Гарри Поттер и Хранитель магии

      Среди ночи Гарри по своему обыкновению встал, чтобы перекусить и несколько минут попялиться на недоделанную картину — есть по ночам его приучил Драко, к тому же после таких раздумий над холстом он всегда знал наутро, что стоит рисовать и как. Он видел Геллерта сам, встретился с ним, чувствовал его и представлял, как можно его нарисовать на семейном портрете, но на него накатила непонятная робость, и он решил сначала потренироваться подольше в альбоме. Геллерта довольно просто рисовать, как и Люциуса: четкие черты лица, легко уловимые выражения. Единственной ошибкой в портретах Люциуса у Гарри оставался возраст: глава семьи получался неестественно юным, хотя на вид ему можно было дать двадцать семь-тридцать лет, для мага вполне солидно. Геллерт… что-то было в нем такое, что Гарри, даже не сумев сформулировать словами, страстно хотел передать кистью. Вольность — не вольность, дикость — не дикость… Гарри тщетно искал подходящее определение, но терпел неудачу. Гриндевальд был дисциплинирован, увлечен, в нем чувствовалась мощь, Гарри легко мог представить его себе в бою или за трибуной, но как передать это в статичном портрете? Люциуса и его характер он выразил несколько вызывающей позой; Рудольфуса — чуть повернутой в сторону Люциуса головой и насмешливым взглядом на зрителя, Нарциссу и Драко — одинаковым положением на картине по отношению к Люциусу и к нему самому соответственно. Что делать с Геллертом, который был точно посреди композиции прямо за Люциусом, он не мог придумать.       Панси, когда он вернулся и тихо лег обратно, тоже не спала: они обнялись, Панси уютным и заботливым жестом натянула одеяло на его спину, и только Гарри подумал, насколько же ему все нравится, как она скользнула рукой по его животу и погладила через пижамные брюки. Гарри мгновенно бросило в жар, и первым порывом было перехватить ее ладонь, оттолкнуть, но он разозлился на самого себя и испугался, что уж это Панси точно мимо себя не пропустит. Он поцеловал ее сам, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, чтобы уйти от чувства страха, но все равно ощутимо и почти болезненно вздрогнул, когда Панси спустила с него штаны и пальцами обхватила его член. Они лежали в одеяле, и потому Гарри было немного легче, но как вести себя, что делать, он отчаянно не понимал, и когда Панси просто прижала его лицом к своему плечу и зашептала на ухо что-то ласковое, он даже не разобрал слов, уловил только тон, вцепился в нее обеими руками. В голове была только совершенно идиотская мысль о том, что он испачкает постельное белье, как будто у него палочки нет. Тот момент, что его возбудила Панси, хотя он был уверен, что ему никто, кроме Драко, не нравится и понравиться не может, был воспринят им крайне болезненно: Гарри почувствовал себя так, словно обманул Драко, когда говорил ему, что любит. Но ничего поделать с собой он не мог. Драко никогда не трогал его сам, мог только погладить через одежду или обнять — пусть он никогда не говорил об этом открыто, но ему было неловко и почти противно ощущать руками хоть какую-то влагу, если это не вода. Поэтому ласка Панси заставила Гарри кончить через минуту и замереть в странном оцепенении от смеси ужаса, стыда и удовольствия. Панси шепнула заклинание, вернула штаны Гарри на место и удобно легла, просунув ногу ему между колен и продолжая гладить его по спине. Они оба молчали.       