Гарри Поттер и Хранитель магии

      Первой, кого Гарри увидел на вокзале, была Джинни. И ее, и Рона на сей раз провожал лорд Эйвери, в доме у которого брат и сестра провели последнюю неделю августа. Помолвка не была заключена, Джинни словно не слышала сплетен и отправилась в усадьбу Розье, доставшуюся лорду Эйвери как приданое, где жили вдвоем отец и сын, в качестве сестры будущего ученика старого лорда.       Флер, когда Джинни собирала вещи, пришла в комнату и заявила, что если Джинни когда и везло в жизни, то все прошлые примеры меркнут и бледнеют перед тем, какая удача настигла ее сейчас. Эймерей Эйвери не только наследник Эйвери и Розье, пусть не самый богатый, но его высокое положение в обществе это искупает; Эймерей — близкий соратник действующего министра магии, родственник его жены, пусть и дальний, сын крестного отца Рудольфуса Лестрейнджа, главы рода Лестрейндж, который в близком родстве с Прюэттами. Иными словами, поддержка Эйвери для Прюэттов наиболее предпочтительна, раз уж так вышло, что Рабастан уже женат, а Драко Малфой помолвлен. «Он взрослый!» — пискнула Джинни, на что Флер, небрежно махнув рукой, ответила, что это как раз и плюс, потому что ни один ровесник не вынес бы ее характера и издевательств. А вот прошедший Азкабан, Визенгамот и Пожирателей смерти Эймерей вполне может справиться. К тому же он с высоты своего возраста будет снисходителен к некоторым ее ошибкам, которые все еще имеют место в ее речи и поведении, Вирджиния, сурово добавила Флер. — Ему со мной не будет интересно, — сказала Джинни. — И мне с ним. Я рядом с ним чувствую себя такой тупой, насколько это вообще возможно. — Джинни, чтобы поговорить, у него есть друзья, а у тебя — подруги, — как что-то само собой разумеющееся ответила Флер. — Ага, а это несправедливо, ты сейчас так говоришь, а сама с Уиллом… — Давай рассуждать рационально, — холодно перебила Флер. — Моя девичья фамилия Делакур, я происхожу из могущественной и богатой семьи Делакруа. Согласно данным Турнира, я лучшая ученица Шармбатона. Я вышла замуж за регента семьи Прюэтт, но что-то я не припомню твоих претензий к справедливости, когда твои родители чуть ли не в лицо мне говорили о том, что я не пара их сыну. За мной стоит моя семья и клан; здесь, в Британии вы, кажется, называете это гнездом…       Джинни бросило в жар от стыда, хотя не она так называла кланы вейл. — То, что это несправедливо, ты права, — продолжала Флер, пристально глядя на нее. — Эймерей — единственный наследник двух довольно известных родов, в то время как мы с Уиллом не рассчитывали больше, чем на последнего сына или наследника третьей очереди. Ты даже приданое сможешь получить достойное, которое в банке, а не то, что соберем мы. Это не справедливость, а огромная удача. Эймерей тебе противен? — Я его не знаю! — Ты два раза с ним встретилась, что значит «не знаю»? — недоуменно спросила вейла. — То и значит! Я не могу так определить, Флер!       В дом Розье Джинни отправилась в расстроенных чувствах; появление Рона рядом только усугубило ее нервозность. Естественно, Рон даже не подозревал о матримониальных планах на сестру и был недоволен ее присутствием, не понимая, что сам является лишь ширмой. Когда они прибыли порталом во двор старинной усадьбы, оформленной в бело-розовом стиле, что совсем не вязалось с образом сурового рода воинов, Эймерея дома не оказалось, он был в Азкабане. Джинни жадно оглядывалась: много зелени, парк со статуями, скамейками и белыми дорожками чем-то напоминает тот, что находится перед главным домом Малфой-мэнора, только меньше раз в десять. Две широкие лестницы ведут к парадному входу, но наметанный глаз Джинни приметил трещины, проросшие сквозь камни зеленые стебли, сухие листья на плитах. Дом очевидно был слишком велик для двух