Гарри Поттер и Хранитель магии

      Панси с тоской смотрела на часы, ожидая, когда же наконец-то вернутся Гарри и Драко с Люциусом, и томительное «обезглавленное» состояние наконец закончится: мэнор без Люциуса и когда Нарцисса находилась в забытье казался не то чтобы заброшенным, но каким-то нежилым. Панси никогда не думала о том, насколько магические дома зависят от своих хозяев. Без них спали портреты, пыль покрывала все поверхности, как ни бились домовики, закрылись некоторые комнаты; Панси хотела, воспользовавшись отсутствием лорда, пройтись по его галерее, рассмотреть знамена и картины, но стоило ступить на толстый ковер, заглушающий шаги, как она почувствовала себя так, как будто сам Малфой стоял в темном конце коридора и пристально смотрел на нее. Она поскорее ушла. Очнувшись и приведя себя в порядок, Нарцисса отправила ее вон из своей комнаты, велев прислать Беатрис с Абелардом в гостиную на своем этаже. С одной стороны, слышать такие приказы было в новинку, и в Панси все противилось такому тону, с другой — ей было жаль Нарциссу, словно сломавшуюся в отсутствие мужа и сына… сыновей. Панси никак не могла понять, как Нарцисса относится к Гарри.       А она сама? Находясь в Малфой-мэноре без Драко и Гарри, Панси пыталась проанализировать как собственные чувства, так и поведение и свое, и их. Гарри поначалу, то есть на первом и втором курсах, казался ей безразличным, занятым только своими глупыми гриффиндорскими делами и квиддичем, но потом она увидела его на рунах, и там он пахал так, как не снилось даже заучке Нотту. Поттер еще на третьем курсе взлетел по всем предметам, с гордостью заявлял, что собирается поступать в академию. Конечно, потом стало ясно, откуда такие перемены: Люциус Малфой, не поступивший в академию в свое время, теперь лечил собственные комплексы, заставляя Драко и Гарри учиться летом, и те входили в пятерку лучших учеников. Гарри был пятым: почему-то он из рук вон плохо писал самые важные контрольные работы, словно от нервов у него все мысли путались. Впрочем, стоило преподавательнице рун однажды сказать, что одно из сложнейших заданий не будет оцениваться, как Гарри написал его лучше Гермионы и самой Паркинсон, которая считала, что лучше нее готские руны знали только готы. После помолвки Гарри открылся с новой стороны: он был одновременно застенчивым и безбашенным. С ней он вел себя как последний романтик, а с Драко… воспоминания не показали и сотой доли того, что творилось в мэноре, того, чему она была свидетелем. Они вдвоем доканывали Рабастана и Сириуса, проводили какие-то безумные эксперименты с заклятиями в цветных гостиных, а потом сбегали от разъяренного Люциуса или хохочущего Блэка с криком: «Флитвик разрешил!», они обокрали Хогвартс, а Люциус еще говорил, что они и у Дамблдора что-то стянули. Судя по благодарности Ян, именно Гарри свел ее со Снейпом, и Панси боялась спросить, как он это сделал: довольный жизнью Снейп внушал еще больший страх, чем прежде. Но с ней самой Гарри вел себя так, словно то ли боялся, то ли она ему не нравилась. Нравилась: он рисовал ее портреты, они целовались на свиданиях, но Панси даже от Дафны больше страсти чувствовала.       Тетя из Роттердама, выслушав историю, пересказанную Панси со слов Драко о трудном детстве героя магической Британии, сообщила нерадостную новость о том, что женский образ для Гарри может быть изначально дискредитирован отвратительной теткой, а Нарцисса и ее недосягаемое совершенство закрепили подсознательную уверенность, что женщины — это что-то за гранью, едва ли не потусторонняя сила. Тетя советовала ни в коем случае сейчас не настаивать на развитии отношений, а создать для Гарри свое «пространство безопасности»: у него должна быть твердая уверенность, что она на его стороне, в одном с ним лагере. Панси горько вздохнула, вспоминая договоренность с Люциусом: он еще раз вызвал ее прямо в Министерство и повторил, что все странное, потенциально опасное должно сразу докладываться ему. «Ради всеобщего блага», — не удержалась, съязвила Паркинсон. «Ты даже не представляешь, насколько попала в цель», — вымученно вздохнул Малфой. И как быть с Гарри на одной стороне, если ее перед такими условиями ставит его отец? Не будет доносить, он скажет, как будто она доносит, и все поверят ему — он и информацию подаст как случайную утечку, да и верят ему куда сильнее, чем ей. Как показать Гарри, хотя бы показать, что она и есть та самая безопасность? После свадьбы будет поздно.       