Гарри Поттер и Хранитель магии

      Они засиделись до самой ночи, и как только Гарри забыл про имя, которое ему должен был даровать Геллерт, как сразу же речь зашла о нем. — Фридрих, — проговорил Геллерт, и у Гарри по венам прокатился арктический холод. Он не ожидал, что ощутит магию Гриндевальда, когда Люциус называл его новым именем, он не почувствовал ничего физически, но сейчас Геллерт буквально вбил его в пол одним своим словом. — Отныне в ткани твоей жизни новая нить, Харольд. Имя твое дано теми, кто рождал тебя, второе имя — имя твоего отца, а третье имя напомнит тебе о том, что ты, дитя войны, как никто должен хранить мир. — Ты говоришь про мир? — спросил Гарри до того, как подумал, что это не лучшая идея. — Я не желал войны. Я не видел иного выхода, а это совершенно другое, — ничуть не рассердился Геллерт. — Кто, как не воин, ценит мир? Ты не воин, но о тебе изречены пророчества, и слишком много линий пересечено на тебе. Не стремись к власти, в ковен… они все равно найдут тебя, и поверь, лучше это случится поздно, чем рано. — Гарольд, — позвал Люциус, до того молчавший и переводивший взгляд с одного на другого. — Садись, сыграем.       Гарри оглянулся на Драко, тот смотрел в окно на горы, и тогда Гарри сел на место Геллерта перед доской, снова посмотрел назад — Гриндевальд, приобняв Драко за плечи, увел его в сторону лестницы, где они сели на ступеньки. Гарри сразу вспомнил, как удивился еще на втором курсе, когда увидел однажды, что Драко, который из всех слизеринцев должен быть самым рафинированным, запросто сидит на полу или на лестнице, а уроки учит, устроившись на дереве во дворе. Самого Гарри Петунья вечно гоняла, стоило ему только присесть на крыльце, говорила, что сидеть можно только на стульях, на полу и ступеньках сидят только хулиганы, но своего стула в доме у Гарри не было, на мягкие ему садиться было запрещено, а табуретка, на которой он мог устроиться на время еды, всегда находилась на кухне, и выносить ее строго возбранялось. Драко по жизни придерживался принципа, что не надо уставать тогда, когда можно не уставать, потому отдыхал в любой ситуации, аргументируя это тем, что вдруг случится что-то, а он без сил. Гарри уже потом понял, что такому Малфоя научил Теодор, перенявший от отца привычки знойного юга. То, что на лестнице сидел и Геллерт, Гарри покоробило: он же взрослый. Он Темный лорд. Не должен сидеть, поджав ногу, как какой-то подросток. «Темные лорды делают то, что хотят, — пояснил внутренний Абрахас. — Твои детские стереотипы не позволяют тебе видеть истинную личность за титулом Темного лорда. И еще напоминаю: взрослые теперь вы, Гарольд». Драко что-то говорил тихо, но довольно эмоционально, Геллерт качал головой, возражал. — О чем они? — спросил Гарри, наклонившись вперед. — Я не знаю, — также тихо отозвался Люциус. — Белые или черные? — Черные. А о чем вы говорили? — Я как раз собирался добавить, что не знаю, и меня не интересует, потому что не мое это дело, — Люциус расставил фигуры без магии и сделал первый ход. — Я не знал, что Драко общается с Геллертом, — сказал Гарри. — Переписывается с ним. — С Геллертом интересно беседовать, он хорошо разбирается в людях и многое знает, — ответил Малфой и добавил. — Я тоже не знал. — Я думал, у вас нет друг от друга секретов, — криво улыбнулся Гарри. — Гарольд, у всех есть то, что принадлежит только им одним, — серьезно проговорил Люциус, подняв на него глаза. — Тайна не означает отсутствие доверия или любви. Чаще всего мы таим что-то для того, чтобы не причинить боли тем, кто нам близок, и когда подобная тайна вскрывается, первое, что ты должен спросить, это почему от тебя держали что-то в секрете? Быть может, ты и так изнемог от собственных проблем, и человек жалел тебя? Быть может, ты не давал повода себе доверять, показал себя как ненадежный или непредсказуемый — и тогда это твоя ошибка, и ты должен сам ее исправить. Или тот, кто молчал, просто берег тебя, полагая, что действует на благо. Предельная честность — это форма контроля. Иногда это лишнее. Близкий тебе человек имеет право не только на честность, но и на счастье.       