Гарри Поттер и Хранитель магии

      Нарцисса практически никогда не чувствовала отсутствие мыслей в голове. Она всегда думала о чем-то, мысли теснились в ее разуме, перетекая одна в другую, Люциус всегда смеялся над ее ассоциациями, ему было интересно, как именно от мыслей о появившейся в доме новой картине можно дойти до решения немедленно аппарировать в домик у моря. Находясь под Империусом Мэринеллы, мысли Нарциссы были ограничены желанием угодить Люциусу, причем это было даже не стремление, а просто жизненная необходимость. Она ощущала, что не может жить, не исполняя его приказов и пожеланий, если она возразит, небо обрушится на землю, ад разверзнется на земле, исполнять все по его слову было так же естественно, как дышать. Но мысли были. Не ее, чужие, навязанные, но все равно в голове не было той обжигающей пустоты, как сейчас.       Нарцисса споткнулась, вдруг поняв, что заклятия, что сейчас срываются с ее палочки, не являются результатом ее решений. Они просто появляются, как нечто совершенно отдельное от нее. «Я могу остановиться, — вяло подумала Нарцисса, со стороны глядя на то, как поднимается ее рука, и с полупрозрачной палочки срывается вспышка, не луч, а потом того же цвета световой обруч охватывает Сириуса и отбрасывает его в сторону. — Я могу… я могу?»       Она поднимает взгляд и смотрит в зеленые глаза Рабастана, который, воспользовавшись ее заминкой, взмахивает палочкой, и на Нарциссу двигается целая стена света, энергия такой силы, что сметает со стен лепнину. Нарцисса, когда свет становится нестерпимым, закрывает глаза, и пол уходит у нее из-под ног. Снова ощущение, когда она не может понять, лежит она или стоит… снова? Когда это уже было? Люциус прижал ее к стене… Нет, он не любит, то есть не любил эту позу, потому что «ты моя жена, и специально для таких, как мы, было придумано понятие «супружеское ложе», поэтому ложись». Но чувство дежавю не покидало и растаяло только вместе с сознанием.       Когда Сириус поднимает голову и оглядывается, пытаясь прийти в себя, Нарцисса лежит на треснувших камнях, откинув руку, а Рабастан, утирая капающую с лица кровь — из-за волос не разглядеть, что именно у него разбито — пытается привести ее в себя. — Ты… ты что с ней сделал? — Сириус с трудом добрался до них и сел на пол возле Нарциссы. — Не думал, что она пропустит, — отозвался Лестрейндж. — Она нарочно, точно нарочно это сделала.       Его кровь залила шею Нарциссы. Сириус хотел подобрать выпавшую из пальцев женщины волшебную палочку, но та показалась ему холодной настолько, что сразу стало понятно: такого холода не может быть в мире живых. Рабастан попробовал вызвать Патронус, но светящийся крокодил растаял, даже не успев полностью сформироваться. — Люциус нас убьет, — обреченно проговорил Рабастан и сел, обхватив голову руками, а Сириус все не мог насмотреться на Нарциссу, лежавшую между ними в разломе мраморного пола, как будто ее маленьким телом проломили камень.       Нарцисса брела в полной темноте, изнемогая от усталости. Ей хотелось лечь в эту темноту и падать, падать бесконечно, но она упрямо шла, и припадок безумия оставлял ее, после него была только усталость. Она осознавала, что хотела убить Абеларда, убить собственного сына, и именно за этим шла в свои комнаты, сжимая яблоневую палочку. Но он жив и не знает, что собственная мать ненавидит и боится его. В доме Малфой мужчина воспитывает мужчину, но Люциуса практически не бывает, он пропадает в Министерстве, значит, у нее есть шанс вырастить из Абеларда… что-то безопасное. Он не узнает о том, как она к нему относится. И Люциус не узнает. Она попытается полюбить его, правда попытается — у нее ведь получилось с Гарри. Нарцисса не отдавала себе отчет, что чувствовала к Гарри симпатию с самого начала, причем даже сильнее, чем Люциус.       