Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри никак не ожидал, что разговор пойдет в таком ключе. Все то, что он знал и читал о Гриндевальде, было страшно, величественно, мрачно, но сейчас перед ним сидел просто старший родственник, который мгновенно стал центром диалога. Он расспрашивал Драко об учебе, Гарри задал вопросы об академии, вспомнил, пусть и с трудом, Герхарда Гастона, сказал, что если у кого-то из них возникнут вопросы по учебе и не только, он всегда готов помочь, благо он рядом, пока Люциус будет тратить свою жизнь в утлом кабинете. «У меня нормальный кабинет!» Драко показал ему портреты Панси и Астории, сказал, что это их невесты. Люциус пожаловался на то, как тяжело идут реформы, что узники Азкабана чувствуют себя хуже в улучшившихся условиях — Геллерт понимающе кивнул, посоветовал сделать тюремную библиотеку и дать им бумагу и пишущие принадлежности, а также разрешить свидания, которые официально были запрещены, хотя за деньги и по особым обстоятельствам их устраивали. Гарри поймал себя на мысли, что вообще не чувствует себя стесненным; ушло ощущение своей инородности, пропала мысль о том, что он заперт в тюрьме. Геллерт шутил, смеялся, рассказывал о книге, которую сейчас пишет, расспрашивал про Абеларда и сетовал, что давно не видел Нарциссу, просил Гарри и Драко в следующий раз привести невест, чтобы он с ними познакомился, а то ему тут грустно без женского общества, Хенрик вовсе не радует глаз. — Интересно, кто сказал Альбусу о Гарольде, — Люциус немного сполз по спинке дивана и лениво прижмурился, как разомлевший в тепле сонный кот. Драко и Гарри с некоторым удивлением видели разительные перемены в его поведении: он словно только сейчас впервые за все время по-настоящему расслабился и доверчиво откинул голову, полулежа в такой позе, из которой сразу и не сядешь. Лишь рядом с Геллертом он позволил себе отдых. — Я сказал, — прищурил разноцветные глаза Геллерт, хитро косясь на Гарри. Люциус немедленно проснулся от дремы. — Ты-ы?! — Ну да, — кивнул Гриндевальд. — Одолжил палочку у одного из остолопов Хенрика и отправил ему патронус. Так славно, была ночь, наверняка он со сна чуть не помер от такой новости! Я увидел на гобелене, что у меня появился еще один внук. Очень был рад. — А гобелен Гриндевальдов не отражает некоего Ксаверия Сафаревича? — недобрым тоном спросил Люциус. — По странному стечению обстоятельств, одновременно с нами в Австрию прибыли эти отморозки Шиманские.       Геллерт поморщился, глянув на замерших в креслах Драко и Гарри, но Люциус добавил, что они теперь считаются им взрослыми, потому имеют право знать. — Двоюродная сестра моей матери была второй женой отца Ксаверия, — сообщил Геллерт. — У них не было общих детей, я не знал, что моя семья отражается на древе его семьи. Хотя это ничего не изменило бы. — А раньше ты сказать мне не мог? — прошипел Люциус. — Я от рождения нарек Абеларда Гриндевальдом! А мог бы просто воспитывать его по твоему кодексу, а Гриндевальдом ты бы признал его в день совершеннолетия! Ты понимаешь, что ты навел кровников на Малфой-мэнор! Второй раз, между прочим. Отец его отбивал с Лестрейнджем, Эйвери и Волдемортом, там были я и Фрэнк, и то не обошлось без потерь — Найта убили, а ты сам знаешь, что такое разъяренный черный единорог! Шиманские — вассалы Сафаревича, как думаешь, какой шанс, что он им не сказал, что появился наследник?! — Я не уверен, что доживу, а восстановить род после моей смерти невозможно, — ответил Геллерт; по виду его ничуть не волновало то, что он натворил. — У тебя есть Лестрейндж, Блэк и взрослые сыновья, Шиманские не появятся в Англии. — Ведь им запрещено по закону там появляться, — издевательски прервал его Люциус. — Действительно, они не появятся