обитателей, хотя Джинни подсознательно ждала увидеть что-то вроде огромного мэнора; у Малфоев не появлялось ощущения, что дом наполовину заброшен, здесь же воображение сразу нарисовало запертые залы и мебель в чехлах. Лорд Эйвери сам лично проводил Джинни до выделенных ей покоев, а с Роном практически сразу, едва дав ему положить сумку, отправился на улицу, где уселся в кресло и велел своему новоявленному ученику минимум двадцать раз обежать вокруг дома. Для начала. Потому что какими именно тренировками ты занимался? Квиддичными? Как у вас ноги еще не отсохли все время сидеть на метлах. Бегом марш!       Джинни осмотрелась в покоях: они находились на втором этаже и представляли собой две комнаты — спальню и небольшую гостиную, светлую, но все равно неуютную. Джинни не хватало ярких цветов, комнаты напоминали какую-то больничную палату. Разбирать вещи пришлось самой, домовики в доме были, всего двое, но они занимались кухней и уборкой, никто не собирался выделять ей личного слугу, но она этого и не ожидала. У Уилла домовых эльфов не было вовсе, они стоили слишком дорого, особенно обученные. Вышла Джинни только к вечеру, спустилась в обеденный зал, совсем не похожий на римский зал Малфой-мэнора или столовую в доме Блэка: небольшая комната с круглым столом, что сразу нарушало традиционный британский порядок, который Джинни старательно заучивала — кто сидит по правую руку, кто по левую, очередность и так далее. Джинни подошла к стулу напротив старого лорда рядом с Роном, по другую руку от нее осталось свободное место. Подумав, что Эйм не придет, Джинни села на свой стул. — Прошу прощения, — сразу раздался негромкий голос за ее спиной, она обернулась, но высокая спинка не позволила ей увидеть вошедшего. — Думал, прибуду только ночью. — Белла? — спокойно спросил лорд. — Буря, — отозвался Эймерей, садясь за стол, кивнул Рону, подмигнул Джинни и закинул ногу на ногу, поморщился, как от слабой боли. — Ну и погода на севере! Портал сработал в середину пролива, пришлось лететь самому, что вызвало несколько нервную реакцию у авроров, — он усмехнулся, вспоминая лица стражей порядка, узнавших специфический пожирательский стиль. — Хоть бы высушиться дали, нет, надо вести допрос под дождем и непременно мокрыми, иначе им религия не позволяет…       За ужином Рон с удивлением узнал о том, что его обучение не закончится вхождением в корпус Стражей, как он думал прежде, скорее, это лишь будет промежуточным этапом на пути воина. Школьный аттестат лорда Эйвери не интересовал совершенно, но он все равно нужен для того, чтобы иметь перспективу стать офицером; теоретически, любой из Стражей в конце концов может их возглавить, мобильность в гвардии довольно высока, другой вопрос, что соревноваться придется с теми, кто вышел из воинских династий, то есть тренировался с детства и боевое искусство впитал с молоком матери. — То есть шансов нет, — мрачно сказал Рон. — Почему же, — пожал плечами лорд. — Будешь рыдать по ночам, проклинать меня, может быть, полежишь немного в Мунго, но хуже них ты не будешь.       Сказано это было просто и доброжелательно; Джинни уставилась в тарелку — манера лорда Эйвери неуловимо напомнила ей Макгонагалл: та точно так же говорила, и чем спокойнее тон, тем хуже неприятности ждали учеников.       