Сигнал чар со двора заставил ее очнуться от задумчивости. Панси вздохнула, глянула мимоходом в зеркало и направилась к лестнице, чтобы там ее подхватил и перенес невидимый домовый эльф.       Гарри, появившись в мэноре, понял, что отвык от него. Дом словно стал меньше. Он столько всего увидел, столько пережил волнений за эти дни, что с удивлением прошелся по знакомым галереям. И не сразу заметил то, что Драко почувствовал прямо в воздухе.       Они с Люциусом переглянулись и несколько настороженно посмотрели на встречающих их Панси и Сириуса. — Где Элла? — тихо спросил Люциус, подозревая худшее. Он как-то понял, что ее нет в доме, а она не покинула бы мэнор по своей воле. — Нарцисса? — демонстративно громко переспросила Панси. — Она у себя, Абелард с ней. Я сейчас скажу леди Нарциссе, что вы подниметесь.       Она исчезла, а Драко, Гарри и Люциус требовательно уставились на Сириуса. — У Нарси был нервный срыв, — жалко сказал Блэк, разведя руками. — Она… велела Элле уйти. — Как? Почему? — спросил Малфой. — Потому что Элла в разговоре с Нарси назвала тебя по имени, точнее, посмела назвать, — Сириус пожал плечами, открыл было рот, чтобы предупредить о дуэльном зале, но потом решил, что лучше не начинать этот разговор. Восстанавливать правое крыло будут только после прямого приказа Люциуса, он и Рабастан договорились взять на себя вину за убитый зал, но оттянуть допрос представилось Блэку наилучшим вариантом. Люциус озадаченно поглядел на сыновей и переместился с эльфом на этаж Нарциссы.       Он не знал, но увидел ту же картину, что и Сириус несколькими днями ранее: Нарцисса стояла посреди комнаты спиной к нему, держа на руках Абеларда, и глядя на ее узкую спину, еще перетянутую корсетом, Люциус вдруг ощутил, как холодный ужас льдом прокатывается по спине. Нарцисса повернулась к нему, и он заметил белую палочку, закрепленную ремешками на ее руке. В комнате было светло, но Люциусу казалось, будто они с Нарциссой стоят в центре грозовой тучи. — Здравствуй, — проговорила Нарцисса и осторожно положила Абеларда на одеяло, подошла к замершему Люциусу и, наклонившись, коснулась губами его губ. — Рада тебя видеть.       Люциус машинально ответил, ощущая, как завязываются узлом внутренности. Помимо гордости, которую он ощутил, заметив в Драко черты своего отца, он почувствовал и неприятный холодок; еще страшнее было сейчас, когда Абрахас словно глянул на него с лица его собственной жены. Что ж, леди Малфой — дочь своего отца; только он мог выйти за грань своей ярости, оставшись в пустоте, в которой он сам выбирал, что именно он желает чувствовать. Абрахаса нельзя было рассердить или расстроить: он мгновенно проходил стадию бессознательной реакции и дальше руководствовался разумом. В нем это было чертой, которой Люциус восхищался, признавая, что сам куда более подвержен эмоциям; в Нарциссе это глубинное безразличие было страшно. Когда-то Рудольфус говорил, что когда Белла злится, в помещении заканчивается воздух. Сейчас Люциус ощутил то же самое на своей шкуре, только еще хуже — его не было рядом, когда злость сжигала Нарциссу изнутри, он пришел к пепелищу; ему вдруг показалось, что странная тень на стене на миг сложилась в силуэт огромного коня. — Нет слов, — проговорил Малфой, заставив непослушные губы шевелиться. — Нет слов ни в английском, ни в немецком, ни в османском, ни в латыни, ни во французском, твоем любимом, чтобы описать мое чувство к тебе, — Нарцисса по-птичьи резко наклонила голову, прислушиваясь к его словам. — В нем вина — ведь я виноват перед