Тьма стала серой, но осталась столь же непроницаемой. Нарцисса стояла в этом тумане, вспоминая и словно со стороны смотря на произошедшее. Об этом говорила Белла? В детстве, еще когда они были совсем девочками, Белла закатывала истерики, а потом хлопала глазами и виновато говорила, что ничего не помнит. Может, лгала, чтобы не получить наказания, может, на самом деле это их безумие. С другой стороны, каждый сходит с ума по-своему, да и вряд ли она сама смогла унаследовать семейную склонность, она ведь Малфой. Иначе разве признала бы ее палочка, сделанная сидом для своего сына? Друэлла — Розье, но и в ней была кровь Блэков.       Слова Мэринеллы охладили ее ярость и слепую жажду убийства. Забини полагала, когда узнала от Люциуса, что он собирается возрождать род Гриндевальд, что она станет связующим элементом между Геллертом и Люциусом, к тому же Нарцисса — Блэк, а Блэки, пусть и отказались от кровной мести, были непримиримыми врагами Гриндевальда, Орион воевал сам в одном ряду с французами и русскими, Сигнус, пусть и не предпринимал активных действий, помогал деньгами. Блэки не нажились, а обеднели на этой войне, словно она прошла и по их дому. Забини полагала, что Блэки согласились на свадьбу Нарциссы и Люциуса из корысти, на самом же деле братья знали о роли Абрахаса в войне, закрывали глаза на его мародерство и знакомства с личностями вроде Герхарда Гастона: они понимали, что Абрахас вычищает магический мир, физически уничтожая всех соратников Геллерта, ждущих лишь его освобождения. Абрахас познакомил его с Люциусом и ненавязчивыми беседами дал понять, что шаг Геллерта из тюрьмы похоронит всех Малфоев; Геллерт внука и правнука обожал, Абрахас сделал верный расчет. Нарцисса Блэк должна была стать той, кто не позволит Люциусу возродить Гриндевальдов, но без Сигнуса и Ориона, без Беллы, без Блэков он легко уговорил ее.       Забини знала о вражде Блэков и Гриндевальдов и планировала воспитать Абеларда… стать крестной матерью, Люциуса она подтолкнула бы к этому решению, заменила бы настоящую, ведь вряд ли Нарцисса воспитывала бы из него настоящего Гриндевальда. Мэринелла хотела бы ребенка от Люциуса и знала, что он бы и сам потянулся за своим сыном к ней, а Нарцисса не простила бы измены. Но Малфой знал изначально, что ей суждено родить только одного ребенка, и потому Абрахас даже не рассматривал ее среди кандидаток на постель своего наследника. Мэринелла до сих пор помнила его доброжелательный, но категоричный отказ: Абрахас восхитился ее смелостью, она ведь напрямую сказала Абрахасу, пусть женит Люциуса на ней, она станет хорошей женой и послушной невесткой, но открыто заявил, что не может рисковать — вдруг наследник умрет? Так и вышло, и Блейз появился на свет назло Люциусу. Мэринелла знала о смерти Габриэля, но и не слышала о новой беременности Нарциссы, потому с гордостью носила платья, показывающие ее положение. Люциус поздравил — ему она сказала даже раньше, чем отцу Блейза, а потом пропал. И когда Мэринелла, переполненная злорадной гордостью, укачивала сына, вошел муж и сообщил, что слышал мельком, будто бы в Малфой-мэнор снова согнали лучших целителей и акушеров Мунго. Гостей с дурными вестями убивают, и Мэринелла не стала отходить от традиций.       О, как она потом жалела, что потратила возможность родить ребенка на законного сына, отойдя от традиций своей семьи — семьи своей матери, конечно же! Женщины Спера всегда рождали бастардов от тех, кого следовало. Элла смотрела на Драко и представляла себе, что это ее ребенок с Люциусом. Она воспринимала обоих как своих, и Драко, и Блейза, пусть и старалась этого не показывать. Абелард должен был стать от Нарциссы еще дальше, и вдруг такая удача! Нарцисса возненавидела еще не рожденное дитя. Забини видела, как Малфой терзает свою жену, и Аква Тофана появилась в мэноре, чтобы