Панси поцеловала Гарри в щеку, а когда тот поднял голову, показав лихорадочно блестящие глаза, и в губы. Сейчас блестящая идея не казалась ей такой уж восхитительной как раньше: если Гарри девственник, даже такая близость вполне должна была вселить в него чувство уверенности, но он повел себя как-то… не то чтобы странно, но Панси ожидала совсем другого. Она была готова, что он поведет себя по-идиотски, та же Дафна что только не рассказывала, и девочки давились хохотом от того, какие лица она изображала, на парней потом без смеха смотреть не могли, но Гарри, во-первых, не ожидал, а во-вторых, словно испугался не нового для себя ощущения, а своей собственной реакции. Ему было приятно, Панси в этом не сомневалась. Она вдруг подумала, что магловская тетка могла в духе пуританства жесткими мерами отучать его от мастурбации. Если так, то семейная жизнь, особенно поначалу, будет тем еще приключением. В магическом мире тоже существовали такие фанатики, которые считали, что мастурбация расходует магическую энергию; мальчиков в некоторых старинных семьях пугали тем, что те станут сквибами, уродами, и родятся у них потом уроды, привязывали к кроватям, стыдили чуть ли не прилюдно. Монтегю, к которому приводили парней с совершенно убитым либидо, на непутевых родителей готов был орать; особо одаренные семнадцатилетних еще и зельями пичкали, чтобы будущего главу рода ничто не отвлекало от изучения кодекса, а потом удивлялись, почему глава рода предпочитает отдельную спальню, а новоявленные жены через три-четыре года после свадьбы остаются девственницами. — Ты мне нравишься, — шепнула Панси, глядя на Гарри, уткнувшегося ей в плечо, со смесью жалости и странного неприятия. Что ж делать-то? Наконец она придумала, хотя прием нечестный. — Я что-то не так сделала, тебе неприятно?       Конечно же он возразил, как она и планировала, принялся уверять ее, что все было прекрасно. Манипуляция была дешевой, но действенной; Гарри словно сам себя убеждал, что ему было хорошо, к тому же вроде как не говорил о себе, только о ней. Панси, не выпуская его из объятий, перелегла немного по-другому, чтобы им обоим было удобнее; тут Гарри удивил, она думала, он так не сделает, но Гарри подложил ей локоть под голову и несмело погладил по боку. Решив, что она его еще приручит, Панси с чувством выполненного долга закрыла глаза.       Утром, за несколько минут до будильника, Гарри проснулся с чувством мгновенного ужаса: он сделал то, чего нельзя, и дело вовсе не в том, что по древним законам он вообще должен встречаться с невестой исключительно в сопровождении ее дуэньи, а в том, что это нечестно по отношению… к Драко, к кому же еще. Когда Панси открыла глаза, Гарри уже застегивал рубашку: — Мы что, опаздываем? — потянулась Панси, с улыбкой поглядывая на Гарри. Тот посмотрел на нее круглыми глазами, и она вздохнула. — Да ладно тебе, уверена, что лорд Люциус не узнает.       А если узнает, не станет отчитывать, но это она добавлять не стала. Вряд ли он не в курсе проблем собственного сына. Тем не менее, Гарри явно был в смятенных чувствах, потому Панси решила не провоцировать его больше и ушла, думая, что все разворачивается по наихудшему сценарию. В чем же дело, как узнать? И, что самое главное, как поступить теперь?       Люциус, проснувшись, некоторое время не понимал, где он, собственная спальня показалась ему незнакомым помещением; Нарциссы рядом с ним не было, она, завернувшись в простыню на голое тело, сидела неподалеку в трансфигурированном кресле, забравшись в него с ногами, и читала документы, которые прислали Гарри из академии. — Я и не думала, что Гарри лучше обучаться индивидуально, — проговорила она, почувствовав, что он проснулся, и перелистнула страницу. — Почему ты не хочешь заключить договор с Ипом? Он точно будет рад. — Пусть общается со сверстниками, — отозвался Люциус, садясь на простыне; обнаженную спину приятно обдало холодом. Нарцисса посмотрела на него поверх листов. — Не стоит жертвовать всем ради карьеры, — добавил Малфой. — Многие поколения Поттеров увеличивали богатства, а мы с Драко прилагали немалые усилия не для того, чтобы Гарольд лишился всех друзей, но достиг успеха как можно раньше. У него есть время и деньги на это время. — Твои дети могут подумать, что теперь у них появилась замена, — заметила Нарцисса и пояснила. — Абелард. — Мои дети никогда не казались мне идиотами, — отозвался Люциус. — Что они натворили, что вдруг стали моими детьми, а не нашими?       