У Гарри с души камень упал: ему было физически плохо от того, что он скрывал от всех, и в первую очередь от Люциуса, что Абрахас стал причиной падения Гриндевальда, что он терпеть не мог своего старшего сына, и что Драко Люциусу вовсе не сын, а младший брат, что происходит между самим Гарри и Драко, и ведь ничего не кончено, а тут Люциус сам говорит, что хранить тайны ради благополучия и счастья тех, кого любишь, нормально, он это понимает. Даже если когда-нибудь это вскроется, Гарри сможет сказать, что сделал это ради того, чтобы не разбивать его сердце, пусть Северус и говорит, что оно у лорда Малфоя из железа или хрусталя, чтобы не крушить его идеалы.       Люциус, говоря так Гарри, прикрывал себе отход, оставлял мост на случай, если тот узнает о том, что является крестражем Волдеморта. Он сможет напомнить ему об этом разговоре, когда новоявленный Темный лорд призовет его к ответу. Враг должен существовать. Его не может не быть — это закон мироздания. Общество не может существовать и развиваться на благо, только назло и вопреки. Магическое сообщество, небольшое, всегда было предельно поляризовано: Темный лорд — это не сказочный злодей, а просто политик с радикальными идеями, который не имеет шанса на демократическое избрание. Так уж вышло, что практически всегда этим политикам свойственны темные заклятия. Но возьмем Англию. Да, Волдеморт — это ужасно, жуткий период, гражданская война, точнее, борьба террористов, Люциус в разговорах с самим собой предпочитал честность; но разве Альбус не радикал? Просто ему повезло. И самому Люциусу повезло — он выиграл выборы и не развязал войну: рецепт успеха для любого политика. Гарри уже втянут в эту кровавую кашу, и его оттуда не вытащить, как бы Малфой ни хотел. Люциус ненавидел политическую педофилию, как он ее называл: дети не должны становиться инструментом в борьбе, даже нечестной. Есть то, что находится за гранью. Он не раскрывал вассалитета Гарри не только потому, что мог обойтись без этого; Гарри был несовершеннолетним. Он не афишировал его принятия в семью по той же причине до лета. Ребенок не может ответить, а любое насилие над маленьким человеком приучает его к мысли, что он может сделать то же самое по отношению к тем, кто не в состоянии ответить ему самому. В молодости Люциус не понимал, как можно отрицать насилие, если это самый эффективный способ добиться желаемого. Потом понял, что насилие — это всегда грязно, он осознал это, когда они с Руди, даже ни разу не коснувшись, запугали свою жертву до такой степени, что взрослый мужчина обмочился. Люциуса, всегда брезгливого, отрезвил этот случай, он с тех пор отдавал предпочтение уговорам и дипломатии. Куда приятнее, когда человек с радостью исполняет просьбу, чем ненавидит и желает тебя удавить. То, что произошло с Нарциссой, он вспоминал с неприязнью к самому себе, как и момент, когда он ударил Драко — первый и единственный раз в жизни. Насилие всегда порождено бессилием или неспособностью интеллектуально воздействовать, иначе говоря, убедить.       Тем не менее, в молодости многие проходят искушение насилием. Гарри обладает силой, достаточной для того, чтобы повторить судьбу Реддла, так и не поборовшего свой подростковый реваншизм. Но у Тома не было никого, к кому он мог бы пойти, он сам их всех убил. Рольф Лестрейндж и Мэтт Эйвери, даром что старше, стали его верными последователями, Абрахас… Люциус старался не обольщаться, думая об отце: Абрахасу доверился бы только идиот или самоубийца, Малфои верны только своей семье. У Гарри был он, Люциус Малфой. И он сейчас своими словами заранее просил прощения за тайну, которую разделил со своим старшим сыном, а не с Гарри.       