потом, уже после рождения Абеларда, заронить в сердце Люциуса сомнение, но Нарцисса пыталась покончить с собой, и такой силы неприятия Мэринелла не предполагала. Абелард должен был родиться, и она сделала все, чтобы он увидел свет. Рассорилась с Нарциссой, с Люциусом, но у него все равно нет доверенных лиц, и двери Малфой-мэнора вновь открылись ей. Нарцисса облегчила ей задачу своей брезгливостью по отношению к ребенку, и Мэринелла, проводя с ним все время, действительно хотела, чтобы тот привык к ней, к ее голосу, ее запаху. Люциус не потерпит ненависти к своему сыну.       Но Нарцисса, как древние вампиры и другие нелюди, пришла по теням, сжимая в руке волшебную палочку, и ее гнев материализовался страшным восьминогим конем. Так странно: у нее такой защитник, а патронус Абрахаса принимал форму единорога, впрочем, никто не видел защитника Люциуса, возможно, у него Пегас, и тогда это оправдано.       Нарцисса не жалела ни об одном своем слове. Абелард — сын ее и Люциуса, и если ее мужу угодно обрекать свое дитя на погибель, навеки связывая его с Гриндевальдами и их славой, она не станет проявлять к нему такую жестокость. Быть может, он вырастет тем, кто изменит отношение к этой фамилии. Она вырастит его достойно. Мэринелла не получит ни ее сына, ни ее мужа. Нарцисса Малфой обернулась в серой пустоте и решила, что больше не желает в ней находиться. И открыла глаза.       Ее оглушил едва слышный выдох Сириуса: «Ну наконец-то!» Блэк сидел у ее кровати на стуле, даже не в кресле, и встрепенулся, стоило ей шевельнуться. Нарцисса повернула голову — это не ее комнаты, гостевые, оно и понятно: если Люциус узнает, что кто-то ночевал у постели леди Малфой в ее спальне, этот кто-то умрет позорной смертью овоща в отделении госпиталя Святого Мунго для душевнобольных, благо целитель у министра магии полностью свой. Сириус разулыбался, но Нарцисса посмотрела на него долго и безразлично, отвернулась.       Открылась дверь, и на пороге появилась Панси, бесцеремонно вошла внутрь и тронула Сириуса за плечо: — Выйди, — велела она. — Это еще почему? — взвился тот. — Потому что леди Малфой желает соблюсти утренний туалет. Выйди, — мгновенно отозвалась Панси, до боли напомнив Нарциссе Андромеду: почти такая же, как Белла, только рассудительнее и интеллигентнее. Средняя из сестер Блэк никогда не позволила бы себе истерики, как Белла, или слезы, как Нарцисса. Когда они были маленькими, лучше всего со считавшимся среди всех главным Рудольфусом Лестрейнджем ладила именно Андромеда, пожалуй, единственная ведьма из всех, к чьему мнению он прислушивался. И вновь повторяя Андромеду, Панси принялась рассказывать, что небольшая нервная усталость леди Малфой заставила ее написать ее супругу и указать на необходимость отменить все мероприятия в Малфой-мэноре, которые были запланированы на ближайший месяц, а все встречи перенести. Панси уверила лорда Малфоя, что ничего серьезного не произошло, а также сообщила, что Рабастан и Сириус разгромили дуэльный зал. — Где Мэринелла? — спросила Нарцисса. Панси пожала плечом одновременно пренебрежительно и недоуменно. — Если вы желаете, я могу узнать…       В мэноре ее нет. Нарцисса откинулась на подушки с чувством облегчения и провела ладонями по лицу, потом спросила Панси, который час. — Полдень, — улыбнулась Панси и добавила. — Тридцатое августа.       