в Англии, чтобы убить меня и моего сына, ведь Министерство издало указ, который запрещает им пересекать границу! Железный аргумент! — В мэноре вас не достанут, — невозмутимо пожал плечами Геллерт. — Ты сам хвастался, что только змееуст может снять малый защитный купол, а индусы Сафаревича пошлют куда подальше. — Мои сыновья едут учиться на континент! — Они не имеют отношения к Гриндевальдам. — Я имею, — заметил Драко. «Не имеешь», — подумал Гарри. Ему вдруг пришло в голову, что если Шиманские достанут их, ему придется сказать, кто является отцом Драко, что Люциус и Геллерт не имеют к нему отношения. Это может спасти ему жизнь, только… только захочет ли он вообще жить после этого? — Они не нападут на последнего из рода Малфой, — покачал головой Гриндевальд. — К тому же теперь, когда есть мой признанный наследник, который возрождает род. — Когда было нападение на мэнор, они предложили моему отцу отдать меня и самому взять себе другую жену только потому, что боялись его, — проговорил Люциус. — Кто испугается меня сейчас настолько, чтобы начать переговоры? Конечно, мы убьем их, но я распрощаюсь с должностью, международной поддержкой, а проклятое «Время магов» объявит меня новым Темным лордом и отправит к тебе на вечный курорт! — У меня тут вполне неплохо, я бы тебе библиотеку открыл, но вообще-то ты имеешь право войти в ковен, — напомнил Геллерт. — Да что мне это даст? Да, я могу выйти победителем, у меня старшая палочка, но какой смысл в их гибели, если они не только мою репутацию разрушат, но убьют или покалечат моего сына? — Лукас, включи голову, пожалуйста! — взмолился Гриндевальд. — Великий ковен основан на мире великих: все те, кто входят в ковен, не должны поднимать руку друг на друга, ибо деяние сие есть смерть и ничто. — Шиманские что, тоже в ковене? — недоверчиво проговорил Малфой. — Уже два года в ковене Сафаревич, — кивнул Гриндевальд. — Тот, кто поднимет руку на другого великого, станет врагом всего ковена, а если Шиманские стали вассалами Сафаревича, то за их действия против тебя он сам понесет ответственность перед всем ковеном. — Шабаш в июне… — задумался Люциус, немного успокаиваясь. — То есть условная опасность до лета. Сафаревич о моих планах на ковен не знает, к тому же я на коляске, о каком величии речь. — А как вообще можно войти в ковен? — спросил Гарри. — Абрахас Малфой в него входил, да? Был верховным чародеем. — Абрахас не был верховным, — сказал Геллерт, резко повернув голову в его сторону, Гарри, который точно помнил, что сказал ему пришедший с того света Абрахас, что он — Хранитель магии и верховный чародей Великого ковена, решил не спорить. — Он только входил в Великий ковен. Сам я там не участвовал, но меня приглашали, — он усмехнулся. — Дважды. Колдун, приходящий в ковен, говорит о том, что сделал на благо магии, или приносит свидетельство того, что дает ему основание причислять себя к великим. Например, Дар смерти. — То есть у меня целых два повода для вступления в ковен, — проговорил Люциус. — И у меня, — тихо сказал Гарри. — Не говорите о Дарах смерти, — предостерег Геллерт. — Когда я прибыл на шабаш, меня трижды пытались разоружить. Прошлый владелец Бузинной палочки пробыл в ковене два дня, потом его прикончила гильдия убийц, и я уверен, что информация о нем вышла именно из ковена. Только если спасения трех родов будет недостаточно, тогда можно сказать, что еще и Дар смерти. Гарольд, зачем тебе Великий ковен? Ты вроде как учиться собирался. — Что вообще делают в ковене? — спросил Гарри. — Я так и не понял. — Собираются, смотрят друг на друга и повторяют, что вражда между ними — это смерть всему миру. Выступают миротворцами в войнах кланов и родов, проводят суды, ну и три дня в году напиваются сообща — это и есть