Шутка не разрядила атмосферы. Нарцисса фыркнула и снова уставилась в письмо, Люциус рухнул назад на подушку, закатив глаза: он прекрасно понимал, что вчера Нарцисса, ни словом не солгав, обманула его. Конечно, уверенность в том, что Абрахас является ее отцом — новость, которая могла бы ее потрясти, будь Нарцисса не Нарциссой. Как бы Люциусу ни хотелось другого, она была куда умнее, чем казалась. Скорее всего, подозрения в том, что именно Абрахас является ее отцом, закрались у нее куда раньше него самого: Люциус слишком долго верил в искренность траура Абрахаса по супруге. Никто не отрицает, что тот скорбел, но и монахом не стал. Люциус, страдавший от собственого переходного возраста, откровенно говорил с ним, и Абрахас однажды, морщась на провокационный вопрос по поводу вдовца Эйвери и никогда не женившегося и даже не замеченного в отношениях с кем-либо Реддла, честно признался, что и женщины, и мужчины не вызывают в нем естественного желания, люди в принципе ему неприятны, его жена была исключением, близость с ней приносила удовольствие, хотя он к моменту ее возвращения в Англию уже не надеялся на то, что способен на плотское влечение. Конечно, при должных усилиях со своей или принимающей стороны — Люциус от такой формулировки несколько подвис — он может вступить в связь, но смысла в этом не видит, и вообще, разврат — это негигиенично, и развитое существо моногамно. Верность можно считать косвенным признаком интеллекта, ибо только разумная личность способна сделать выбор такого спутника жизни, близость с которым будет удовлетворять всесторонне. Люциус завуалированное оскорбление уловил, но сказать ему было нечего: к Рудольфусу его тянуло безо всякого выбора, просто нужен — и все тут. Потому он и послушал совет отца по поводу Нарциссы, знал, что тот всегда выбирает с холодной головой. Абрахас видел величие семьи в нечеловеческой крови, потому мог ради этого пойти на долгосрочный проект: завести ребенка на стороне от женщины из благородного семейства, а потом свести Люциуса с ней. Малфой подумал, что случилось бы, родись у Друэллы мальчик; скорее всего, Абрахас хладнокровно признал бы его своим. Ему пришлось бы пойти на менее приятный для него вариант развития событий: брак с Друэллой и попытки зачать девочку, ведь его сыновьям нужны жены…       Люциус посмотрел на Нарциссу. Они как-то без обсуждений пришли к одинаковой мысли: женить Драко и последующих своих детей между собой они не будут. Если те влюбятся — позволят, но заставлять или настаивать, специально сводить их между собой — нет. Люциус гордился кровью сидов в своих жилах, полагал, что в Нарциссе его привлекает на инстинктивном уровне то, что она с ним одного вида, но выстраивать сложную схему, подкладывать своих дочерей — у него их нет, но даже если появится — под сыновей он не станет. Возможно, Абрахас предполагал, предвидел его мысли и потому не сказал ему о том, что Нарцисса ему сестра. Что ж, отец всегда был проницательным. — Ты смотришь на меня, — сказала Нарцисса, не поднимая глаз. — Да, — отозвался Люциус. — Думаю, любил бы я тебя, будь ты грязнокровкой. Или маглой. Или мужчиной, что наименьшее из зол. — И каков же ответ? — Нарцисса взглянула на него, не улыбнувшись. — Не могу представить, — сказал Малфой. — Магия, благородство и женственность в тебе возведены в абсолют. — Я не благородна, — напомнила Нарцисса, и голос ее едва заметно дрогнул. — Я бастард. — У Малфоев не бывает бастардов, — пробормотал в ответ Люциус, прикрывая глаза. — Почему? — Мы не изменяем своим женам. — Но я была зачата и рождена от Абрахаса Малфоя, — Нарцисса неслышно встала с кресла, которое немедленно превратилось снова в брошенный