тобой, моей леди, той, кого я назвал женой, которая доверилась мне, отказавшись от человеческой свободы; и благодарность — ты стала матерью наследников двух великих родов и спасла тем самым и меня, и их, я расскажу тебе позже; и страсть — ты прекраснее рассвета над морем, и если после смерти нам придется расстаться, я предпочту отказаться от страны прародителя моего рода и остаться с тобой; и радость — я ведь вижу тебя. Ты чувствовала когда-нибудь мгновенное счастье? Когда я открываю глаза и вижу твое лицо, я готов умереть, потому что мое существо не вмещает это счастье, но ты называешь мое имя, и я снова живу. Я так скучал по тебе, — он протянул руки и осторожно взял лицо Нарциссы в ладони.       Она поцеловала его уже по-настоящему и села на его колени, обняв за плечи, попробовала заплакать, но не смогла. Словно непроницаемая, тонкая, но прочная стена отделяла их друг от друга, даже когда он провел своим языком по ее, а ладонь скользнула по ноге, подняв тяжелый подол платья. Нарцисса уткнулась носом ему в шею и так замерла, не понимая, что с ней. Ей очень, очень хотелось расплакаться, как в детстве, когда все Блэки наперебой ее утешали, пока не приходил отец, не поднимал на руки и не уносил в свой кабинет, где Нарцисса могла отрыдаться как следует. Теперь слез нет, Блэков нет, да и отец ей отцом не был, и палочка сидов, которая слушается ее, это подтверждает. Она все потеряла: отца, семью, покой, а теперь и Люциуса — он чужой, он не такой, как прежде, или она не такая — какая разница, главное, что все неправильно, неправильно, возмутительно и страшно неправильно. Но как сказать это Люциусу? Он не поймет, но решит, что понял, и попробует как-то купить ее хорошее настроение, как раньше: что-нибудь подарит, возьмет выходной и скажет, пусть она распоряжается его временем, как захочет. Ему не объяснить, что ей не нужно это сейчас, а что нужно, она и сама не знает. Что сказать ему? Он будет выяснять, пока она не ответит что-то правдоподобное, но сказать ему честное «убей своего сына, и я буду любить тебя, как никто из смертных не способен; убей — и я сделаю для тебя что захочешь; откажись от него, уничтожь его — и бери себе вторую жену, мужа, объяви войну всему миру, я буду обожать тебя» — она не в состоянии. Он не поймет и не поверит ей. Придется лгать, но обмануть Малфоя не могут даже гоблины.       Тьма сгустилась в комнате снова, и на Люциуса глянули страшные глаза воплощенного кошмара: восьминогий конь стоял над ним, вперившись пустыми без зрачков красными глазами в его лицо. Люциус обнял Нарциссу так, чтобы та не могла поднять голову, хотя он не был уверен, что она увидит свой воплощенный гнев, выпивший в доме весь воздух. Абелард лежал позади страшной тени, но не плакал, хотя дети обычно реагируют на магию родителей. — Это пройдет, — шепнул Люциус Нарциссе, не сводя взгляда с оскаленной морды коня. — Мы через все проходили: через боль, через смерть, через радость, через тюрьму и через богатство. Сейчас просто трудный год, но я с тобой. — Абрахас был моим отцом, — проговорила Нарцисса, решив подменить одну свою боль другой. — Я сомневалась, но теперь точно знаю из-за палочки. Люци, у нас не получилось. Мы думали, что любим сами, а на самом деле они просто договорились и родили меня специально для тебя. — Я знал, — тихо проговорил Малфой. — Догадывался, не хотел об этом думать. Я все равно выбрал бы тебя.       Абрахас сделал все, подтолкнул его к выбору именно младшей из сестер Блэк. Но Нарцисса не знает этого, как и причин скорой помолвки: для нее была придумана красивая сказка, разыгран спектакль, где наследник Малфой на вокзале увидел ее, а затем появился в доме Блэков его отец с предложением брачного договора. Но эта ноша его, он видит реальное положение вещей, своей рукой закрывает Нарциссе глаза и описывает ей прекрасный мир, стоя среди дымящихся развалин. — Я все это время даже не знала, кто я, — проговорила Нарцисса, сжимаясь сильнее. — Я… — Леди Малфой, — закончил за нее Люциус. — И мне все равно, по праву ли рождения, по брачному обряду… — Драко не может наследовать Блэкам, — перебила Нарцисса и подняла голову, посмотрела Люциусу в глаза. — Слишком дальнее родство. Черты есть, а кровь… — Значит, Блэков возродит Гарольд, — спокойно сказал Люциус. — Наши дети станут лучше, чем мы, — проговорил он и вдруг добавил совершенно искренне. — Я настолько люблю тебя, что не могу даже злиться на отца и Друэллу. Если б не они, у меня не было бы тебя. — Папа любил меня больше Беллс и Меды, — сказала Нарцисса. — За чертой безграничное знание; как мне умирать теперь?       