Так почему у Гарольда, а не у него самого, такое виноватое выражение лица? Гарри нечего скрывать от него. Кроме сокровищ, того самого клада, о котором он и так знает. — Шах, — торжествующе сказал Гарри, и Люциус опустил глаза на доску, переставил ладью, поймав Гарри в западню: отойдет ферзем, потеряет слона. Не отойдет — потеряет ферзя. Закроется — лишится коня. Гарри никогда не мог понять, как Люциус, последовательно отдавая ему фигуру за фигурой, в какой-то момент все равно ловил его, ставя перед выбором. Ему словно надоедало играть в поддавки, и он принимался за геноцид. Сколько Гарри ни спрашивал, что за тактика, Люциус не объяснял, Гарри дулся, пока не понял, что тот не может сказать ничего, кроме правды, которая заключается в следующем: «слишком много фигур — слишком много переменных, я освобождаю доску для того, чтобы мысль текла свободнее». Малфой действительно так думает, и он, Гарри, понять его не может только потому, что у него самого образ мышления совершенно иной. — Ты скажешь мне, о чем говорили вы? — спросил Гарри. — Драко я сам спрошу, не захочет, не скажет. — Об Абеларде, — охотно сказал Люциус. — Я не подумал о последствиях, когда давал ему имя. Род Гриндевальд получил наследника, но у этого рода кровники. Русские не станут лезть не в свое дело, у нас мир, и я скажу Абеларду заключить брачный договор его сына с кем-то из дочерей русских, но поляки… Пока в Речи хозяйничает Сафаревич, о покое не может быть и речи. Геллерт совершил ошибку, когда не сказал мне о родстве с Сафаревичами, я тоже, когда не подумал и нарек его истинным именем. — Ты думаешь, они придут в Малфой-мэнор, как те близнецы? — спросил Гарри. — Не думаю, — покачал головой Малфой. — Защита на мэноре создана Волдемортом, без змееуста малый купол не снять. Да и глупо нападать на дом, в котором не один маг, сквиб и ребенок, а четыре взрослых мага, один из которых боевик, женщина из рода Блэк, и в любой момент могут появиться еще двое — это я про вас с Драко. — Ты переселишь Сириуса, Рабастана и Уолдена в мэнор навсегда? — спросил Гарри. — Пока да. На год, — кивнул Люциус. — Потом я вступлю в ковен, и за любой шаг Сафаревича против меня или моего ребенка на него обрушится своей мощью весь ковен. Когда Абелард станет совершеннолетним, Геллерт откроет для него Рассветный замок в Пруссии, а в него не могут войти даже сейчас, когда его никто не обороняет. Мы подберем семьи, которым он поможет, чтобы тоже стать Хранителем, и введем в ковен. Ксаверий рано или поздно умрет, как и Шиманские, а новые поколения даже в Речи отказываются от кровной мести. — Ничего себе у тебя планы, — удивился Гарри. — На двадцать лет вперед. — Приблизительно на тридцать пять, — поправил Люциус и улыбнулся. — Гарольд, мы не просто маги, мы главы родов. Ты строишь мост, приняв камни и глину от своих предков. Если ты не сделаешь то, что должен, для того, чтобы передать инструменты своему сыну, ему придется в разы сложнее, потому что река размывает то, что уже сделали твои предки. Тебе сложнее, чем Драко, потому что Джеймс ничего не построил; он не успел. Чем больше сделаешь ты, тем проще будет твоему последователю. Более того, ты должен держать в голове весь архитектурный проект и видеть другой берег, к которому стремишься, но знать, что ты сам на нем не окажешься. Мы так мыслим, мы видим так мир. — А другие? — спросил Гарри. — У кого нет таких семей. — У них лодки, — усмехнулся Малфой. — Одна буря — и никто и не вспомнит об их существовании. А если они окажутся на том берегу, то растают в тумане, словно их и не было. — А жены? — прищурился Поттер. — Люди, которых ты набираешь в команду? — Жены — это те, кто будут держать тебя за руку во время шторма, чтобы вода не сбила тебя с ног и не унесла тебя в забвение, где не вспомнят об имени твоем. — Это нечестно, — заметил Гарри, вспоминая, что там говорит Гермиона о социальной несправедливости, культивируемой в магической Англии. — Как это… привилегии, данные при рождении, — Люциус посмотрел на него непонимающе. — Ну как же: наследие, предки, как ты говоришь, уже построенный кусок моста. Нечестно. Кстати, а для кого он, кто по нему идет? — Ее величество История, — ответил Люциус с затаенной улыбкой. — Не на лодочке же ей плыть.       