С ней самой за ужином никто не говорил. Помалкивал и Эйм. Джинни почему-то обратила внимание на то, что у него синеватые ногти, словно он замерз, и немного подрагивают руки, хотя раньше она этого не замечала. Она поскорее отвела взгляд, чтобы он не понял, на что именно она смотрит. Джинни не сомневалась, что совсем скоро начнется идиотский период, когда Эйм будет изображать влюбленность, она — смущение, и оба потом будут вспоминать это время как ужасный позор и полное отсутствие самоуважения. Но что поделать, традиции. Слова Флер были ужасно правильными, невыносимыми в своей правоте: Эймерей Эйвери не просто лучший кандидат, он — ее шанс на приданое Прюэттов и такое подспорье для Уилла, что тот выдаст ее замуж за него при первом же намеке, даже если придется наложить Империус. Точнее, это сделает Флер: не стоит обольщаться и питать глупые надежды, что именно Уилл — глава семьи. Вейлам свойственен матриархат, те, кто связываются с людьми, изображают покорных жен, но на деле решают все самолично.       После ужина Эймерей, как и положено в глупых романах, предложил ей небольшую прогулку. Кажется, начались ухаживания, кисло подумала Джинни. Сейчас будет: о, я встретил вас, и все былое, и жизнь моя разделилась на до и после… Скучно. Ску-у-учно. Тем неожиданнее был момент, когда они вышли за порог, Эйм взмахнул палочкой, и мантия на Джинни превратилась в летнее пальто, а Эймерей, взяв ее за руку, аппарировал в какой-то проулок. — Где мы? — спросила Джинни, выглянув на улицу, ярко освещенную и заполненную людьми. Было шумно, пахло странно — столицей. — Усадьба стоит далековато от цивилизации, — сказал Эйм с усмешкой, пряча палочку в рукав. — Не потеряйся. Лондон — большой город, и Финсбери я не особенно хорошо знаю. — Мы в Лондоне?! — даже поняв это заранее, Джинни все равно удивилась. — Да, на севере, — Эймерей подал ей руку. — Слышала когда-нибудь гранж, панк? Игги Поп — что-нибудь говорят тебе эти слова? — Нет… это инструмент музыкальный? — растерянно спросила Джинни, оглядываясь. Они шли по направлению к парку, куда направлялось множество людей, громких, возбужденно переговаривающихся; одежда на них была странная. — Жанр, — коротко ответил Эйм. — Не понравится — скажешь, тогда уйдем.       Концерт произвел на Джинни глубочайшее впечатление. Для начала, она никогда раньше не бывала при таком скоплении народа — казалось, магов во всем мире меньше, чем собралось здесь, ей было страшно, и она вцеплялась в Эймерея, пока тот не поставил ее перед собой и не обнял за плечи, сцепив руки у нее под подбородком, чтобы ее не толкали. Во-вторых, было так громко, и все вокруг пели, и все эти звуки странно подействовали на нее: Джинни казалось, что ее сердце начинает биться в ритме песни. Ей стало одновременно жутко и весело. — Не думала, что ты такое слушаешь, — сказала Джинни, когда Эйм, радуясь, что Игги на сей раз был поразительно спокоен на сцене, после концерта повел ее долгим путем до проулка, откуда можно аппарировать. — Вообще не знала, что такое есть. — У нас был хороший учитель по магловедению, — отозвался Эйвери, но говорить о любимой его присказке не стал. Вряд ли Джинни оценила бы фразу: «Врага надо знать в лицо!», с которой начинался каждый урок. — Мы ведь слушаем музыку других народов, почему бы не послушать магловскую? — И часто ты ходишь на такие… мероприятия? — осторожно продолжила расспрашивать Джинни, пытаясь представить себе, какой будет совместная жизнь; Флер сказала, что сватовство Эймерея — уже решенный вопрос, а Флер в этом вопросе можно доверять. — Не особенно, — отозвался Эйм, посмотрев на нее искоса. Джинни только сейчас заметила, что на него наложены чары иллюзии, настолько искусные, что она догадалась о них только потому, что часто имела дело с Флер, которая ее эти чары учила накладывать. Интересно, что он прячет: шрам? Лысину? Джинни подумала про прыщи и усмехнулась про себя. — Заметила? — тихо спросил Эйм, и Джинни мгновенно покраснела. Вот как он догадался? Она кивнула, не смотря на него. — Ну, любуйся, — улыбнулся он и провел пальцами по лицу, словно снимая невидимую пленку.       