шабаш, — пояснил Геллерт. — Тот, кто претендует на вхождение в ковен, должен быть одобрен двумя третями участников. Участники — это только те, кто входят в совет, то есть непосредственно великие колдуны, их жены, дети, вассалы и друзья не имеют права голоса, но могут присутствовать, и тот, с кем они пришли, несет за них ответственность. Многие не разглашают свое участие в ковене, и это правильно. Даже об Абрахасе знали немногие. — Я знаю только двух, кто точно входит в ковен, — кисло сказал Люциус. — Зато я знаю еще пятерых, — невозмутимо ответил Геллерт. — И они любезно сообщили мне, что вместе с Сафаревичем в ковен вошел Медичи. Средний. Не помню его имя… Джованни? Джулио? Точно не Джакомбо; что за идиотская манера называть всех сыновей на одну букву, никакой памяти не хватит! — Медичи из той семьи отравителей? — удивился Драко. — Они ведь уже сменили род деятельности. Какая же тут массовая опасность или великая сила? — Он из семьи Медичи, но вошел в ковен как Хранитель магии. Хранителей, насколько я знаю, в ковене всего трое, Лукас, ты станешь четвертым. — А если сквиб вырастит трех глав родов, он тоже может стать Хранителем магии? — спросил Гарри. Драко тяжко вздохнул, всем своим видом показывая, что Гарри спросил какую-то несусветную глупость, но тот уже привык, что он всегда реагирует так на любой вопрос. Сам Поттер считал, что не знать не стыдно, стыдно не хотеть узнать. Драко запоминал то, о чем не знал, и выяснял потом, чтобы не испортить репутацию подозрением в том, что он хоть чего-то может не знать, Гарри предпочитал спросить, к тому же Люциус и Геллерт ему не чужие. — Почему в Хогвартс отправляют детей таких великих родов, как, например, Малфои, Блэки, Поттеры? — спросил вместо ответа Геллерт, и Гарри узнал манеру Люциуса: тот тоже задавал наводящие вопросы, заставляя прийти к ответу самостоятельно. — Не проще ли держать их дома, ведь их родители зачастую знают куда больше учителей? — Для социализации, — пожал плечами Гарри. — Хотя кому-то это не помогло, — он выразительно глянул на Драко. Люциус сжал губы, чтобы не улыбнуться. — Ребенок-колдун после формирования магических потоков нуждается в контакте с магией, — Геллерт уселся поудобнее и принялся поучать. Гарри подумал, что раньше считал, будто Люциус и Драко повторяют за Абрахасом; нет, Геллерт не меньше него любил читать лекции невеждам. Гарри едва удержался, чтобы не закатить глаза, но решил прислушаться: говорили Малфои и Гриндевальды по делу. — Хогвартс магией переполнен, как и некоторые магические дома, но это редкость. Помимо собственной магии, ведь Хогвартс — это гигантский артефакт, школа наполнена колдунами. Маг должен контактировать именно с другими магами, не сквибами, а магами — можешь называть это социализацией. Существо без магии не может быть выше мага, поскольку это… эволюционно неправильно. Как если бы человека, не мага, воспитывала обезьяна. Она бы научила его выживать, охотится, греться, лазить по деревьям, возможно, этот воспитанник был бы всем доволен, но это все равно уродливо. Тянуться надо вверх, а не вниз. — Ты называешь маглов и сквибов обезьянами? — холодно спросил Гарри. — Начинается, — едва слышно проговорил Драко, закатив глаза. — Я сравниваю с небольшим преувеличением, чтобы пример был более наглядным, Харольд, — мирно отозвался Гриндевальд, взглядывая на Люциуса, и Гарри стало понятно, что Малфой писал деду о его взглядах и мировоззрении. — Хорошо, выражусь по-другому, хотя сравнение будет некорректным, почему — я объясню чуть позже. Маги — хищники по своей природе, и именно поэтому нас куда меньше. Существа без магии — маглы, сквибы — они травоядные. Если травоядное воспитывает хищника, например, условная овца приняла условного волчонка за своего