на пол халат, и пересела на край кровати, подумала и вытянула ноги, согревая их о бок Люциуса. — Моя мать к тому моменту была мертва, и время траура вышло, — холодно ответил Люциус, проводя пальцем по ее колену. — Мы не изменяем своим женам, а не блюдем верность чужих. И наши дети носят нашу фамилию. — Абрахас сделал это все ради благословенной крови, — проговорила Нарцисса, думая, что он своим решением дважды даровал ей жизнь: в первый раз, когда она появилась на свет, а второй, когда в момент слабости выпила страшный яд. — Если бы я умерла, как твоя мать, ты взял бы другую жену?       Люциус открыл глаза и посмотрел на нее несколько недоуменно, потом проговорил на странном, едва понятном ей наречии: — Если прокляли меня боги, воззрели с гневом небеса и не приняло море, моя кровь застыла, а сердце умерло. Тогда я взял другую жену и закрыл глаза, чтоб не видеть ее лица. — Что это значит? — шепотом спросила Нарцисса; слова Люциуса, явно не его, а выученные, вызвали мурашки по спине. — Если б я остался один, последним из рода Малфой, — он ласково погладил ее по гладкому бедру. — Если бы умерли мои сыновья и ты, тогда я женился бы. Такое бывало в истории нашей семьи. — Когда? — Нарцисса придвинулась ближе к теплой ладони, потом и вовсе легла рядом, обняв мужа за пояс. Ей показалось, что после его слов холод просочился в спальню, но не обычный для старого дома, а как будто от старого заросшего водоема потянуло стылой сыростью. — Когда… — эхом повторил Люциус и вдруг нахмурился, словно собственный ответ заранее ему не понравился.       Когда кровники пришли в дом семьи Малефлуа в первый раз, глава семьи остался жив. Он видел долгую смерть своих сыновей и дочерей, которые прожили столь короткую жизнь, видел смерть своих жен — своей младшей сестры и второй колдуньи с далекого севера: вот уж кто дорого продал свою жизнь. А он выжил и ушел и жил среди свирепых оборотней, прослыв среди магов их вожаком — он обращался в белого волка с холодными серыми глазами. Оборотни жили в лесу вокруг его дома еще полсотни лет и видели, как заново возводятся сожженные стены, как глава семьи Малефлуа, всю жизнь носивший поверх камзола волчью шкуру убитого им в полнолуние предыдущего вожака стаи, за руку приводит в отстроенный дом девушку. Семья воскресла, и как только сын главы рода от новой жены сыграл свадьбу со своими сестрами, старшей и младшей, единственный выживший в той бойне повесился, велев никогда не называть никого в роду его именем, и с тех пор ни среди Малефлуа, ни среди Малфоев мальчики не носили прежде любимого имени Мортимер. Правнук Мортимера Малефлуа основал семью Малфой, и в ней сохранилась благословенная кровь потомков властителя моря. — Люциус! — вывел его из задумчивости голос Нарциссы. — Почему ты молчишь? — Потому что такое случалось, когда приходили кровники, — отозвался Малфой. — А когда те пришли второй раз, семья Малефлуа потеряла благословенную кровь. У них был ребенок, принятый в семью, и его не тронули, — он медленно повернул голову и посмотрел на белое лицо Нарциссы. — Блэк и Лестрейндж этот год будут жить в мэноре. Летом я войду в Великий ковен, и опасность отступит. — Потому Маринэлла была здесь, — сказала Нарцисса. — Кровники могут быть только у Гриндевальдов, а ты прекрасно знаешь, что среди них и Блэки. Арктур Блэк был убит Гриндевальдом лично. И ты решил, что своего сына ты мне не доверишь. — Я оставил его с двумя Блэками, не стоит говорить о недоверии, — отрезал Малфой. — Я Малфой, Сириус не Блэк по-настоящему, — отозвалась Нарцисса. — Но ты счел, что я не буду защищать твоего ребенка ценой собственной жизни, а Ружери будет. Неужели она настолько тебя любит?       