Он оказался куда более бледным, чем казалось под чарами, лицо казалось сероватым, настолько у него была белая кожа, прядь, упавшая на лоб, оказалась тоже серой — седой, что некрасиво выделилось среди золотисто-русых волос. Эйм показался старше, лицо, до того довольно смазливое, было куда более похожим на лицо его отца, чем казалось на первый взгляд. Та же острая линия скул, нависшие веки, длинноватый рот. Как ни странно, так Джинни понравилось больше. — Зачем ты носишь эту маску? — спросила она. — Ходи так!       Брови Эйма взлетели вверх: он не смог не показать своего удивления. — Как вам угодно, моя госпожа, — наконец нашелся он с ответом, одновременно польстив Джинни и поддразнив ее за приказной тон. — Зачем снял иллюзию? — когда они вернулись, Эйм зашел к отцу пожелать спокойной ночи, и тот удивился, увидев его настоящий облик. — Хочешь, чтобы девочка еще сильнее тебя боялась? — Леди Прюэтт приказала мне ходить так, — невозмутимо отозвался Эймерей, садясь в кресло. Он устал; отец следил за ним внимательным взглядом. — Подсознательное желание женщины уничтожить конкуренцию, сделав меня не представляющим потенциальный интерес для других особей женского пола. Порадуйся за меня лучше, у меня есть шанс, — он невесело рассмеялся. — Ревность — первый шаг на пути к сердцу женщины. — Твои глупости с ее непременным согласием — пустая трата времени и сил, — заявил старый лорд. — Стерпится — слюбится. Мог бы уже обручиться. А так поедет она в школу без твоего кольца — сам ведь знаешь, что творится в спальнях, тем более это Гриффиндор! И не забывай, из какой она семьи: Миллисент могла выйти хоть за Носферату, хоть за Малфоя, хоть за Тома, нас всех чуть инфаркт не положил, когда она выдала. — Я не буду жениться на девушке, которая не хочет меня, — спокойно проговорил Эйм, призвав себе книгу. — Количество дней моей жизни от меня не зависит, но зависит качество. Тратить свою и без того короткую жизнь на насилие и скучную жизнь с затюканной идиоткой я не собираюсь. Достаточно того, что я уступил тебе с формой брака. — Ты позволишь своей вдове заключить второй брак! — возмутился лорд, но не слишком громко: то, что Эймерей пошел ему навстречу и согласился заключить неравный брак с золотыми и серебряными кольцами, и так считалось им серьезной победой. В какой-то момент Эйм с поразительной ясностью понял, что он — единственный наследник, потому с ним ничего не могут сделать: ни убить, ни поразить в правах, и принялся диктовать свою волю спокойно и непоколебимо. Когда отец поставил его перед необходимостью жениться, Эйм сказал «нет», и небо не рухнуло на землю. Точно также он ответил на приказ изучать военное искусство. Эймерей был неконфликтным, но упрямым, с отцом ссориться не желал, назло ему ничего не делал, но и заставить его было невозможно.       Джинни Прюэтт понравилась ему самому, потому он и сказал отцу, что был бы не против заключить с ней брак. Лорд Эйвери настоял на древнем обряде, Эймерей — на том, что без согласия и желания самой Джинни ничего не произойдет. Говорить Джинни заранее о скоротечности своей жизни Эйм не хотел, на этом они с отцом сошлись во мнениях, но он считал, что у его жены, а потом и вдовы должен быть шанс после его смерти и соблюдения траура выйти замуж снова; конечно, с условиями — его дети должны воспитываться как Эйвери и Розье, знать, кто их отец, не считать своим отцом отчима, также сам лорд Эйвери, который лет на сто переживет своего сына, будет принимать значимое участие в их воспитании. — Да, позволю, — сказал Эймерей. — Мы это уже обсуждали. — Где были? — уже нейтрально сказал лорд. — Я уже думал Поисковые применять, когда полночь пробила. — Сводил ее на концерт, — пожал плечами Эйм. — Вроде понравилось, хоть компания у меня появится. — Она тебе не подружка, а жена, — напомнил лорд. — Твои развлечения не должны ее касаться. Хочешь, чтобы жена от тебя ни на шаг не отходила? — Именно, — ядовито улыбнулся Эймерей. — Мне потому и хотелось бы знать, с каким человеком я оставлю своих детей.       