Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри лежал на сиденье в купе, лениво наблюдая за тем, как Драко и вернувшийся Нотт играют в детскую забаву: между ними в воздухе висела написанная светящимися буквами фраза, и они пытались составить как можно больше слов из этих букв.       До того, как Теодор вернулся, они с Драко так и простояли в обнимку, и Малфой, с неожиданной силой прижав его к себе, успокаивал его, как его самого когда-то успокаивал Люциус. Нарцисса никогда не унимала скандалов в доме, потому что Драко в запале мог наговорить такого, что услышав это лишь раз, Люциус железной волей запретил ей пытаться что-то объяснить ему, когда он в состоянии истерики. Время бесконтрольного гнева у Драко закончилось лет в семь, но он все равно помнил, как сидел в кресле рядом с отцом, завернутый все в ту же пресловутую тяжеленную шкуру, и Люциус, прижав его к своему боку, негромко говорил такие правильные, пусть и простые слова: то, что ты сказал, как себя повел, не определяет тебя как человека. Ты лишь показал мне, что тебе плохо. Я услышал, понял, и я здесь, рядом. Даже если я не могу исправить что-то, сделать так, чтобы ты почувствовал себя лучше, я все равно здесь. После вопроса Гарри о Рудольфусе, на который Драко не ответил, Гарри снова опустил голову, ныряя в тоску и вину, и Малфой просто обнял его и замер так, повторив своего отца, и с удивлением понял, что Поттер начинает успокаиваться в его руках, словно одно его присутствие было лекарством. А с ним самим разве не то же самое было? Когда у него сердце заходилось в бешеном сердцебиении, еще до того, как боль стала ежедневной рутиной, он словно чувствовал нутром присутствие Гарри, и когда тот прижимал ладонь к его боку, практически мгновенно приходил в себя.       Гарри, переварив чувство холодной тупой боли внутри, прижался губами к его шее над охватывающей горло цепочкой «спасения души», немного приподнял подбородок, наслаждаясь ощущением и холодным, неживым запахом духов; почему-то на Драко любой аромат походил на странный химически-сладкий запах, которым Люциус перебивал в машине запах кожи от сидений. Это окончательно привело его в чувство, и он смог отлепиться от Драко и сесть; вовремя — почти сразу вошел Теодор, словно почувствовал. — Это не арабский, — наконец сказал Гарри, когда разноцветные слова заполнили пространство. — Хотя буквы… — Это османский, — перебил Драко. — Господин Нотт считает невероятно остроумным переходить на него, когда хочет сказать что-то, чтобы мы не поняли. — И вы решили учить османский по детской игре? — фыркнул Гарри. — Это легко, — пожал плечами Теодор. — Детей учат ненавязчиво и без стресса, и нас не затошнит от османского через две недели. Как от латыни, — он поморщился. — Ты тоже не любишь латынь? — спросил Поттер, подкладывая руку под голову. — Я вообще не люблю иностранные языки, — отозвался Нотт. — Я забываю быстро. Каждый раз, когда приезжаю домой, первые два дня и слова сказать не могу; как собака, все понимаю, а отвечаю по-английски. — Не знал, что собаки говорят по-английски, — заметил Драко. — Ты же понял, — прищурился Теодор. — Но это не я тут собираюсь стать писателем, — пожал плечами Малфой. — Редактора не забудь завести. — Тебя приглашу, — Теодор закинул голову назад и принялся собирать непослушные волосы в хвост. — Буду платить тебе едой. Гарольд, представляешь, этот проглот сожрал все мои недельные запасы за одну ночь! — Он всегда ест по ночам, — отозвался Гарри. — Я из-за него теперь тоже. — Могу себе позволить, — фыркнул Драко и немедленно наябедничал: — А Тео хранит в своей комнате кучу еды, чтобы не ходить на ужин, потому что ленится пройти два пролета. — Было бы у тебя хотя бы двое братьев… а. Ну да. Было бы у тебя хотя бы двое младших… — Драко издевательски вздернул бровь, глядя на Нотта. — Да черт! Было бы у тебя несколько младших братьев-близнецов, ты бы тоже на ужин не ходил! — Теодор наконец-то справился с волосами и с облегчением опустил руки. — Я в Хогвартс езжу отдыхать, потому что постоянно же: «Теодор, сделай то, Теодор, сделай это, почитай им, уложи их, погуляй с ними, восстанови то, что они разбили, выбери им учителя, ой, почему ты постоянно лежишь в любую свободную минуту?» Действительно, почему?! — Тогда зачем тебе османский? — спросил Гарри. — Раз тебе и так некогда отдохнуть.       