Не хотел Люциус открывать ей правды, не хотел. Маринэлла не стала скрывать от него, когда он спросил ее прямо: во время одного из посещений аврорского изолятора еще до заключения в Азкабан она услышала от Рудольфуса обещание — за все дни, что Люциус в печали, он спросит с нее. За каждый день. Если умрет сын Малфоя или сам Малфой, Забини проще самой выпить собственный яд; ни она, ни сам Лестрейндж не сомневались, что рано или поздно он из Азкабана выйдет. И спросит с нее. Маринэлла любила Люциуса, он не сомневался, возможно, любила его как Рудольфуса. Он понимал, что за него и его интересы она отдала бы свою жизнь. — Существует договор, — уклончиво ответил Люциус. — Не со мной, но обо мне. В ее преданности я не сомневаюсь. И… — он невольно сделал паузу, но все равно договорил. — …лучше умрет она, чем ты.       Нарцисса подняла голову с его груди и заглянула в лицо. Люциус смотрел на нее практически безразлично. — Она хотела, чтобы матерью Абеларда была она сама, — сказала Нарцисса. — Я разгромила дуэльный зал.       Люциус удивленно мигнул, потом криво улыбнулся. — Если бы я громил залы каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя с вожделением, мы жили бы на улице. — Она говорила с ним, как со своим сыном, — Нарцисса положила голову на локоть. — Сказала, что будет любить его вместо меня, и ты за ним уйдешь к ней.       Люциус вдруг рассмеялся в голос и закрыл глаза ладонью, продолжая смеяться. Нарцисса смотрела на него растерянно и обиженно, но он никак не мог прекратить, потом едва проговорил сквозь хохот: — И что ты ей ответила? — Что ее удел — безответная любовь, а еще что если она еще раз назовет тебя по имени, я ее не то что из мэнора, я ее из страны вышлю.       Люциус успокоился и сел, обнял Нарциссу и прижал к себе так, чтобы она не могла двигаться, завернув в одеяло, как заворачивал Драко, когда тот не мог угомониться. — Мне льстит твоя ревность, — проговорил он. — Восстановление дуэльного зала я оплачу, мне не трудно. Но я велел Элле быть здесь, в мэноре, и ты знала, что такова моя воля. Ты могла обсудить со мной до того, как я отбыл на континент, но ты за моей спиной отменила мой приказ. Нарушила слово главы рода перед лицом вассалов. — Когда тебя нет, я хозяйка в мэноре, — отозвалась Нарцисса. Он держал ее так, чтобы она могла смотреть только снизу вверх, что ее раздражало, в то же время она понимала, что он прав: она могла запереть Забини в одной из гостиных, но выставлять из дома, нарушив слово своего мужа, не имела права. — Бесспорно, — кивнул Люциус. — Ты и мной владеешь. Я лишь говорю тебе, что это меня огорчило. — А то, что я взяла палочку? — Нарцисса высунула из одеяла ладонь, и палочка тотчас влетела ей в руку. — Тебя не огорчило? — Если ты думаешь, что мне жалко для тебя какой-то палочки, то ты ошибаешься. — Это палочка сидов, — напомнила Нарцисса. — И она послушна мне. — Отвечаю на тот вопрос, который тебя действительно интересует, — проговорил Люциус. — Я знаю о чувствах Мэринеллы, и они меня устраивают. Ее интеллект, деньги, сын и связи необходимы мне для сотрудничества с континентом. На твоем месте, я бы испытал к ней сочувствие. — И не подумаю. — Я не сомневался. — Но ты ведь не лишаешь ее надежды. — Разве это имеет для тебя значение? Ты знаешь, что она не привлекает меня. Безответное чувство — довольно жалкое зрелище, но действенный инструмент, и как вино, с годами только крепче. — Северус вырвался. — Думаешь, будь жива Лилиан, он бы смог? — несколько презрительно спросил Малфой. — Проблема Дамблдора еще в том, что он оказался в той же ситуации, что и Северус, только еще хуже: Геллерт жив и периодически с ним беседует. — Разве это значимо? — проговорила Нарцисса. — Ну, я же здесь с тобой, а не в Азкабане с Руди, — усмехнулся Люциус и практически без паузы добавил. — И Беллс. — Ты держишь ее возле себя. — Я говорил ей, что никогда от тебя не уйду. — Но она все равно надеется. — Я думал, ты ей не сочувствуешь. — Не сочувствую, но… — Что «но», Нарцисса? — раздраженно перебил