У лорда Эйвери дернулась щека, но он ничего не сказал: Эймерей имел право на такие слова. Из-за него, из-за его беспечности и отсутствия интереса он проживет лишь треть от отведенных магу лет.       Всю неделю, пока Рон проникался идеей о том, на что же он подписался, потянувшись за теми, кто определился со своим будущим, Джинни наслаждалась презентацией того, чем будет ее семейная жизнь. Эйм был не особенно похож на первое впечатление, которое произвел на нее: всезнающего довольно меланхоличного юриста, чистокровного чуть не в худшем смысле, чем Малфои, друга министра магии. На деле Эйм девяносто процентов времени валялся на заднем дворе в гамаке в спортивном костюме с книжкой или пачкой писем и, заложив руку за голову, надиктовывал перу Монтегю пространные ответы. Джинни, послушав, поняла, что не может даже догадаться, о чем идет речь: зубодробительная юридическая лексика и предложения на сотню слов совсем запутали ее. Он не накладывал больше на себя иллюзию, и Джинни замечала все больше странностей: Эймерей пил столько зелий, словно болел как минимум пневмонией, в шкафчике у ванной комнаты — Джинни из любопытства туда заглянула — она заметила множество косметических мазей и зелий. Сложно представить себе, что этим всем пользуется старый лорд, Джинни подумала было, что это осталось от матери Эйма, но потом решила, что вряд ли. Она попыталась сказать себе, убедить себя, что в этом нет ничего особенного: над Малфоем, что старшим, что младшим, часто посмеиваются, что они на косметику тратят куда больше Нарциссы; почему Эйм не может страдать от комплексов и лечить их таким образом? Потом Джинни пришло в голову, что Азкабан, даже кратковременное пребывание в нем так влияет, что потом всю жизнь приходится маяться с внешностью. Эйм ведь сидел в Азкабане, пусть меньше всех — он вышел даже раньше Люциуса — но все равно, ему было совсем мало лет, когда он попал туда.       Отношения у них сложились не то чтобы дружеские, Джинни все равно остро чувствовала разницу в возрасте и мировоззрении, но вполне приятельские. И конечно, Джинни безумно льстило внимание с его стороны. Эйм не демонстрировал его навязчиво, но стоило ей появиться в поле зрения, как он тотчас откладывал все свои дела. Еще он вообще не перебивал и, что Джинни импонировало сильнее всего, говорил негромко, что резко контрастировало с ее собственной семьей. Уилл часто повышал голос, Флер, даже если разговаривала тихо, все равно получалось неприятно — голос у нее был пронзительный. Эймерей говорил так, что вне зависимости от того, что именно он говорил, получалось все равно ласково. Больше в Лондон он ее не приглашал, но зато пустил в свою гостиную, где стоял проигрыватель, и показал, где лежат пластинки, добавив, что она может приходить и слушать музыку когда захочет, даже если его нет дома или он на улице; спрашивать позволения не обязательно.       День отъезда наступил внезапно, Джинни совсем не была к нему готова. Рон, похудевший и уставший до того, что даже молчал, на Джинни не обратил никакого внимания, когда та спросила у Эйма, пойдет ли он ее проводить. — Вы гости моего отца, — совсем тихо напомнил Эймерей, непонятно взглянув в сторону своего отца, потом добавил. — Если хочешь, можем увидеться в Хогсмиде.       Джинни искала взглядом на вокзале или Гермиону, или Панси, даже лучше бы вторую: кто бы мог подумать, что она будет обсуждать свою личную жизнь со слизеринской стервой! Но кто, кроме Паркинсон, сможет дать дельный совет? Не Луна же.       