — Без проклятой крови Гриндевальдов. Ты ведь был против него в войне. Отдай его наследника мне, освободись… я обещаем, его смерть будет быстрой и легкой, он уснет и проснется в лучшем мире. — Мой сын Малфой, и он под моей рукой, — ответил Абрахас тихо. — Даже если бы я хотел возродить род Гриндевальд, я не стал бы слушать советов жалких червей, которые не смогли защитить собственного брата. Вы пришли в мой дом, глупые животные, с намерением убить мою жену, когда меня не должно было быть в стране. Вы не рвались в Нурменгард, не напали на меня… — Я все равно вырвем нить Гриндевальдов из ткани мира, — прервал его Шиманский. — Можешь убить вторую часть меня, я не остановимся. Его кровь впитает земля, и долг будет уплачен.       Внезапно Найт взвился на дыбы, порвав и рубашку, и кожу своего пленника рогом, и обрушился на второго близнеца, который, видимо решив, что со сквибом может разделаться и потом, аппарировал прямо к своему брату и Абрахасу. Малфой невольно отвлекся, он забыл, что после падения защиты мэнора на территории стало возможно аппарировать чужакам, и близнец, воспользовавшись тем, что Найт больше не угрожает ему, вывернулся из-под сабли Абрахаса, схватил с земли свою палочку. На Найта обрушилась римская плеть — страшное оружие древних колдунов, девятихвостая плетка, состоящая из живых магических змей. Ядовитые клыки впились в кожу единорога, тот закричал от боли — у Абрахаса сердце кровью облилось, он не мог ему помочь, едва уворачиваясь сам.       Хлопки аппарации за спиной он даже сначала не услышал, и на миг его пронзила страшная мысль, что это пришли на помощь его врагам. Он развернулся резко, уже не веря, что выживет, и столкнулся нос к носу с другом. — Мэтт…       Эйвери выхватил из скользкой от пота и крови руки Абрахаса саблю и перерубил ею несколько хвостов римской плети, развернулся, блокируя удар меча второго близнеца. Найт рухнул на колени, судорожно вытягивая голову — рог его был обломан, по сине-черной шерсти скатывалась темная кровь. Лестрейндж подхватил Абрахаса, осевшего на землю без сил, перед ними обоими в черном вихре появился разъяренный Волдеморт, давая им время, чтобы уйти. Аппарировать с Абрахасом у Лестрейнджа не вышло, тот вцепился в Найта обеими руками. — Отправь их в преисподнюю, — сквозь зубы сказал Эйвери Волдеморту, перекидывая саблю Малфоя в другую руку, и тот, согласно кивнув, вскинул вверх палочку. Адский огонь, приняв форму василиска, прокатился по бывшему контуру поместья, оплавляя до земли каменную ограду парка. Абрахас, чувствуя слабость каждой клеткой своего тела, отрешенно наблюдал за тем, как нестерпимый жар, обретший подобие разума, гонит врагов прочь от его дома — нет, не убивает, к сожалению, они все же аппарировали. Отрезанные хвосты римской плети еще слабо шевелились, одна из отрезанных голов впилась в сапог Лестрейнджа, и лорд с проклятием сбил ее о землю, раздавливая. Погасло адское пламя, и воцарилась тихая тьма. — Что это было, Абрахас? — Волдеморт наклонился над ним, посмотрел в лицо, потом заметил красные разводы на насквозь мокрой когда-то белой рубашке и разорвал ее одним движением. Ран немного — Абрахас в свое время заплатил за свою защиту великой болью, но его тело практически цело. Змеи на плети не смогли причинить ему сильный вред, но все равно удар девятихвостой плетки, пришедшийся прямо по груди, который другого бы разрубил пополам, заставил Абрахаса с трудом дышать. Он не привык к боли, он почти никогда ее не ощущал, кроме как процесса нанесения защитных татуировок, попадания шальной магловской пули в ногу во время войны. — Кровники, — отозвался Малфой, пытаясь сглотнуть, но во рту было так сухо, что у него не получилось. — Защита мэнора пала. Найт…       Единорог услышал свое имя и из последних сил повернул голову к хозяину. Один глаз у него вытек, рог был обломан где-то глубоко в черепе. Абрахас перевернулся и уткнулся лицом в гриву, обнимая Найта за шею. — Где Люциус? — спросил Эйвери. — В доме, — отозвался Абрахас, гладя Найта по гладкой шерсти. Руки стало саднить от крови единорога: в отличие от белых, светлых существ, черные единороги — темные твари, их кровь — яд, их воля зла, они коварны и единственные из магических животных, кроме драконов, кто убивает не ради пропитания, а для удовольствия, но в то же время нет более преданных существ. И, несмотря на свою силу и магию, они так же хрупки, как и белые. Найт умирал. Волдеморт что-то начал говорить, что в жизни не видел черных единорогов, это ж какая редкость, но Лестрейндж толкнул его в бок и оттащил в сторону. Эйвери ушел к дому, чтобы проверить, как там Люциус, а Абрахас, спрятав лицо в тускнеющей гриве, молча плакал, перебирая немеющими пальцами жесткие пряди. Найт был рядом с ним с его двадцати шести и теперь отдал свою жизнь за него и его семью. Черные единороги живут по сто двадцать-сто тридцать лет, Найту было от силы сорок.       