Неожиданно для нее Люциус улыбнулся: — Об этом точно можешь не волноваться, — проговорил он. — Ты Малфой и уйдешь за мной в страну вечной юности. Сигнус не узнает, мы не скажем ему; мы его не встретим.       Гарри свалился на кровать в своей комнате и, сняв очки, перекатился по покрывалу на живот, уткнувшись носом в подушку. Он думал, что обрадуется возвращению домой, но все вышло как-то странно: Сириус и Рабастан, всегда буйные и веселые, ходили неслышно, как тени, Панси выглядела так, словно не спала все то время, пока они были на континенте, Беатрис вцеплялась в руку Лестрейнджа, как на улице, где могли быть кровники ее семьи. Драко сказал, что он обещал зайти к Нотту, и прежде чем Гарри успел напроситься с ним, исчез в камине. На ужин за столом собрались все, кроме него и Беатрис, которая осталась сидеть в своей комнате с Абелардом. Мрачная атмосфера никуда не делась: Люциус и Нарцисса не сводили друг с друга глаз, но не разговаривали, неуклюжая попытка Сириуса пошутить только оттенила всеобщую мрачность и тревожность. Гарри сбежал при первой же возможности и теперь лежал без движения, благодаря всех богов, что завтра в Хогвартс.       Хотя что там начнется, никто предсказать не может.       Звякнули сигнальные чары, и Гарри махнул рукой, пуская гостя, не думая даже, кто это может быть: Сириус ли пришел рассказать, что тут на самом деле творилось, Рабастан решил сбросить стресс за игрой в «дементоров»… Но порог переступила Панси.       Гарри поднял голову и перевернулся на бок. Без очков он видел только силуэт — она была в чем-то черном до пола, с длинными рукавами, ему показалось, что похоже на японское кимоно; халат, скорее всего. — Лорд Люциус написал, что ты сдавал экзамены в этом году, — тихо сказала Панси, садясь на стул рядом с кроватью. — Я даже поступил, — фыркнул Гарри. — Представляешь, мне дали задания по двум предметам, а время дали как на один! — То есть как это? — Панси поджала босые ноги, потом подумала и решила, что немного инициативы не повредит. Гарри в жизни не догадается. И она легла рядом с ним на кровать, бесцеремонно вытащив покрывало и замотавшись в него. Гарри сначала смешался, но потом успокоился. — Я позже всех пришел, мне дали кучу листов, так и не смотрел, что у остальных, — пожал плечами он. — Половину на немецком, половину на английском написал. Когда пришли результаты, посмотрел сопроводительное письмо, а они там просят учесть при оценивании, что я, во-первых, не закончил школу, а во-вторых, что у меня были задания к двум экзаменам сразу. Ну и написали про мои ошибки в немецком. Гадко еще написали так! — Расскажи мне, как там на континенте, — Панси легла поудобнее и приготовилась слушать. — Я бывала только в Нидерландах один раз, но мне было шесть, да и из дома меня не выпускали.       Гарри растерянно глянул на нее, и Панси поняла, что он не знает, с чего начать. Подавив чувство бесполезности всех попыток, Панси спросила про место, где они жили: это дом? Квартира? Почему именно там? Гарри разговорился, его захватила тема, и когда Панси осторожно спросила, где будут жить они сами, не отреагировал, как прежде на вопрос о своей усадьбе — тогда он сменил тему, а описал двухэтажную квартиру неподалеку от академии и дома, где будет жить Драко. — Ты не рисовал в Австрии? — спросила Панси, думая, как бы заставить Гарри расслабиться: он все еще оставался в напряженной, почти настороженной позе, выставив вперед руки