Люциус. — Если ты сейчас скажешь мне, что я поступаю аморально, я не знаю, что сделаю. Элла умнее даже Нотта, я без нее вел бы переговоры раза в три дольше, она знакома с Медичи, а знаешь, что такое знакомство с Медичи? Это голос в Великом ковене. Если я не войду в него следующим летом, нам всем придется жить в осадном положении следующие лет шестнадцать. Можно сразу в Нурменгард переехать, потому что у меня не останется вариантов, кроме как убить Сафаревича и Шиманских, но и в этом случае — вот ведь незадача! — мне понадобится помощь Мэринеллы, потому что вряд ли Северус станет делать для меня оружие массового уничтожения. Присутствие Мэринеллы в доме — не знак моего недоверия к тебе или особого к ней расположения, — он сбавил тон. — Но мне не к кому обратиться. Будь на свободе Беллс, я бы ни секунды не задумывался и доверился ей, несмотря на то, что она Блэк. — Вытащи Руди, — подумав, сказала Нарцисса, скрепя сердце и загнав подальше тянущее чувство тревоги, возникшее, когда она заговорила о старшем Лестрейндже. — Он тебе нужен, и ты сам это знаешь. Нотт, Мэринелла, Басти… они все не могут заменить тебе его.       Люциус, болезненно поморщившись, отвернулся, а Нарцисса, выпутавшись из одеяла, обняла его руку. — Что произошло между вами? — спросила она. — Ты даже не пытался с ним встретиться, вытащить его: только Рабастана. Это случилось перед арестом? Почему ты даже вспоминать его не хочешь? — Азкабан меняет людей, — сквозь зубы проговорил Люциус. — Кто сдержит Рудольфуса, если дать ему свободу? Мой вассал — Рабастан, Руди не давал мне клятв. Он глава рода, и ты сама говоришь, он может заменить всех, кто со мной в одном ряду. — Ты, — уверенно ответила Нарцисса. — Ты можешь его сдержать. Вы же друзья. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — прошипел Малфой. — Именно, — таким же ледяным тоном ответила ему Нарцисса, он даже отшатнулся от неожиданности. — Знаешь, почему? Потому что ты ничего не говоришь. Так почему ты не бываешь в Азкабане, Люциус? Он сказал, что не хочет, чтобы время имело точки отсчета, но ты был там, когда тебе понадобилось.       Он мог бы сказать ей правду. Признаться, что самый жуткий его страх совпадает с его жгучим… или желанием, или любопытством, Люциус не мог бы ответить и самому себе, хотел бы он Рудольфуса, как прежде, или просто ему интересно, каково это с мужчиной. Он помнил о том, что сказал ему Руди — он убьет любого, кто окажется в его постели, кроме Нарциссы, и воплотил свои слова в жизнь так отвратительно и страшно, что Малфоя до сих пор передергивало от любого воспоминания. Люциус спокойно жил и хранил верность… жене? Рудольфусу? Обоим, скорее всего. Другие женщины вызывали в нем мимолетный интерес, развитое воображение позволяло представить себе соитие и сказать себе, что терять Нарциссу ради этого не стоит. Но Рудольфус, если выйдет, может поставить его перед фактом, что отныне они живут как супруги, и он не сможет ему возразить. Даже со старшей палочкой не сможет. Когда все только начиналось, все отношения казались Люциусу игрой. Он знал, что если ему что-то перестанет нравиться, он в крайнем случае может подойти к отцу и указать пальцем на обидчика. Если бы Руди перешел грань, то есть, принудил бы к чему-нибудь самого Люциуса, что тот счел бы неприемлемым, он не побоялся бы сдать его Рольфу, то есть, подписать Рудольфусу смертный приговор — это он единственный сын лорда, а у Руди есть младший брат, из-за чего ценность его жизни не столь велика. Но теперь Абрахаса и Рольфа нет в живых, и единственному магу, который мог бы посоперничать с Рудольфусом, Люциус сам отрезал правую руку. Вытащить Рудольфуса — все равно что выпустить сатану из ада и надеяться, что тот ничего не сделает.       