Нарцисса медленно села, не сводя с нее глаз. Тридцатое. Завтра возвращаются Люциус и мальчики. Сколько она пробыла в забытье? Она поднялась с постели и оделась, заплела простую косу. Яблоневая палочка лежала на туалетном столике перед зеркалом, как и собственная палочка Нарциссы, но та ни мгновения не колебалась. Пальцы привычно и радостно погладили прохладное гладкое дерево. — Пусть мне принесут Абеларда, — распорядилась Нарцисса и взглянула на Панси, добавила спокойно. — Кто откроет рот при Люциусе — пожалеет. Пусть говорит со мной о том, что его интересует. — Лорд Люциус спросит меня, — проговорила Панси, сдерживаясь, чтобы не передернуться. Вот точно говорят: муж и жена — одна сатана. Как Люциус, если хотел, мог напугать до дрожи, так и Нарцисса: при нем она, конечно, никогда не покажет властную натуру, но всех их обманула ее мнимая покорность, они приняли это за характер, не поняв, что Нарцисса такая лишь для одного человека. Ни Панси, ни Сириус с Рабастаном, ни Беатрис с Мэринеллой не сомневались, что если Нарцисса захочет, она действительно выставит Забини из страны. Как бы то ни было, именно ее голос слышит Люциус по ночам, и именно в ее руках таинственная палочка нелюдей. — Скажи, что приглашать незамужнюю женщину в дом неприлично, — отрезала Нарцисса, и Панси украдкой вздохнула, представляя себе реакцию Люциуса на эти слова.       Она спустилась вниз, передала Беатрис слова Нарциссы и села с Рабастаном и Сириусом в одной из гостиных. Те уже пришли в себя и вполголоса под пиво вели обсуждение — обсуждали Нарциссу, естественно, кого же еще. — Она сказала мне, что тот, кто расскажет лорду Люциусу, пожалеет, — сообщила Панси. — Вполне вероятно, что это было адресовано не только мне, но и вам. — Еще бы, — фыркнул Рабастан. — Его жена, ее муж, пусть сами разбираются. — Нельзя это так оставить! — взвился Сириус. Было ясно, что разговор повторяется не первый раз. — А что ты предлагаешь? — прищурилась Панси. — «Лорд Люциус, ваша жена с ума сошла»? Так сказать? — Она не сошла с ума! — рявкнул Блэк. Панси и Рабастан переглянулись, потом Панси сказала примирительно: — У нее нервный срыв, это, знаешь ли, логичное завершение этого проклятого лета. Два совершеннолетия, рождение ребенка… Ты хоть понимаешь, хоть отдаленно представляешь, что такое — родить ребенка? Это такая боль, которую тело мужчины вообще выдержать не способно. Вы примерно представляете себе размеры? Взрослые люди, должны иметь представление. А теперь вспомните, каким появляется на свет новорожденный ребенок. Раздвигаются кости, растягиваются мышцы, — Рабастан и Сириус смотрели на нее с истинным ужасом. — Это происходит несколько часов, и пока кое-кто сидит в коридоре и считает, что просто весь исстрадался, женщина переживает боль, которую можно сравнить с сожжением заживо. И только попробуй сейчас пошутить про ведьм, которых сжигали на кострах, Рабастан!       Лестрейндж закрыл рот, Сириус передернулся всем телом. — Так что оставьте ее в покое, — закончила Панси и залпом допила пиво, отставила чашку, поморщилась. — Какую же дрянь ты пьешь, Рабастан, это же ужас! Если леди Нарцисса не хочет видеть в мэноре других женщин, значит, лорду Люциусу следует вплести новый обычай в ткань традиций дома Малфой. Те, к кому ревнует твоя жена, не должны появляться в поле зрения. — Глядя на тебя, сомневаюсь все сильнее, что у моего брата и Беллс не было дочерей, — проговорил Рабастан. — Сочту за комплимент, — отозвалась Панси, с тоской думая о том, что скорее бы поехать в Хогвартс.       Тем временем Драко и Гарри собирали вещи. Люциус купил для Гарри двухэтажную квартиру неподалеку, на той же улице, но через дорогу. Теоретически из окон можно было друг друга увидеть, но пришлось бы сильно высунуться — дома стояли друг от друга наискосок. В отличие от той квартиры, где планировал жить Драко, в будущем жилище Гарри не было ничего особенного, вроде барной стойки, в которую Драко вцепился, громадной гостиной и балкона, больше напоминающего террасу. Двухэтажная квартира была простой: три одинаковые комнаты, две из которых, видимо, спальни, и гардеробная наверху, гостиная и кабинет внизу, единственным предметом, привлекающим внимание, была старинная винтовая лестница, темная от времени, с резными массивными перилами. Она одновременно напоминала Гарри дом Сириуса и волшебные сказки, которые он читал в первый август своей жизни в Малфой-мэноре. Гарри был удивлен тому, как Люциус мгновенно нашел то, что ему понравится, и показал квартиру уже после покупки; он шел с предубеждением, что за него выбрали, значит, ему придется не по вкусу, но влюбился в квартиру с первого взгляда.       