Гарри, Панси, Нарциссу и Сириуса она заметила почти сразу. Леди Малфой снова облачилась в привычное ей узкое платье; Блэк вел ее под руку — видимо, она еще чувствует слабость после рождения сына. О том, что министр в третий раз стал отцом, уже было известно, об этом уже отговорили, как и о том, что Малфой-мэнор был заперт, а сам глава семьи отправился с сыновьями аж на континент: говорят, это блэковские традиции, пока леди сама не позовет мужа назад, тот не появится в доме. Гарри и Панси шли плечом к плечу, они теперь были одного роста — Панси немного подросла и надела каблуки снова, и Джинни удивилась тому, насколько же они похожи. Случайно или нет, но они оба надели черно-синюю одежду. Но друг на друга они не смотрели, и вид у Гарри был несколько нервозный. — Панс! — крикнула Джинни и присела перед Нарциссой и Сириусом, схватила Панси за руку и оттащила в сторону. — Панси, мне надо с тобой поговорить. Когда ты можешь?       Флер приучила ее всегда сначала спрашивать, прежде чем начинать разговор, и теперь ее раздражало саму, когда кто-то просто так начинал беседу, как будто никто не предполагал, что у нее могут быть свои дела. — Найди меня в поезде, — проговорила Панси. Она отвлеклась всего на мгновение, а Гарри уже и след простыл.       Нарцисса увидела Мэринеллу сразу и с досадой сама себе призналась, что искала взглядом именно ее. Итальянка не изменила своим привычкам — траурное платье и мантия, густая вуаль. Она заметила ее и неожиданно подошла. Сириус вцепился в Нарциссу так, что на них даже обернулись, но та отстранила его и остановилась перед Забини, чуть сузив презрительно голубые глаза. — Как ты, Нарцисса? — спокойно и участливо проговорила Мэринелла, словно между ними ничего не произошло. — Прекрасно, я признательна тебе за беспокойство, — улыбнулась Нарцисса. — А как твое здоровье?       Сириус закатил глаза, дернул Нарциссу за рукав, но та отмахнулась. — Все хорошо, — Забини сделала небольшую паузу и спросила проникновенно. — Ты не будешь против, если я побеседую с твоим мужем? О Медичи и обмене верительными грамотами с представителем Италии. Это политика, ничего… личного, тебе не стоит переживать. Если тебе угодно, я подробнее расскажу тебе о том, что станет предметом нашего с ним разговора, понятным тебе языком.       Это было явным издевательством. Сириус опасливо посмотрел на Нарциссу, явно ожидая второго раунда; но тут люди — а если Нарцисса все же не сдержится? Они с Рабастаном до сих пор поеживались, когда вспоминали, во что превратился дуэльный зал Малфой-мэнора, выдерживавший бои Волдеморта против лорда Лестрейнджа и Беллатрикс против Рудольфуса. Мэринелла открыто провоцировала, говоря Нарциссе, что то, что она обсуждает с Люциусом, не ее ума дело.       Вопреки опасениям Сириуса, Нарцисса слабо улыбнулась: — Я не переживаю из-за пустого, — проговорила она и перевела взгляд на подошедшего Блейза. — Здравствуй, дорогой. Ты не видел Драко? — Они с Тео опаздывают, — поклонившись Нарциссе, ответил Блейз. Он, как и Драко, эту ночь гостил у Ноттов; о том, что творилось в Малфой-мэноре, он не имел ни малейшего представления. — Вот и он.       Драко подскочил к матери, хлестнув по воздуху отросшим до середины спины хвостом, и Мэринелле на миг почудилось, будто это лорд Абрахас вернулся с того света: черная одежда только усилила впечатление. Драко с самого совершеннолетия носил исключительно такой крой, который предпочитал его дед, даже достал из сундука его любимый камзол из трех слоев ткани, поначалу жесткий и холодный, как доспех, но обретающий гибкость второй кожи, если проходить в нем дольше получаса. Он пришелся Драко почти впору, наследник был всего на дюйм ниже Абрахаса. Люциус определял, насколько выросли дети, сравнивая их с Нарциссой; теперь они были бы с ним практически одного роста. К двадцати годам Люциус отца перерос, пусть и ненамного, Драко в семнадцать был совершенно неотличим от Абрахаса, когда тот был в том же возрасте. Мэринелла Абрахаса знала довольно хорошо и придерживалась мнения, что из четырех лордов, что вершили судьбы в черной гостиной Малфой-мэнора, именно Абрахас был самым значимым.       