Ни о какой правде не может быть и речи. Нарцисса и так подозревала его в отношениях с Лестрейнджем, пусть и в шутку. Но стоит сказать ей что-то, что заставило бы ее изменить мнение. — Он хотел тебя, — ответил Люциус словно через силу. — Предложил мне обменяться женами на некоторое время. Ты знаешь, насколько он мне дорог, но некоторые вещи я не прощаю. — За одно слово… шестнадцать лет Азкабана? — несколько удивленно спросила Нарцисса, она явно не ожидала такого ответа. — За посягательство на мою жену, — Люциус поцеловал ее в волосы. — За это положена смерть, но Руди мне дорог. — Но если бы он бежал, ты бы помог ему, — Нарцисса понадеялась на то, что пронзившую ее дрожь Люциус спишет на волнение от сказанного им, но на самом деле она представила себе, что будет, если он узнает о ней и Сириусе. Мысль об измене вдруг показалась ей отвратительной, и все те мгновения блаженства, что дарил ей Сириус, вдруг опошлились, все худшее в них словно разбухло и вытеснило все оправдания, все милые моменты ласки, даже любовь Блэка к ней стала чем-то мелким и позорным, словно она ему была нужна как трофей, месть Люциусу — Сириус ведь терпеть его не мог и сейчас едва переносит. Вдруг она нужна была лишь как единственное, чем можно Люциуса уязвить? И потом она резко перестала быть нужной, ведь она уже отдалась ему, перестала быть недостижимой мечтой. — Атэхэйлн перевез бы его в Америку, — ответил Люциус и продолжил вдохновенно врать. — И его заключение продолжилось бы.       В детстве, наблюдая за Рудольфусом и Люциусом, Нарцисса тихонько вздыхала, понимая, что всегда будет для мужа на первом месте только среди женщин. Руди всегда казался интереснее, чем кто угодно другой: начитанный, когда надо обходительный и галантный, великолепный танцор, красавец и умница, рыжий, как колдовское пламя, умеющий найти общий язык хоть с министром, хоть с трехлетним, язвительный и озорной, он каким-то непостижимым образом всегда оказывался фоном для Люциуса, который солировал. Они были неразлучны, Руди явно тосковал, если рядом не было Малфоя. На Нарциссу они оба не обращали внимания, в упор ее не замечая, но с ними играли Беллатрикс и Андромеда, и то и дело раздавались крики: «Дядя Орион, сними их с крыши, пожалуйста! И не говори маме!», «Абрахас! Если это опять твой наследник…», «Рольф, Абрахас! Сигнус! Ваши дети — вы и разбирайтесь!» — и рык Рольфа Лестрейнджа на весь дом: «Рудольфус!!! Ты же старший! Какого черта?!» Когда они стали взрослее, когда она внезапно стала невестой самого Малфоя, а Белла — Рудольфуса, женихов загнали на какой-то вечер, и Орион неудачно пошутил про неразлучную парочку. Люциус и Рудольфус переглянулись, ухмыльнулись, и весь вечер Малфой просидел на подлокотнике кресла, как полагается приличной девушке с кавалером, опираясь на плечо Руди, называл его «мой милый» и давал поцеловать свою руку. Они с Беллой и Медой чуть не умерли от смеха, особенно когда в конце вечера Руди, минут десять посидев в одиночестве в уголке с пергаментом, написал целый сонет, адресованный Люциусу. Малфой, закрыв лицо отобранным у Беллы веером, утирал слезы и даже потом забрал сонет себе. Рудольфус всегда был во всех разговорах, или присутствовал, или упоминался, а Беллатрикс как-то хмыкнула, что Руди даже во сне с Малфоем разговаривает; Нарцисса первое время после свадьбы привыкала не только к тому, что надо жить в доме, где неслышно по галереям ходит Абрахас, но и к тому, что в тех же коридорах можно натолкнуться на Лестрейнджа. Их общение с Люциусом явно выходило за рамки того, что среди аристократов называли близким знакомством; Нарциссе казалось, что Сириус так дружит с Джеймсом, и она даже ревновала, пусть и говорила себе, что куда лучше, что Люциус проводит время с Руди, а не с женщинами. Неужели Люциус из нее и Рудольфуса выбрал ее?       