и отодвинувшись почти на край кровати, причем он сам этого не замечал. Гарри зачем-то встал, дошел до стола и взял с него альбом, вместо того, чтобы приманить заклинанием, но тут Панси поняла, почему он сделал именно так: он вытащил несколько листов и протянул ей, скрывая, что в альбоме. — Переоденься пока, я посмотрю, — Панси кинула в него пижамой и перевернулась на живот, рассматривая зарисованный интерьер. Квартира была совершенно пустой, но довольно просторной, судя по цифрам, Гарри уже представил себе, как обставит гостиную: Панси увидела эскизы мебели, наблюдая искоса за силуэтом: Гарри в пижаме мялся у кровати, не решаясь лечь, но потом чувство собственности и храбрость взяли верх, и он забрался под одеяло. В конце концов, Панси в покрывале и лежит сверху.       Все нормально, все прилично. Гарри поймал себя на том, что успокаивается такими мыслями, и разозлился: почему он так думает вообще? Панси явно заигрывает, а он… он даже не поцеловал ее, когда приехал — забыл, перенервничал из-за атмосферы в доме и забыл.       Панси подняла на него взгляд и улыбнулась, а он снова занервничал: она не заметила, что он никак не может собраться? Или просто терпелива? Вот бы он умел вести себя, как Люциус — Гарри видел, что между ним и Нарциссой все искрит, они спокойно смотреть друг на друга не могут, но Люциус хотя бы внешне спокоен, а когда они все вместе сидели за столом, он вдруг запросто протянул руку и погладил Нарциссу по руке. Не по голой кисти, они же практически в ссоре, но по ткани рукава. Мэринелла сумела вызвать в Нарциссе такую ревность, что в мэноре не хочется даже находиться — а все Люциус со своим обаянием и роскошной любезностью, и все ему нипочем, и жена, и коляска, и дети, их теперь у него трое, но с женщинами он всегда ведет себя так, словно ухаживает за ними, и Нарцисса опасается, что он уйдет — что же еще такое ревность, как не страх быть оставленной? Гарри завидовал той легкости, с которой Люциус очаровывал окружающих, но повторить не мог. Даже Сириус, а тот был и вполовину не настолько раскованным, как Люциус, все равно на совершеннолетии шутил и флиртовал с многочисленными девушками из младшей семьи Малфой. Рабастан, у которого до сих пор ограничения и признанные проблемы с головой, с женским полом проблем не имел, и Люциус был вынужден проводить воспитательную беседу на тему: «сначала наследники, потом развлечения». Почему он сам не может… как-то так? Драко как рыба в воде чувствует себя со всеми, даже если те ему безразличны, тем более, если те ему безразличны.       Панси перевернулась снова, держа рисунки на весу, подтянула подушку выше, чтобы было удобнее сидеть, и повернулась к Гарри, который как раз набрался смелости и наклонился к ней, так что она хлестнула его гладкими волосами по носу. Гарри замер от неловкости, но Панси только рассмеялась и вдруг поцеловала его в щеку, погладила и сразу убрала руку, пока он не успел почувствовать раздражение от прикосновения. — Я ничего не вижу без очков, — проворчал Гарри. — Где лист, где план второго этажа? — Вот этот, — Панси сунула ему нужный рисунок, встала, словно ненарочно уронив покрывало на пол, взяла со стола очки и вернулась, но забралась уже под одеяло, но мгновенно отвлекла Гарри, протянув ему очки. — Ты думал, как обставить? — Ну… еще не так… — Гарри усмехнулся и глянул на нее. Несмотря на то, что уже был поздний вечер, сама Панси была в пижаме и халате, у нее оставались уложенными волосы, а губы накрашены так ровно, что становилось ясно, что она не забыла стереть помаду, а накрасилась заново. — Я подумал, что вот эта комната, — он указал на самую правую, — могла бы быть твоей гостиной. У меня будет кабинет внизу и общая гостиная там же, а в этой есть большое окно, практически дверь на улицу, — Панси продолжала смотреть на него, не глядя на рисунок, и Гарри пронзило острое чувство, что он несет какой-то бред, говорит что-то глупое, почти как рядом с Драко, только в миллион раз хуже. — Ты же куришь, — добавил он совсем тихо в свое оправдание.       