Драко быстро взглянул на мадам Забини и словно случайно переступил так, чтобы Нарциссу немного отвести от них, оставив Сириуса продолжать светскую беседу. Нарцисса обняла его и уткнулась носом ему в плечо, как обнимала раньше Люциуса, когда ей было грустно, как успокаивалась в объятиях Абрахаса, когда Люциус сидел в тюрьме. Абрахас прижимал ее к себе и обещал, что совсем скоро все наладится, касаясь щекой ее волос, гладил по голове, а потом заглядывал в лицо. «Вытри слезы. У меня сердце разрывается, когда ты плачешь».       Драко вдруг тем же жестом взял ее лицо в ладони и заглянул в глаза: «Что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась?» — шепотом спросил он. — Ничего, — немного растерянно ответила Нарцисса, вдруг со всей полнотой понимая слова Люциуса, когда тот сказал, что с совершеннолетием в его доме появилось еще двое мужчин. Драко перестал быть ребенком, и теперь он спрашивал ее, как он может помочь, как он может решить ее проблемы. Вылитый Абрахас, даже губы поджимает, как он. — Вы помирились? — Мы не ссорились. — Я не сказал, с кем ты должна была помириться, — заметил Драко. — А я ни с кем не ссорилась, — парировала Нарцисса и подняла глаза. — Если хочешь, я останусь и поеду в школу позже, — неожиданно сказал Драко. — Не стоит, — Нарцисса задумчиво посмотрела на его камзол, который внушал ей неясное чувство… даже не тревоги, не беспокойства, а какой-то неясности, словно она должна была помнить что-то, связанное с этой одеждой. В мозгу мелькнула картина, как пальцы Абрахаса, белые и тонкие, щелкают серебристой застежкой у горла. Может, в мэноре было жарко, и Абрахас расстегнул воротник? Нет, он всегда мерз и потому прятался от воздуха и света… — Это Абрахаса? — Да, — кивнул Драко, огляделся. — Где Поттер? — Мне кажется, ушел искать тебя, — Нарцисса снова обняла его, понимая, насколько же она скучала именно по нему. Проводя время с Абелардом, она еще сильнее тосковала по Драко; она с ужасом подумала о том, что через год он уедет, и Гарри тоже уедет, они оставят ее один на один с Абелардом. — Ты точно не хочешь, чтобы я остался? — еще раз спросил Драко. Нарцисса покачала головой. Она рассказала ему, что Люциус собирается в бархатный сезон на море во Францию, и на два дня приглашены они с Гарри и Панси, разумеется. Тори, если захочешь, позовешь сам. Когда Драко отошел от нее, Нарцисса заметила, что возле нее остался только Сириус. — Что она тебе сделала? — спросил он, искоса поглядывая на нее и ведя подбородком вслед Мэринелле. — Ты хуже Беллс. Люциус все равно от тебя уйти не может.       Они посмотрели друг на друга и одинаково улыбнулись. Шутки про неспособность Люциуса ходить в мэноре звучали, но чаще всего их автором был сам Люциус, Рабастан мог ляпнуть, не задумываясь, Гарри пристыженно молчал. — Мне не нравится, когда люди забывают свое место, — отозвалась Нарцисса, продолжая улыбаться. О, как она ненавидела его в этот момент! И себя, за то что отдалась ему. — Будь то женщина, продающая свое тело и время, или мужчина, принадлежащий к семье на правах бастарда, — она немного наклонила голову. — По сравнению с тобой, Люциус живет полноценной жизнью, несмотря ни на что. У него есть дело, которым он увлечен, это политика, трое сыновей, золотые горы и уважение всего мира. Прежде чем захочешь посмеяться над ним, вспомни, что он — супруг последней леди Блэк, — голос ее дрогнул, потому что если принять тот факт, что Абрахас был ее отцом, то у нее нет никакого права называться этим титулом. — Ему принадлежу я, что делает его регентом лорда рода Блэк при его возрождении. Ты на свободе и при правах исключительно милостью и волей моего мужа, и я требую, чтобы ты был благодарен и почтителен. — Если у тебя плохой день, нечего срывать на мне свою злобу, — сказал Сириус. — Если у тебя не удалась жизнь, нечего пытаться вернуть себе самообладание, оскорбляя Люциуса, — отрезала Нарцисса. — Откуда такая ненависть? — спросил Блэк. Поезд давно отошел от станции, и они стояли вдвоем на пустой платформе. — Что я сделал тебе?       