Стало еще хуже на душе. У Люциуса были отрицательные черты, их было много: стремление к контролю, поначалу довольно болезненное для нее желание доминировать, упрямство, некоторая склочность характера, жадность и невероятная гордость по причине своего богатства, что Нарцисса считала просто ужасным. К этому прибавились психологическое давление и одержимость пророчеством, но… она всегда была для него на первом месте. Раз за разом он доказывал ей и показывал, насколько она для него значима. Когда умер Габриэль, он не отходил от нее ни на шаг, пытаясь предупредить любое ее желание; да, ей его помощь была ни к чему, но он ведь старался. Он не развелся, как делали многие, чьи жены не могли родить здоровых наследников — и не списать на то, что они оба Малфой, он тогда не знал, не был уверен, но даже не думал об этом. Больше десяти лет после рождения Драко он и не заговаривал о другом ребенке, уважая ее собственное желание. Да и сейчас, заподозрив измену, Нарцисса в глубине души понимала, что чувства могут быть только со стороны Мэринеллы. Вряд ли Рудольфус предложил Люциусу обмен, Нарцисса знала, что в кодексе Лестрейнджей измена супруги карается настолько сурово, насколько это вообще возможно — мучительная смерть, вот что ждет неверную жену; скорее всего, пожалев ее, Люциус умолчал о том, что Рудольфус захотел секс втроем или просто попросил ее себе на пару ночей, что Малфой, естественно, счел оскорблением.       Нарцисса, задумавшись, неосознанно потерлась кончиком носа о плечо Люциуса. Рядом с ним не чувствовалось той злобы, что разъедала ее изнутри. Хотелось сделать что-то для него, ради него, показав свою признательность и привязанность, только в голову ничего не приходило; Нарцисса вдруг поняла причины несколько раздражающей заботы Люциуса — у них обоих все есть, им нечего хотеть, нет способов выразить привязанность. А Люциус вдруг заговорил снова: — Я понимаю, что тебе сложно воспринимать Абеларда как нашего сына и одновременно наследника рода Гриндевальд. Наверное, тебе будет проще думать о нем, если ты поймешь, что у тебя шанс изменить саму историю. Мало кто знает теперь, что у одного из Лонгботтомов было прозвище «Свирепый», а число убитых им исчислялось десятками. За три поколения законников память о нем стерлась, и теперь Лонгботтомы — гриффиндорцы и борцы за справедливость. — С Гриндевальдом так не получится, — Нарцисса вздохнула. — Это уже имя нарицательное. — Судьба Абеларда не предопределена, — отозвался Люциус. — Конечно, с возрастом он столкнется с… завышенными ожиданиями, но только от нас зависит… — И от Геллерта. Прости, больше не перебиваю. — Геллерт отдал мне кодекс и в совершеннолетие передаст ему Рассветный замок, воспитание он полностью доверил мне, — сказал Малфой. — Возможно, после смерти Геллерта Абеларду перейдет и Нурменгард. Цисс… никто не желает видеть его новым Темным лордом, и Геллерт в первую очередь. — Я знаю, — ответила Нарцисса и повела голым плечом, когда Люциус наклонился, чтобы поцеловать ее в шею. — Люциус, сбрей щетину, колется! — Потом. Мне лень, — он потянулся. — Нам еще Гарольда с Персефоной отправлять на год заключения. Проводишь их на вокзал, возьми Блэка, Рабастан мне нужен здесь.       Нарцисса обрадовалась предлогу наконец-то выйти в люди, к тому же проводить детей на вокзал — совсем короткая прогулка, она даже не устанет. И Драко повидает перед разлукой так надолго! — Не так уж и надолго, — сказал Люциус, когда они вшестером сидели за столом: Сириус и Рабастан по дороге в римский зал орали друг на друга так, что теперь оба сидели под Силенцио, Беатрис снова была с Абелардом в своих комнатах, Уолден обходил территорию мэнора. Нарцисса заметила, что Гарри и Панси не смотрят друг на друга, как будто поссорились. Малфой продолжал. — Еще до отъезда Гарольд изволил высказать мне претензию, что никогда не бывал на море. Четыре дня на берегу для нас, и два для тех, кто не успел еще сильно устать от жизни. Атэй, я уверен, будет счастлив принять у себя правящую семью.