детеныша, то волк из этого волчонка не вырастет. Вырастет непонятно что, которое сдохнет от голода, неприспособленности к жизни и так далее. Сквиб или магл, как бы он ни был обучен, как бы ни стремился, не может стать Хранителем магии, потому что он вырастит не глав родов, а уродов, которых главами признает разве что Дамблдор. Он может быть родственником, опекуном, у него могут вырасти прекрасные дети — с точки зрения общества, но никак не магии. Как в одной песне: «Учат летать меня прикованные к земле…» У таких вырастают маглы с палочками, которые ничем не отличаются от иллюзионистов в магловских цирках. Кстати, они и уходят в мир маглов, потому что им там привычнее. Теперь поясню, почему сравнение некорректное: популяция магов не зависит от количества маглов, условно говоря, мы их не едим. Если бы существовало количественное равновесие, чаша весов очень быстро склонилась бы в сторону магов, а маглы бы просто вымерли, как неандертальцы при появлении более развитой особи человеческого вида. Этого не происходит из-за несколько искусственных условий существования магического… — Достаточно, — перебил Люциус. — Прошлая твоя лекция закончилась где, напомни мне? — В американской тюрьме, — хмыкнул Геллерт. — Мило, что ты не забываешь. — Хорошо бы и ты не забывал, — Драко почувствовал кожей тревогу Люциуса, глянул на Гарри. — Я оттуда легко сбежал, — ухмыльнулся Гриндевальд. — Американцы наивны до такой степени, что я удивляюсь, как они сами по себе еще не вымерли. Это ж надо было, загнать ко мне трех человек с палочками! Чтобы я выбрал себе более подходящую, что ли? — А как же маглорожденные? — спросил Поттер. — Что «маглорожденные»? — не понял Геллерт, повернувшись к нему. — У меня есть маглорожденная подруга, и ее родители разбираются в магическом мире, она с ними советуется. И отец тоже считает ее отца умным человеком, — Гарри выразительно глянул на Люциуса. — Я не говорил так, я сказал, что он кажется мне достойным моего внимания, и я бы хотел с ним побеседовать, — невозмутимо проговорил Малфой. — Возвращаемся к вопросу о школе Хогвартс, да и вообще магическим школам, — усмехнулся Геллерт. — Это интернаты, причем русские и немецкие школы предполагают недельные каникулы, просто чаще, чтобы дети не отвыкали от волшебства за долгий перерыв. Эта девочка, о которой ты сказал, проводит дома только два с половиной месяца. Все остальное время вокруг нее маги и только маги. А эти маглы ведут себя так, как должны вести себя родители ребенка, который становится следующей ступенью развития. Но они не считаются Хранителями магии, — напомнил он. — Они просто нормальные люди. А Лукас может записать на свой счет изменение политики магической Британии, которая угрожала завесе, так что это третий повод заявить о себе как о великом и претендовать на вхождение в ковен. — Почему ты не хочешь, чтобы я входил в Великий ковен? — спросил Гарри. — И ты, папа? Я ведь имею право. — Я не хочу, потому что ты сам хотел быть целителем для того, чтобы остаться нейтральным, — сказал Люциус резко. — Потому что вляпаться в политику — это запачкаться по уши. Если потом захочешь нырнуть в этот ушат с дерьмом, пожалуйста, но сначала выучись. Ты глава рода, но все еще ребенок и слишком многого не понимаешь. Нет ничего более жалкого, чем тот, кто не рассчитал своих сил. Дары смерти у тебя, ты можешь войти в ковен в любой момент. — Целители входят в ковен, — напомнил Гарри, взглядывая на Драко. — Но ты не целитель, — жестко возразил Люциус. — И не станешь им к следующему году. Великие целители входят в ковен из-за своих талантов и магического потенциала, а ты хочешь въехать на наследстве своих предков и факте обладания предметом, который не ты создал. Ты даже полных характеристик и функций их не знаешь.       