Панси никак не могла понять, почему он снова смешался, что не так, она ведь еще даже ничего не сказала, а Гарри словно самому не понравилось то, что он говорит. — Тебя это не бесит? — почти в панике сказала она, чтобы хоть что-то сказать. — То, что я курю. — Нет, — Гарри даже головой мотнул. — Я привык, все кругом курят. Кроме отца и Рабастана, но ему после Азкабана нельзя. — С гостиной ты хорошо придумал, — Панси наблюдала за ним, как за каким-то особенно непредсказуемым зельем на контрольной работе: даже дышать надо правильно, непонятно, как он отреагирует на любой раздражитель. — Поставлю там пианино. — Можно в общей гостиной внизу целый рояль поставить, — сказал Гарри и вспомнил. — У меня в доме тоже пианино есть, только оно совсем старое. И гитара. — Ты играешь? — спросила Панси, с радостью отмечая, что он вроде как успокоился; опять же непонятно почему. — На гитаре вообще никто не играет, — вздохнул Гарри и вспомнил. — Только Рон немного. — Я не знаю, что буду делать в Австрии, — сказала Панси честно. — Наверное, там есть преподаватели музыки? — Да наверняка, — Гарри потер кончик носа. — Даже не удивлюсь, если у отца какой-нибудь знакомый в канцлерском оркестре. — А как ты кабинет обставишь? — спросила Панси, доставая другой лист с планом первого этажа. — В нем всего одно окно, он будет довольно темным. — Да я не думал как-то… — протянул Гарри. — С этими ремонтами у меня уже крыша едет. И усадьбу надо приводить в порядок и регистрировать как магический дом в магловском поселении, и квартиру тоже, хорошо еще, она в магическом квартале при академии, хоть не маскироваться каждый раз на постах. Представляешь, они все время привязываются к моим очкам, хотя вообще-то маглы и не такое носят! — Я хотела посмотреть усадьбу, — вздохнула Панси, не сказав ни «твою», ни «нашу». — Только завтра уже Хогвартс. — На какие-нибудь выходные можем туда отправиться, — пожал плечами Гарри. — Драко меня доконал уже со своим «хочу посмотреть, ты обещал».       Этому комментарию Панси не обрадовалась, но промолчала, вместо этого спросила, как он хочет переделать дом. Гарри ответил, что никак, только обновить, оставив дух усадьбы прежним, потом спохватился: — Ты тоже посмотришь, если что-то захочешь, можно это сделать, — предложил он, а потом пожаловался, что понятия не имеет, как быть с землей: перед домом выжженное пространство, на котором остались только оранжерея и беседка. — Я не могу нарисовать, — осторожно проговорила Панси. — Но могу побеседовать с теми, кто будет заниматься участком, и объяснить, что надо сделать. Если ты разрешишь, конечно, — добавила она. — Я не сделаю чего-то такого, что тебе не понравится. — Хорошо, — несколько удивленно проговорил Гарри. Он воспринимал своим лишь дом, не всю усадьбу, потому пожеланию Панси только обрадовался, а Панси, которая разбиралась в интерьерах и обустройстве домов, мысленно поздравила себя с правильным решением: она не только покажет Гарри, что вполне управляется с домашними делами, но и, скорее всего, получит доступ к счетам — надо только несколько раз дернуть Гарри в самые неподходящие моменты, чтобы он сам дошел до мысли, что куда удобнее будет позволить ей самой распоряжаться деньгами.       Сказав, что ей непременно надо знать подробности, Панси принялась вытаскивать из Гарри то, что ему нравится — ей ведь надо понять, каким делать участок! Так она с удивлением узнала, что у Гарри, несмотря на его стремление к красоте, нет совершенно никаких предпочтений: ему нравился и геометрический вылизанный парк перед Малфой-мэнором, и лес позади него, и аллея с фонтанами, и дикий пейзаж с бурной рекой, которые он ей взахлеб расписывал, говоря про место, где стоит усадьба. Комната самого Гарри, всегда чистая до пустоты, на саму Панси навевала тоску, но перфекционистом он не был. Панси считала это стремление к обезличенному пространству и некие ритуалы вроде задвигания всех стульев под столы, постоянной проверки, ровно ли лежит ковер, и стремления к одинаковому