Сказал — и осекся. Джеймс когда-то говорил ему, что нет существа страшнее, чем разлюбившая женщина. Он знал, как выглядело со стороны то, что он прекратил их связь: как будто он всего лишь хотел затащить ее в постель; то, что она только что сказала, продемонстрировало, что Нарцисса видит все еще хуже — как будто он сделал это из мести Люциусу, чтобы как-то его уесть, унизить. — В моих мыслях была только ты, — сказал он без надежды, что ему поверят. — Я не думал о нем. Ты для меня Блэк, всегда Блэк. — Я Малфой, Сириус, — холодно проговорила Нарцисса. — Тебе стоит привыкнуть к этой мысли. — Нет. Не верю. Не для меня. — Я мать наследника рода Гриндевальд, — продолжила она. — Я согласилась на это, и мой сын будет носить фамилию кровника семьи Блэк. Тебе нужны другие доводы? — Я думал, ты отказалась от кровной мести, когда согласилась выйти за него, а ты, оказывается, отказалась от того, кем являешься, — Сириус болезненно поморщился. — Тебя не определяет твой муж. — Меня определяет мой выбор, — отозвалась Нарцисса едва слышно. — Сначала Люциус, потом согласие на Абеларда, то, что я позволила ему на столько лет лишить тебя дееспособности… ты не знал? — Нет… Нарси, я должен сказать, — наконец решился Блэк; ему было плевать, что Нарцисса не возражала против того, что Малфой на несколько лет запер его в доме. — Я не хотел, я… это только чтобы он не узнал, потому что лучше ты будешь с ним и счастлива, чем со мной и постоянно бояться и сожалеть.       Он был уверен, что это бесполезно. Нарцисса, как и должна, скажет, что не понимает, о чем он говорит, и его слова ничего не изменят, но она вдруг повернулась к нему всем телом и, внимательно смерив взглядом, произнесла: — Когда будешь думать о том, что поступил благородно, вспомни, что точно так же, как Люциус, которого ты презираешь, ты ни о чем не спросил меня. Ваше отличие в том, что Люциус понял, что сделал неправильно, и просил у меня прощения, а ты мнишь себя героем и считаешь, будто собственный дискомфорт тебя извиняет, — она смерила его презрительным взглядом. — Как всегда, Сириус. Так было, когда ты забыл о Гарри и сел в Азкабан. Так ты поступил со мной. Завидное постоянство, — она отвернулась и шагнула мимо него к выходу с платформы, но он поймал ее за руку, дернул к себе и обнял. — Что бы изменилось, если б я сказал тебе? — ей в губы прошептал он, не решаясь поцеловать, хотя вокруг них не было ни души. Нарцисса смотрела мимо его глаз и вдруг усмехнулась: — Ты никогда не узнаешь, — сказала она, вдруг понимая интерес, с которым Абрахас жадно следил за эмоциями других людей. Это так захватывающе! Отчаяние в мгновение делает лицо Сириуса старше, как-то острее, глаза гаснут, словно он смертельно устал. Нарцисса прислушалась к себе — нет, ни капли сочувствия. Испугалась, не потеряла ли она вообще способность сопереживать, подумала о Гарри, который, видимо, поссорился с Панси, о Драко — нет, она беспокоилась о них, сердце живо отозвалось на одно воспоминание о детях. Снова Сириус — нет, ей все равно, все равно! Как будто огонь, горевший к нему в ее душе, выжег все дотла, включая воздух, и убил сам себя, и ничего не осталось на месте его, и ветер раздул следы и пепел, хранивший тепло. Нарцисса развернулась в его руках и, не выпуская его ладони, вышла с платформы. Они добрались до будки, откуда позволено аппарировать, и переместились к воротам Малфой-мэнора.