Справедливо. Гарри стало стыдно. Он снова посмотрел на Драко и вдруг подумал о том, насколько тому сейчас плохо: Геллерта приглашали в ковен дважды, признав великим, у Люциуса право войти туда, у Гарри тоже, а Драко — единственный, кто не имеет ни единого шанса пока что. Потом, когда он восстановит род Блэк, если поможет еще двум родам, у него появится право. Драко сидел совершенно спокойный, но Гарри прекрасно знал это отсутствующее выражение на его лице. — Лукасу Великий ковен нужен для того, чтобы прекратить вражду между семьей Гриндевальд и семьей Сафаревич, обезопасить род Малфой и повысить престиж Британии, — проговорил Геллерт. — А ты там что будешь делать? Сидеть и не понимать ничего? Ты это можешь сделать в любом другом месте.       Давно Гарри не ставили на место так пренебрежительно. И Люциус, и Геллерт внезапно открыли, что относятся к нему как к ребенку. Он уже видел себя главой рода, будущим артефактором и целителем, а тут такой щелчок по носу. Сидеть и не понимать — а ведь он этим и занимается на всех семейных обсуждениях, ему подсказывает Панси, объясняет Люциус, иногда Драко, но сам он не понимает ни как работает Гринготтс и счета его семьи, ни экономика в целом, не разбирается в хитросплетении взаимодействий департаментов в Министерстве. Люциус терпеливо просвещал, но советовал завести знакомства и не заниматься своими деньгами самостоятельно, нанять управляющего, сейчас его деньгами занимается Драко. Чем он стал самостоятельнее, чем в период, когда был вассалом? — Он Избранный, — мерзким голосом сообщил Драко. — Как же, просто остаться в стороне? Это для него оскорбительно. — Воспитание Альбуса, — понимающе кивнул Геллерт, продолжая пристально разглядывать Гарри. — Да, кого-то от этого целое лето лечили, — он посмотрел на Люциуса. — И до сих пор иногда проскальзывает. — Хватит, — резко сказал Малфой. — Харольд, если где-то что-то существует или происходит, тебе не обязательно в это ввязываться, — проникновенно сказал Геллерт, наклонившись к Гарри. Тот почувствовал, что от него пахнет ветром и солнцем, словно он только что с улицы. — Распыляясь на множество дел, ты никогда не достигнешь той цели, которую обозначил для себя. Возможно, ты стал бы самым юным в ковене… — Самый юный ловец в Хогвартсе! — передразнил Драко из своего кресла. — Самый юный участник Турнира! — Юность — это порок, который быстро проходит, — сказал Гриндевальд. — Велика вероятность, что о тебе станут говорить: «Он подавал такие надежды в юности, но потом…», когда ты просто захочешь спокойной жизни, и твоими спутниками станут разочарование и презрение. Лукас сделал все, чтобы ты не чувствовал себя особенным. Это чувство вредит и порождает… — Темных лордов? — не удержался Гарри от ехидства. Геллерт ошарашенно мигнул, отстранился, оглянулся: Драко беззвучно и весело смеялся, Люциус, закрыв лицо ладонями, молча трясся от хохота. — А я бы посмотрел на него в ковене, — проговорил Геллерт. — Беру свои слова назад, Харольд. Ты там просто необходим. Ты так и с Альбусом разговариваешь?       Гарри вспомнил, как спросил у директора, правда ли богатый Снейп изводил в школе его несчастного отца, и протянул: «Ну-у…» — Он Реддлу сказал, что в Хогвартсе не преподают историю рода Малфой, поэтому он не знает, что я делал во время магической войны, — утирая слезы, проговорил Люциус. — И добавил, что не слушает его, потому что у него синдром дефицита внимания после попадания Авады. — И нажаловался, что Дамблдор сидит в шапке за столом, невоспитанный такой, — добавил Драко, которому Гарри рассказывал в подробностях о том, что произошло на кладбище. Малфой тогда от смеха и страха чуть не задохнулся. Геллерт переводил взгляд с одного на другого, потом