количеству складок штор нехорошим признаком. Даже Люциус, который был на весь магический мир известен тем, что Малфои, видите ли, эстеты, потому все должно быть симметрично, до такого не доходил, хотя на выставке современного искусства, где была показана картина, выступающая за раму, ему стало физически плохо. Драко рассказывал ей, что маглы-родственники у Поттера были отвратительными, но что именно входит в это понятие, пояснить не мог. Сложив его слова с тем, что написала ей тетя, Панси вдруг подумала о том, что детство у Гарри могло быть куда хуже, чем представляет себе Драко и чем она сама думала. Вдруг его не только ругали, что само по себе угнетает личность и не позволяет ей сформировать стремление к осознанному выбору, но и били? Не так, как происходят наказания в древних семьях, когда физическая боль не связывается с унижением: того же Рудольфуса Лестрейнджа отец порол на конюшне кнутом так, что кровь на метр брызгала, но и до, и после наказания отец и сын общались друг с другом с взаимным уважением, а так, как бьют от бессилия: рукой по лицу за малейшую провинность, без предупреждения, без установленного правила, что такой-то поступок оценивается в такое-то количество ударов. Паркинсон не отрицал физические наказания, как тот же Малфой, и братьям Панси могло достаться от него, но они знали цену каждому своему поступку, в то время как в семье тех же Гринграссов и Дафна, и Астория могли получить от матери пощечину за слово поперек в момент, когда у нее нет настроения. Гарри ведь никогда ничего не выбирает сам, даже ее выбрал для него Драко — ее снова пронзила обида, но Панси затолкала ее поглубже и улыбнулась. — Ты выбрал себе в доме комнату, в которой будешь рисовать? Или опять в спальне отгородишь угол?       Комнату Гарри выбрал, точнее, Люциус сказал ему, что это отличное место для хозяйской спальни; но он представил это как свое мнение, и Гарри легко и радостно с ним согласился. — Не думаю, что тебе понравится запах красок в спальне, — фыркнул Гарри, а Панси с удивлением поняла, что он даже не предполагает раздельных спален. А вот это неожиданно и интересно. Даже у Малфоев, за которыми, как Панси думала, Гарри будет повторять, не то что спальни, даже дома разные: Люциус живет в главном, Нарцисса — в левом крыле. Она не знала, что Гарри не думал о разных спальнях, потому что не мог представить себе семейную жизнь; вот старшие Малфои в его понимании были мужем и женой, себя в подобной роли он не мог представить. — Мне нравится, — Панси улыбнулась уголками губ, глядя на него. — От тебя вечно пахнет красками, мне уже начинает чего-то не хватать, когда я их не чувствую.       Этот миллионный по счету намек Поттер наконец понял, потянулся к ней, осторожно обняв. Они никогда не ложились вместе, не прижимались друг к другу, и пусть сейчас оба были одеты, к тому же было одеяло, момента интимнее у них еще не было. Гарри, не отдавая себе отчет, обрадовался тому, что Драко нет в мэноре; без него можно, если он не видит и не знает, и с Панси… с ней как-то хорошо. Совсем не больно — она не вцепляется в плечи, до крови процарапывая кожу, не делает так, как Драко, в одно мгновение доводя почти до исступления: Малфой прекрасно знал, что Гарри по-настоящему теряет голову, если в поцелуе схватить его за волосы и одновременно надавить на пару точек на пояснице — Панси этого не знала, и потому Гарри принадлежал себе, будучи с ней. Панси не пыталась его раздеть, что для Гарри тоже всегда сопровождалось чувством стыда, и ее поведение настолько отличалось от того, что делал Драко, что Гарри их мысленно не сравнил. Драко, распалив, сдавался ему, занимая полностью пассивную роль, Панси же наоборот, словно вообще не пыталась его завести, только успокоить: она легла к нему вплотную, заглядывая в глаза, обнимая так, чтобы не касаться кожи, только через некоторое время словно случайно провела кончиками пальцев по его спине под пижамной рубашкой.       