Единорог медленно опустил голову на выжженную землю и выдохнул в последний раз. Абрахас приподнялся на четвереньки, и тотчас левую руку ожгло ледяным холодом. Он посмотрел вниз — окровавленный рог Найта лежал под его пальцами, и он машинально поднял его, сжал в ладони. — Рольф, — сипло окликнул он Лестрейнджа. — Забери Люциуса к себе на несколько дней, — он закашлялся. — Надо привести дом в порядок. Основной защите было лет триста. — Если ты сейчас будешь ставить защиту, хоронить тебя будут вместе с твоим единорогом, — Волдеморт поднял Абрахаса на ноги и по-магловски закинул его руку себе на плечо, сунул за его перевязь чудом уцелевшую фамильную палочку: никто не знал, можно ли применять к лорду Малфою магию, когда он в таком состоянии. — Как вызвать твоего целителя? — Никак, — отозвался Абрахас, думая, что в жизни не появится ни перед одним целителем в таком виде. Конечно, у него был Гастон, но пусть тот занимается только Люциусом. У Абрахаса подкосились ноги, и он рухнул на колени, не дойдя до лестницы. Рольф подхватил его с другой стороны, и вместе с Волдемортом они завели Абрахаса в дом. Фрэнк, держа выдернутый из ручек дверей арбалет, отчитался, что господин Эйвери с Люциусом в синей гостиной, в которой нет окон, Лестрейндж кивнул и сказал, что сейчас отправит его к себе, Руди и Рабастан его успокоят.       Люциус полночи эмоционально рассказывал братьям, которые слушали его с раскрытым ртом, сидя на огромной постели, где хоть вшестером можно было улечься, как его отец отбивал мэнор, и выдохся только под утро и проспал до обеда, а когда спустился вместе с Руди в его немного длинноватой одежде, Абрахас уже сидел в главном зале рядом с главой рода Лестрейндж, и о вчерашней битве напоминали только белые следы от залеченной раны на щеке, перевязанный глаз, как у пирата, и подергивающиеся руки: Абрахас даже не колдовал, потому что палочка так и норовила выскользнуть из пальцев, а глаз, налитый кровью, сильно болел на свету. Его втроем приводили в чувство полночи, и он не хотел, чтобы Люциус знал.       Волдеморт и Эйвери тем временем ставили защиту на Малфой-мэнор. Дома Малфоев и Лестрейнджей отныне были единственными, защищенными заклятиями на змеином языке. Рольф Лестрейндж как мог возвращал Абрахасу силы — у него было крайнее истощение. Рог Найта огранивался в подземельях Гринготтса и становился монолитным кинжалом, ледяным и никогда не согревающимся в руках. Сам Абрахас исписывал километры листов, призывая правительства всех стран, на которые имел выход, обрубить Шиманским кислород. Британия мгновенно заявила, что Шиманские, без причин напав на гражданина магической державы, скрылись с острова; Франция, Германия и Бельгия подтвердили, что не одобряют кровной мести и отказывают в гостеприимстве Шиманским — такая мягкая формулировка обозначала запрет на появление их на территории этих стран, мгновенную экстрадицию в Речь Посполитую и тюремное заключение для тех, кто с ними общался и не заявил об их присутствии в стране. Австрия объявила запрет на двадцать лет на визит, а в дальнейшем — наложение контроля и возможность экстрадиции при любом подозрении в незаконных действиях. За ними повторили почти все страны континента. Россия опубликовала дипломатическую ноту, где было заявлено о непризнании Россией связи Гриндевальда с Малфоями на официальном уровне, то есть смягчающее обстоятельство кровной мести Гриндевальду и его сторонникам не могло применяться по отношению к тем, кто носит фамилию Малфой. Это был удар в спину для кровников из Речи Посполитой, которые рассчитывали на поддержку русских, но те ясно дали понять, что мстить Гриндевальдам они согласны, но Малфоям — нет уж. Иными словами, встретившись с любым Малфоем на территории континента, кроме Речи Посполитой, Шиманские могли разве что оскорбить, потому что один на один они бы справились, но за Малфоев встанут все. — То есть опасности они не представляют, — сказал Гарри, дослушав. — Они ненормальные, — пожал плечами Драко. — По закону, мы защищены от всех кровников Геллерта. Но вряд ли эти будут действовать по закону.