посмотрел на Гарри. — Лукас писал мне о твоем детстве, — сказал он. — По правде говоря, я ожидал… от тебя другого поведения. — Я старался, — с гордостью сказал Люциус, ласково посмотрев на Гарри. — Мой сын хамит, не слушается и получает «удовлетворительно» по профильным предметам. На пенсии напишу книгу по магической детской психологии. — Ты и правда радовался моим… провалам? — И твоим, и Драко, — усмехнулся Малфой. — Нет ничего скучнее отличников и пай-мальчиков. — Он нормальный, я же тебе писал, — подал голос Драко. Гарри возмущенно на него посмотрел: что значит: «Я же тебе писал»? Драко писал Гриндевальду о нем и ничего не сказал?       Подошло время обеда. Гарри был уверен, что они не будут есть в Нурменгарде, но пришли охранники и, поставив на стол подносы, внезапно взяли Геллерта под прицел. Тот совершенно не испытывал дискомфорта оттого, что палочки замерли в дюйме от его шеи, продолжил беседу, словно никого постороннего не было. Гарри понял, почему Хенрик и другие так боятся: как и Люциус, Геллерт поднимал приборы беспалочковой магией. Полный контроль. Но если Люциус справлялся с двумя за раз, то Геллерт на посуду даже не смотрел: стакан парил рядом, ожидая, пока Геллерт захочет попить, нож и вилка разрезали мясо, пока он ел ложкой суп. Люциус глянул на деда с завистью. Гарри только сейчас заметил, что вся мебель прикреплена к полу: Геллерта все равно боятся, и эти бесполезные меры успокаивают его тюремщиков. Несмотря на договор, его боятся.       Гарри все думал, как же спросить насчет имени; потом понадеялся, что это будет Рихард, и он не станет кем-то особенным, но когда обед кончился, Геллерт категорически отправил «детей» на прогулку. — Потому что гулять иногда полезно для растущих организмов, — отрезал Гриндевальд, когда Драко принялся возмущаться. — А слушать разговоры старших — не всегда.       Люциус посмотрел на них обоих таким взглядом, что Гарри решил не провоцировать, и они с Драко в сопровождении еще одного охранника спустились вниз, на ту самую изумрудную лужайку. — Как думаешь, о чем они там говорят? — спросил Гарри, садясь на траву. Драко привычно схватился за безымянный палец, на котором носил кольцо для ядов из Тайной комнаты, но не нашел его. — О Великом ковене, — ернически ответил он и тоже опустился на землю, лег, пристроив голову Гарри на ногу. — Странно, что тебя не оставили. — Я не могу туда войти, потому что я не могу быть причислен к великим колдунам, — сказал Гарри. — Ну да, конечно, — фыркнул Драко. — «Я не хочу участвовать в Турнире, это же опасно!» «Я не хочу лезть в политику! Ой, что это, кодекс? Процитирую-ка я его перед Визенгамотом, ничего же не случится!» «Не буду привлекать к себе внимание. Патронус на экзамене? Отличная идея!» — Ага, а вспомни-ка еще кое-что, — окрысился Гарри. — «Ты просто пойдешь на разведку! Неужели взрыв?» — Ты всю жизнь мне это вспоминать будешь? — взвился Драко, даже сел, пребольно толкнув Гарри в бок. — Нет, пока ты не перестанешь ныть по любому поводу, между прочим, объективному поводу, — не остался в долгу Гарри. — Тебе-то какого черта понадобилось в ковене? «Хочу как папа» или «хочу как Абрахас», что на сей раз? — Ничего мне не понадобилось, — надулся Малфой, не найдясь с достойным ответом. Признавать, что ему просто завидно, он не собирался.       Гарри снова уложил его себе на колени и принялся усиленно расслаблять, положив одну руку на грудь, а второй перебирая волосы. Драко сначала сопел и отворачивался, потом присмирел и сдался, закрыл глаза, подставившись под солнце и чужие руки. Гарри припомнил, куда выходят окна из тюремной башни — на горы, то есть в противоположную сторону, наклонился, поддержав Драко под затылок, и поцеловал его в губы. — Рехнулся? — Малфой открыл глаза. — Нас увидят. — Ну и пусть, — упрямо сказал Гарри, зная точно, что не увидят. — У меня голова так кружится, — поморщился Драко. — Глаза закрой, — посоветовал Гарри.       