Вернувшись в Вену, Гарри никак не мог определить, что же он чувствует. С одной стороны, он побывал у Геллерта Гриндевальда — самого Геллерта Гриндевальда! — а с другой, он ожидал чего-то… чего-то другого. Безусловно, Гриндевальд поражал своей мощью: без старшей палочки, вообще без палочки, он был преисполнен магией. Создавалось впечатление, что он всемогущ. Особенно запомнился Гарри момент, когда, уже закончив личную беседу с Драко, Геллерт уселся рядом с Люциусом с каким-то кальяном, глубоко затянулся, выдохнул серо-черный дым и принялся рассказывать о своем знакомстве с Абрахасом и его сестрой Исидой — Гарри только в тот момент понял, что не знал имени сестры-близнеца Абрахаса Малфоя. Как не знает до сих пор имени матери Люциуса.       Дым любовно нарисовал портрет девушки с надменным и насмешливым выражением лица — один в один Драко, только она явно старше, ей на вид лет двадцать пять. Мгновение — и ее лицо озаряется широкой улыбкой, преображающей до неузнаваемости, глаза, поначалу показавшиеся безжизненными, засверкали весело и озорно. Клубы дыма собираются в картину — на диване в какой-то гостиной сидят Абрахас с сестрой. Малфой, наклонив голову и закинув ногу на ногу — вот откуда у Люциуса этот излюбленный жест, о чем-то беседует с совсем юным Рольфом Лестрейнджем — ему семнадцать-то есть? А Исида, сидевшая на подлокотнике, сплетает пальцы с братом и совсем одинаковым с Драко жестом потирает ладонью яблоневый цветок на перстне наследника. Драко всегда так делал, когда нервничал. — Ты похож на нее, — вдруг сказал и так понятную истину Геллерт, повернувшись к Драко. — Не на Абрахаса, нет, — предвосхитил он возражения. — На него вряд ли можно походить, да и незачем: у него не самая простая судьба. Мне так жаль, что вы не знаете ее. Исида… — Геллерт вдруг рассмеялся. — Невероятная женщина. С ума меня свела тем, что голову ко мне повернула: сначала посмотрела, а потом, не отрывая взгляда, повернула голову — я в тот момент умер и воскрес, думал, такое только в книгах бывает. Слова ей сказать не мог, когда она на меня смотрела своими глазами, как будто мне лет шесть. — А как заговорил? — спросил Гарри. — Сам не знаю, — усмехнулся Гриндевальд. — Чуть ли не со второй фразы понес, что имею право делать ей предложение, потому что у меня есть деньги и титул. Еще сказал, что если она захочет, я ограблю для нее алмазные прииски. — Ты же богат, раз мог делать ей предложение, — фыркнул Драко. — Почему бы не купить ей бриллианты? — Вдруг ей хочется краденные, — пожал плечами Геллерт и вздохнул. — Ничего она у меня не взяла, только сама дарила. Кольца, трубку… — Гарри вдруг почувствовал в его голосе такую тоску, что у него сердце сжалось. Гриндевальд тосковал по своей жене, и пусть пытался говорить спокойно, горечь его чувствовалась в воздухе. Гриндевальд наверное заметил его изменившееся настроение и добавил весело. — Альбус однажды перепутал ее и Абрахаса!       Люциус и Драко одновременно наклонились вперед, готовясь выслушать, Гарри тоже встрепенулся. Почему-то Поттер думал, что Гриндевальд об Альбусе вообще ни слова не скажет, но тот явно не делал из его имени табу. — И что случилось? — напряженно спросил Люциус. — Ничего, — пожал плечами тот. — Ничего хорошего. Альбус всегда был сильным дуэлянтом, так что все его запреты появляются не потому, что у него руки не из того места растут, а потому что он моралист и зануда. Что случилось… Залечивал Абрахасу щеку в четыре утра, а потом мы с ним тайком жгли его рубашку, чтобы его родители и Исида не увидели, как ему досталось. Впрочем, в поединках он никогда не был хорош. — Дамблдор собирался напасть на Исиду?! — опешил Драко. — Нет, — снова рассмеялся Гриндевальд, прижмурив веселые глаза, и Гарри понял, а судя по тому, как поджал губы Малфой, и он тоже. Альбус подумал, что Геллерт ушел от него к Абрахасу, а не к Исиде, потому и вызвал его на дуэль или напал. А Малфой наверняка не сказал ему правды, только вот сил не рассчитал, и за желание поиздеваться был наказан.       