Панси не знала, что чувствует Гарри, получается ли у нее то, что тетя назвала созданием чувства безопасности. Самой ей казалось очень странным даже собственное поведение, не говоря уж о Гарри: продолжать разговор на отвлеченную тему, иногда прерываясь на поцелуи, и обниматься, словно впервые — такое чувство, что им с Гарри по четырнадцать, и они впервые оказались вдвоем наедине. Наверное, отсутствие одежды так действует на Гарри, он настолько боится?       Когда Гарри было шесть, то есть за год до школы, Петунья решила, что Дадли должен пойти в первый класс подготовленным, чтобы не ударить в грязь лицом и хотя бы уметь читать. Дадли сразу же закатил скандал, что раз он страдает, то пусть и Поттер учится, но не вместе с ним, а отдельно, в другое время. Обучение свелось к тому, что помимо работы по дому, на Гарри навалились еще и дополнительные занятия, которые он мог делать только ночью, но тогда ему влетало за то, что он включает свет во время, когда все приличные люди спят. Гарри оказался в ситуации, когда он в любом случае, что бы он ни делал, оказывался наказан; и это наказание наступало ночью и тогда, когда он ложился. Дурсли словно поджидали, пока он задремлет, чтобы поднять его из постели и начать орать на него сонного. Переодеться в пижаму, точнее, в спортивный костюм, который играл роль ночной одежды, означало перейти в зону риска. Жизнь в Малфой-мэноре несколько приглушила ассоциации: ночь была безопасным временем, хотя поначалу у Гарри едва сердце не разрывалось от ужаса, когда Драко будил его, чтобы вместе дойти до кухни за едой. В рождественское утро все традиционно сидели в халатах, и даже Люциус появлялся в пижаме и вязаной кофте, которую Гарри хотел бы назвать женской, но каждый раз передумывал.       Но почему-то сейчас этот детский страх на какое-то мгновение вернулся. Обнимая Панси, Гарри почему-то ловил себя на ощущении, что сейчас все закончится громко и больно: появится кто-то, кто накажет. Они замерли, столкнувшись лбами, Гарри хотел что-то сказать, но снова стало страшно до онемения, причем он даже не понимал, кого или чего боится. Сейчас Панси спросит, и он умрет от позора.       Панси не спросила. Она легла так, чтобы продолжать обнимать его, закрыла одеялом почти с головой. Гарри замер, продлевая момент молчания, радуясь отсрочке, что никто не спрашивает, что с ним не так, но пауза затянулась, и когда он поднял голову, то понял, что Панси… спит.       Не заметила, не поняла! Он не удержался от широкой улыбки и осторожно лег снова, прижал ее к себе покрепче. Благодарность теплом разлилась по коже; если она не понимает, что с ним что-то не так, просто не видит, если он для нее нормальный… Гарри не удержался и ласково потерся носом о ее щеку. Как только он затих, Панси открыла глаза и уставилась в потолок немигающим взглядом; ни тени сна не было в ней. Она покосилась на Гарри и осторожно отлевитировала рисунки с кровати. То, как Гарри притянул ее к себе поближе, можно было бы счесть маленькой победой, но Панси знала, что самое важное — это утро; если он проснется с чувством неправильности происходящего, станет только хуже. На формирование привычки уходит тридцать дней.       Надо было начать раньше, сказала себе Панси. В самом худшем случае они бы переспали до заключения брака, да ну и что; конечно, ей влетело бы от отца и Нарциссы за непозволительное поведение, но зато была бы уверенность, а так свадьба зимой, а Гарри ее близость едва переносит. Что делала его тетка, что он от женщин шарахается? Конечно, плюс в том, что изменять не будет, но пока что Панси, которая изучала различные техники, которые помогли бы спасти брак от измены, чувствовала себя музыкальным инструментом, который достался глухому.       Надо спросить у Малфоя, кто еще может ей помочь, только не у Драко, а у Люциуса. Несмотря на самоуверенность Драко и его убеждение в том, что Поттер доверяет ему на все сто процентов, Панси догадывалась, что доверенным его лицом является именно Люциус.       У них договор, пакт, наверняка он ей не откажет в помощи, это ведь на благо Гарольда.