Это Люциус сделал в предпоследний день пребывания в Австрии, пропав почти на сутки, как он сказал, по своим личным делам, оставив Драко и Гарри вдвоем отходить от визита к Геллерту.       Вернувшись с прогулки по Вене, Драко и Гарри никак не могли уснуть: предстоящая аудиенция в Нурменгарде взбудоражила обоих, хотя Драко усиленно делал вид, что для него это рутина и ничего особенного. Вот кто вел себя как обычно, так это Люциус: Гарри почему-то думал, что он тоже будет нервничать, но лорд Малфой, почему-то злой, хотя вроде никуда не выходил и сидел в одиночестве, выбросил из-за двери свои брюки, поразив Гарри до глубины души (Драко успел увернуться), рухнул на матрас, завернулся в одеяло, сказал, что кто разбудит его до восьми утра, умрет мучительной смертью, потому Драко и Гарри накрыли его комнату Пологом тишины и до полуночи обсуждали, что там в Нурменгарде.       Драко рассказывал, что Нурменгард — огромный серо-белый замок в горах, вокруг него вечно лежит снег, на такой он высоте. Замок похож чем-то на Хогвартс и на средневековую крепость. Четыре пятых замка закрыты, заселена лишь одна башня, окна которой выходят в пропасть. На верхних этажах живет сам Геллерт, внизу охрана, посередине специальное помещение, в котором Гриндевальд беседует с посетителями, перед которым длинная галерея и холл, в котором охрана проверяет всех, кто входит. Необходимо оставить все артефакты, даже волшебную палочку и родовые кольца. — Разве это имеет значение? — спросил Гарри. — Никакого, — отозвался Драко и добавил издевательски. — Но ведь положено.       Гарри спросил, о чем вообще Люциус может говорить с Геллертом: неужели о политике? Вроде как Геллерт в этом отношении маргинал. Драко его перебил и сказал, что когда отец начал думать об изменении общества, он принял уже существующую модель Европы, а не теории Гриндевальда, хотя и их он изучал. — Но почему? Он ведь сам причисляет себя к Гриндевальдам! — Потому что пример надо брать с людей успешных, Поттер, — отозвался Драко, глядя в потолок. — Родство не обязывает тебя повторять судьбу. — Но ты же берешь пример с Абрахаса. — Даже если бы я не был Малфоем, я брал бы с него пример, — фыркнул Драко. — Один из великих глав рода! Когда отца посадили, он умудрился вывернуться с пользой для семьи. — Вы вассалов потеряли, — напомнил Гарри. — Я считаю, что вассалитет свое изжил, — отозвался Драко и снова вздохнул. — Сейчас нет войн между семьями. Не вижу смысла в этой связи. Теодор не мой вассал, но у меня доверия ему больше, чем тем же Крэббу и Гойлу, которые мне не близки. Сириус не вассал, но он поддерживает отца в Визенгамоте. И Рабастан бы поддерживал, будь он свободным. — Отец с тобой не согласен, — задумчиво проговорил Гарри, трогая пальцем шелковые обои над спинкой своего дивана. — Поттер, — Гарри по голосу понял, что Драко улыбается. — Если ты признаешь какие-то ошибки за тем, кого любишь и уважаешь, ни любовь, ни уважение не становятся от этого меньше. У отца свое, а у меня может быть другое мнение. У тебя тоже. Отец — министр магии и консерватор, и все знают, что за его освобождение из Азкабана Малфои отпустили вассалов. Но из-за меня семье никто не наносил оскорбления — кроме тебя, когда ты отказался мне руку пожать — поэтому я могу иметь свое собственное мнение по поводу вассалов. — Но ты сказал мне, что не отпустил бы меня из вассалов, — проговорил Гарри. — Не отпустил бы, — пауза была такой долгой, что Гарри подумал было, что он ему и вовсе не ответит, сделав вид, что заснул. — Но это мое личное решение по поводу тебя. Это не значит, что я одобряю вассалитет как форму отношений для укрепления положения и достижения определенного веса в обществе. Потому что ты не средство.       