Драко лег поудобнее и, скользнув ладонью по его руке, обнял за шею, пригибая к себе. Первозданная тишина царила в защищенном от ветра дворике, и Гарри ощущал все как-то по-иному, словно на большой высоте, ближе к солнцу, все чувства обострялись. Драко лежал на его коленях, раскинув белые в свете солнца волосы по его черным брюкам и траве. Он словно спал, и только то, что он перебирал пальцами по воротнику Гарри и отвечал на поцелуи, давало понять, что он бодрствует. Гарри хотелось тряхнуть его и спросить, что дальше. Вот сейчас они снова будто вместе, но что дальше? Жалкие недосвидания, которые Драко будет искренне и от души считать дружбой? Прятаться от жен и родителей, лишая себя шанса на доверие… С другой стороны, нельзя исключать, что Драко откроет бесстыдные глаза и прямо ему в лицо скажет, что не надо драматизировать. Он воспринимает это не так, совершенно по-другому. Иногда Гарри казалось, что он совершенно асексуален: романтика — да, это ему по душе, тактильный контакт — со временем он к нему привык, но потребности в физической близости у Драко нет никакой, и он не уделяет этому особого значения. В то время как Гарри от него сходил с ума, от ревности готов был на стену лезть, особенно если она касалась тех, кого он считал личностями — той же Гермионы — Драко относился проще. Ему главное было знать, что он для Гарри на первом месте, а все те, кто идут после него, его не интересовали. Опасения, что Гарри сблизится с Панси, не оправдались, Джинни совсем скоро окажется между молотом и наковальней — между манипулятором и юристом Эймом и кодексом Эйвери, предписывающим неравный брак, Грейнджер… Грейнджер особый случай: она для Гарри лучшая подруга, но Драко считал, что она в его лагере, для начала, потому что ей с ним интереснее, чем с закрытым Поттером, а затем… Поттер не доверял, не мог. Хотя искренне любил своих друзей.       Драко мог испытывать ревность только к одному человеку — к собственному отцу. Он думал о том, чтобы проверить Поттера снова, переспать с ним еще раз, но боялся одного: того, что влияние Люциуса окажется сильнее его собственной власти над Гарри, и он откажет ему не потому что не любит, а потому что так нельзя. И это «так нельзя» будет словами Люциуса. Проигрывать собственному отцу Драко не желал, понимая, что за этим поражением качнется и его незыблемый пьедестал в поттеровской иерархии, потому не проверял.       Достаточно того, что стоит глянуть на Гарри из-под прикрытых ресниц, как почти сразу руки или шеи касаются его губы. Драко чувствовал себя религиозной статуей, к которой в преклонении приходит верующий. Пусть у него за пределами храма или капища, как кому угодно, жена, семья, хоть гарем, его даже сравнить нельзя. Статус единственного божества в чужой религии его устраивал. — Если бы я давал тебе имя, это было бы Амадо, — протянул Драко, переворачиваясь на живот, и вытянул руки на Гарри. — Давно ты любишь испанский? — Гарри тоже лег так, чтобы видеть его. — Тогда Давид. Или Дэфидд на ирландский манер, чтобы всем было ясно, что тебя прозвал так потомок сидов — ты ведь знаешь, что маглы думают, будто сиды были только в Ирландии? — Это же имя, — проговорил Гарри. — Меня так и другие называть будут. — Не будут, — отрезал Драко. — Как никто не знает, что мы с отцом Рихарды.       Блаженная тишина вдруг нарушилась звуком открывшейся двери и шагами: к ним направлялся Хенрик. Драко даже не подумал приподняться, даже перекатился на спину, полностью подставляясь солнцу и оставляя возможность изъясняться Гарри, который все еще комплексовал по поводу своего немецкого.       