Геллерт еще много говорил и вспоминал. Известие о том, что двоюродный дед Гарри стал дементором, воспринял с сочувствием, но без удивления, сказав, что Поттеры всегда были, по его словам, «без царя в голове». Кому еще в голову придет пойти в магловскую армию и там посылать монарха ко всем чертям? — У меня наследие некроманта, — сказал Геллерту Гарри, когда они с ним отошли от Малфоев: Гриндевальд старался провести время с каждым членом своей семьи, хотя Гарри прежде думал, что персональной аудиенции на лестнице не удостоится. Гарри невольно доверял ему, потому что его разительное сходство с Люциусом не позволяло ему воспринимать его как чужого человека, которого он впервые увидел. — Ты боишься слова «некромант»? — ухмыльнулся Геллерт, сев на ступеньку в прежнюю позу. Гарри из-за его стремительного движения невольно вспомнил, как тогда, на четвертом курсе, когда Люциус оказался в кабинете Дамблдора, тот тоже словно забыл о возрасте и присел перед ним, взяв его руки в свои. Ему вдруг пришло в голову, что старость — это выбор как Геллерта, пусть и в меньшей степени, так и Дамблдора, на деле они вполне могут выглядеть как молодые, их тела не слабеют со временем, просто… просто Альбусу это незачем. — Нет, — мотнул головой Гарри. — Я решил, что не буду даже вспоминать об этом. — Почему это? — Гриндевальд удивился, а Гарри удивился его удивлению. — Отец сказал, что едва пережил гибель одного ребенка, — сказал Гарри. — Я не собираюсь рисковать собой ради пути предков, с которого те сами сошли давным-давно. А кто не сошел, тот стал дементором. А ты считаешь, что зря я отказался? Рабастан тоже так думает.       Геллерт посмотрел на него странным задумчивым взглядом, потом улыбнулся. — Наши предки, какими бы ни были великими, не определяют наш путь, — сказал он. — Мы продолжаем их дела, но не их самих, мы — не они. — Я ни на кого не похож, — вздохнул Гарри. — Из меня не получился такой ловец, каким был Джеймс, у нас со Слизерином равное количество побед, я не разбираюсь в деньгах, как отец, я не стану некромантом, кем были мои предки. Целителей среди Поттеров не было. Артефакторы… почти все, что хранится в Гринготтсе — образцы забытого мастерства, эти вещи не воссоздать, я в любом случае буду хуже них. — Знаешь, что еще отличает тебя от твоих предков? — спросил Геллерт. — Кардинально отличает. — Я воспитан представителем другой семьи, — мрачно сказал Гарри. Такого прежде не случалось. Все традиции моего дома утеряны, все, что делает семью родом, забыто. — Ты жив, — резко проговорил Гриндевальд. — Это отличие, перед которым меркнут и бледнеют все остальные, — Гарри недоуменно мигнул, а Геллерт продолжил. — Я знаю, о чем сказал тебе Лукас. Помнится, он тоже прибежал ко мне после беседы со своим отцом, и на нем лица не было. Он сказал тебе о мостах и твоих обязательствах перед потомками. Идиотский разговор, портящий психику всем наследникам, но нет, главы семей будут повторять его из поколения в поколение. — Откуда ты знаешь?! — Харольд, моему роду пять веков, — хмыкнул Геллерт. — И теперь ты чувствуешь ответственность перед грядущими поколениями: как они посмотрят на меня? Что скажут? Не проклянут ли меня еще нерожденные? Я прав.       Он не спрашивал, он утверждал. Гарри даже не ожидал, что он найдет слова, чтобы облечь в них неясную тревогу, которая поселилась в его сердце после беседы с Люциусом, но Гриндевальд мгновенно понял, в чем суть дела. — Смерть дарует нам прощение от тех, кто любит нас, — сказал Гриндевальд. — Кем бы мы ни были, какие бы ошибки ни совершили — ступая через грань, мы получаем от них прощение. Ты не можешь знать сейчас, верно ли твое решение, или да, или желаю тебе никогда не узнать об ошибке. — Ты узнал, — шепотом сказал Гарри. — Да, — помедлив, согласился Гриндевальд. — Но я прощен. — Поттер, где моя портупея?!       Крик Драко из соседней комнаты вывел Гарри из задумчивости. Он выглянул: Драко скидывал все в чемодан с чарами Невидимого расширения, на вопрос ответил, что все равно домовики все сами разложат. Люциус исчез, уже потом они узнали, что он отправился покупать квартиру для Гарри, а Гарри воспользовался моментом, чтобы спросить Драко, о чем тот говорил с Геллертом.       «О тебе и о нас», — невозмутимо отозвался Драко и наотрез отказался распространяться, оставив Гарри теряться в догадках, что конкретно Малфой спрашивал у бывшего Темного лорда о нем. Они говорили в целом? Драко рассказал о Тайной комнате? Об их отношениях? Малфой выпрямился, посмотрел на него уничижительно и снова зарылся в свои вещи, дав понять, что даже не подумает продолжать беседу, но потом спросил: — А ты? — Я некромант, — ответил Гарри. Драко развернулся так резко, что едва удержал равновесие. — То есть мои предки ими были, Поттеры, — исправился он. — Помнишь, ты рассказывал про теорию ремесел? Наверное, это еще одно подтверждение, ну, ты говорил, что лучшие целители из некромантов. Я буду целителем. И артефактором, не зря же я так экзамены написал, что уже поступить могу. — А что так? — бескровно усмехнулся Драко. — Слово «некромант» не нравится? — Нет, — Гарри тоже посмеялся: Драко думает с Геллертом одинаково. — Не увидел такого направления в академии. Вот и придется… — он посерьезнел. — Отец сказал, что смерти еще одного сына он не вынесет, а некромантия — нож без рукояти, но с двумя лезвиями. Это мне Джеймс сказал. — Ты не будешь этого… этим заниматься, — наконец нашел подходящее слово Драко, — из-за того, что боишься оставить отца без второго сына? — Да, — Гарри сжал зубы, думая, что сейчас услышит насмешку, но Драко выронил в чемодан какую-то книгу и шагнул к нему, обнял за плечи, медленно приблизился и, мазнув носом по его щеке, прижался всем телом. — Я тоже не смогу без тебя, — проговорил он, облизнув пересохшие от волнения губы.       Не пустить Гарри по пути, что может превратить его в Темного лорда — это имел в виду отец? Внушать ему такие мысли, не давать ему совершить ошибку… Должно быть, да. Драко поднял голову с его плеча, заглядывая в глаза; Гарри смотрел на него так преданно, так любяще, что ему стало стыдно, хотя он не солгал… наверное. Малфой спрятался за поцелуем, чтобы не видеть этого взгляда.       Они стояли в центре погруженной в хаос комнаты среди разбросанных вещей и не могли оторваться друг от друга. «Что мы будем делать?» — шепотом спросил Гарри, сцепляя руки у него за спиной: решил, что момент наиболее подходящий. Драко задумчиво погладил его по щеке и шее, глядя мимо его лица куда-то в угол. «Ничего, — наконец ответил он. — Ничего не меняется».       «Но я ничего не понимаю, — отчаянно сказал Гарри. — Что между нами? Я хочу знать, что бы ты ни сказал». «Слова искажают суть, — отозвался Малфой. — Между нами ведь не договор, чтобы пункты обговаривать». «Но что?!» «Задай этот вопрос себе сам. И сам на него ответь», — неожиданно разозлился Драко. «А ты себе ответил?» — спросил Гарри. Драко еще раз поцеловал его, и Гарри почувствовал, что он улыбается, едва не смеется. «Конечно, Поттер».       Он отошел от него за мгновение до того, как вернулся Люциус, словно почувствовал его возвращение. Люциус посмотрел на застывшего посреди комнаты Гарри, на Драко, который закопался в вещах, и скрестил руки на груди. — Что на сей раз не поделили? — устало спросил он. — Я отказался рассказывать, о чем мы говорили с Геллертом, — отозвался Драко. — Пап, где моя портупея? — Там, где ты ее оставил. Гарольд? — Да не поссорились мы, — досадливо ответил Гарри, у которого еще губы горели от прикосновений Драко. Почему-то ему казалось, что он знает, как Малфой ответил на вопрос, кто он для него. Не зря же он шутил про имя «Рудольф».       Но Геллерт нарек его Фридрихом. Гарри понравилось это имя, он даже подумал, что ему стоит представляться всеми именами, ведь он теперь совершеннолетний. Он вдруг подумал о том, что начнется в Хогвартсе: ведь не только Рон, Гермиона и Невилл учатся вместе с ним. Слизеринцы, приглашенные на день рождения Драко, уже знают, да им и все равно, но остаются Симус, Дин, Лаванда, Парвати и Падма. Макгонагалл, в конце концов. Одно дело, когда он просто носил кольцо наследника, совсем другое — когда второе его имя Люциус, а третье — Фридрих, немецкое, как носят Малфои, да и все наверняка знают, как лорд Поттер встречал совершеннолетие.