Гарри помолчал, не зная, что и сказать, потом спросил, что Драко собирается говорить Геллерту. Драко ответил раздраженно: — Господи, Поттер, это родственник. Хватит уже воспринимать его как Темного лорда! С папой он ведет себя так, словно ему лет десять, а я вообще называю его исключительно дедушкой и никак иначе.       Это не было правдой, но Драко твердо намеревался это ею сделать.       Геллерт был странным. Геллерт был словно несколькими разными людьми в одно и то же время.       Первый Геллерт был дедом, старшим родственником, патриархом семьи, пускай главой рода являлся Люциус, голос Геллерта имел огромное значение. Люциус всегда советовался с ним, спрашивал его мнение, пусть не соглашался, но не принимал решения, не узнав его мыслей на этот счет. Этот Геллерт вел пространные переписки, знал множество историй из прошлого, рассказывал Люциусу об Абрахасе и его сестре, которую непременно называл своей супругой. Он давал имена внуку и правнуку. Люциус любил его.       Второй был доверенным лицом. Люциус не вел дневников, но он рассказывал Геллерту о том, какие мысли роятся в его голове, чего он хочет, к чему стремится. Геллерт слушал, никак не оценивая, не возражая, не советуя, просто принимал в себя информацию, которую вываливал на него Люциус. С ним можно было говорить обо всем, о Дамблдоре, Рудольфусе, Нарциссе, гибели Габриэля, Волдеморте, художнице, нелюдской крови в собственных венах — не Абрахас, а Люциус открыл Геллерту глаза на то, с кем тот связался, войдя в Малфой-мэнор, сходстве и родстве с самим Гриндевальдом… Малфой совершенно не боялся, что сказанное обернется против него.       Третий Геллерт Гриндевальд был Темным лордом, и имя его громом гремело на весь мир. Огромный арсенал убивающих и пыточных заклятий, изящная хватка на рукоятке палочки, идея, что Авада Кедавра — как магловская арматура: может сойти за оружие, если что-то угрожает твоей жизни, употребить Аваду — святое дело, но джентльмен не войдет с арматурой наперевес в приличное общество — все это Люциус усвоил от него. Этот Геллерт мог внезапно удариться в воспоминания о славной юности, и тогда Люциус закатывал глаза и резко прерывал его: историю проигравших он знал, и она была ему неинтересна. Не столь интересна, как история победителей.       Четвертый Геллерт был учителем и шпионом. Хитрый, изворотливый и никогда не теряющий злобного веселья, Геллерт раскладывал проблемы на составляющие, ставил перед Люциусом наводящие вопросы, давал подсказки, а потом с гордостью наблюдал за тем, как тот справляется сам. Он говорил с Альбусом и без колебаний пересказывал эти беседы Люциусу; он провоцировал и непременно давал Дамблдору понять, кто является вдохновителем решений Малфоя.       Пятый Геллерт являлся ученым, хозяином замка, в котором был заточен, и одним из козырей венской академии. Люциус иногда мысленно сравнивал его с Рабастаном: то же безумное количество информации в голове и незнание, как ее применить. Геллерт Гриндевальд знал множество языков, несколько боевых искусств, досконально изучал и помнил историю почти всех европейских держав, разбирался в ядерной энергетике и вопросах космоса. Перу Геллерта принадлежала гипотеза альтернативного результата заклятий в условиях, далеких от земных. Гриндевальд несколько лет занимался изучением воздействия атмосферы на магию. Фраза «по данным венской академии» в любом научном докладе после сорок седьмого года означала только одно: «по мнению Геллерта Гриндевальда», но мало кто осмеливался упомянуть в академическом труде имя страшнейшего Темного лорда напрямую.