Хенрик сообщил, что дед и внук успели поссориться, помириться, снова поссориться, сойтись на чем-то и теперь вернулись в лоно цивилизации и приглашают молодое поколение присоединиться к дискуссии. Гарри с трудом растолкал Драко, который мгновенно пригрелся и уснул, и они снова оказались в темных коридорах. — Я после солнца ничего не вижу, — просипел Драко и злобно глянул на Хенрика. — А мои темные очки, видимо, могут помочь Геллерту бежать! — Я тоже, — соврал Гарри, чтобы ему не было обидно. Он-то лицом вверх под горным солнцем не валялся.       Они наконец-то добрались до переговорной тюремной башни, и Драко резко перестал стенать. Геллерт и Люциус сидели над шахматной доской, но играли в шашки, чему Гарри изумился до глубины души. Когда-то Рон сказал ему, что в шашки играют те, кому не хватает мозгов играть в шахматы, и в принципе Гарри был с ним согласен. Сириус мог бы стать гроссмейстером, с ним Гарри и тренировался, постоянно проигрывая. Блэк часто говорил, что единственное, ради чего миру нужен Малфой, это шахматы: Люциус играл вслепую на двух досках и чаще всего на обеих выигрывал. Хуже всех были Рабастан и Драко, им Гарри не проигрывал ни разу. Нарцисса, не желая соперничать с мужем ни в чем, играла как раз в шашки все с тем же Рабастаном: шашки были любимой игрой Беллы, и оба в процессе игры предавались ностальгии. Геллерт и Люциус были последними людьми, от которых Гарри ожидал шашек. Уж кто-кто, а Темные лорды не должны играть в шашки. Как и министры магии.       Еще Темные лорды не должны приветливо улыбаться тебе, когда ты появляешься рядом, но об этом Гарри предпочитал не думать слишком много. Семья у него странная, но это его семья. — Харольд, мне хотелось бы увидеть картину, которую ты пишешь, — сообщил Геллерт. Гарри вдруг заметил, что вся одежда на нем без пуговиц: рубашка надевается через голову, на шее короткие шнурки, стягивающие воротник, брюки тоже на шнуровке. У него даже ремня нет. Люциус как-то говорил, что какая бы ни была одежда, без ремня или пояса он чувствует себя голым. Ну конечно, особенно если учесть, что пряжка его любимого ремня — редкий артефакт, а по самой коже тиснением идет арабская вязь, но не арабский язык, а османский: да-да, была такая мода у поколения Абрахаса, все колдовали на османском и считали себя невероятными конспираторами. Сколько колдунов попалось на том, что в моменты стресса орали заклинания на османском вместо общепринятой латыни, не перечесть. Лорд Эйвери до сих пор сбивается, Люциус все заклинания, что выучил до Хогвартса, говорил на османском, в школе Макгонагалл воевала с ним не на жизнь, а на смерть, переучивая заново, Дамблдор для убедительности показал первокурснику учебный план по трансфигурации на три года, доказав, что более сложные вербальные конструкции будут основываться на выученных на первом курсе формулах, а громоздить латынь на османский — глупо. Съедешь по оценкам, Люциус. Люциус поражение не признал, но от османского в школе отказался. — Я могу создать копию, — сказал Гарри. Этому заклинанию его научил Рабастан: художник может сделать одну магическую копию своей картины. Она обязательно будет немного меньше, магический говорящий портрет так можно повесить в разных домах, и обитающий на изображениях человек будет переходить из одной картины в другую; не станет же волшебник появляться на всех своих портретах, несчастный Мерлин бы разорвался. — Ее можно будет принести сюда? — Хенрик, — окликнул Геллерт. — Мне внук хочет картину подарить. Это возможно? — Без рамы, — сказал Хенрик. Гарри уже понял, что Геллерту не отказывают, просто немного меняют условия его пожеланий, чтобы сохранить видимость контроля. Идиотизм. И Геллерт это прекрасно понимает.