Драко посмотрел на Гарри таким взглядом, что тот мгновенно понял, кто именно уговорил Теодора заниматься неприятным для него делом. Еще и обставил наверняка так, что инициатором выступил сам Нотт. — Где Панси? — вдруг спросил Теодор. — Наверняка с Грейнджер, — поморщился Драко. — Лорд Поттер же изволил распорядиться усадить ее на место лучшего друга, и теперь несчастная Панс вынуждена общаться. — Им наверняка найдется о чем поговорить, — с закрытыми глазами ответил Гарри, ловя себя на том, что ему несколько неприятно то, что Панси общается с его друзьями исключительно из-за него. Он думал, что просто стал для них поводом для знакомства, но сейчас вдруг понял, что Панси никогда в жизни не выразит своего истинного отношения и будет дружить, потому что из этого складываются нормальные отношения внутри семьи. Все как положено. В принципе, так и надо, и лучше подружиться, но ему все равно было некомфортно из-за этой искусственности. Будет ли вообще в его жизни что-то настоящее? Узнает ли он, будет ли уверен, что это что-то действительно искреннее? Пока что свет снова сходился на Драко — тот не скрывал одного: он эгоистично желал видеть его возле себя. Всегда. Любовь это или нет, Гарри не знал, но чувство нужности его не покидало рядом с Малфоем.       Панси он тоже нужен? Он или его фамилия? Он или его статус, его деньги? Об этом ему никто не скажет. Но Панси старалась, и он не мог этого не учитывать. Даже то, что произошло между ними ночью — он обдумал это сейчас, лежа на сиденье экспресса — могло быть следствием того, что Панси сама не понимала, чего ему нужно. Может, она подумала, что ему этого не хватает? Или это был искренний порыв, и его просто любят, а он и не замечает этого, вдруг она просто хотела сделать ему приятно, а он… тогда он повел себя настолько как свинья, что закидоны Драко меркнут и бледнеют перед его собственными.       Надо что-то делать, только вот что? — Поттер, я вижу на твоем лице выражение сложнейшей, я бы сказал, предельной работы мозга, — заметил Драко, мельком взглядывая на него. — Ты пытаешься сложить семь и четыре? Одиннадцать, не благодари.       Если она так старается, может, и ему так надо? Гарри отмахнулся от Малфоя и отвернулся, уставившись на мягкую спинку сиденья. Поначалу же все получалось, но… у них свадьба зимой. Четыре месяца осталось, а он все еще ведет себя так, словно только вчера помолвку заключили. Наверняка его поведение показалось Панси странным, неизвестно теперь, что она про него думает. Хотя почему, вполне известно: что он закомплексованный и ведет себя как малолетка. Молодец, лорд Поттер, чудесная характеристика.       А как себя вести? Это с Драко можно не бояться сделать что-то не так в постели, потому что Гарри, во-первых, знал наверняка, что тот сам стесняется, и приручал его довольно долго, а во-вторых, потому что… потому что он настолько его хотел, что ему было наплевать на собственную неловкость, на то, что он может показаться ему смешным. У Драко были свои странности — он не переносил влаги, не мог расслабиться, если знал, что на него смотрят; доходило до того, что Гарри приходилось отворачиваться и смотреть в стену, лишь боковым зрением замечая, как Драко отзывается на его движения. Малфой совершенно не стеснялся ставить перед ним условия, озвучивая, что и как он хочет: одеяло, если смазка будет хоть где-нибудь еще, кроме того места, где ей быть положено, то я встану и уйду, и не смотри на меня. Вымывшись и вытеревшись досуха, Драко приходил в благодушное расположение духа и мог еще пару часов проваляться с Гарри в обнимку, целуясь и ласкаясь, словно они только собирались переспать, а не отдыхали после. Гарри знал, что с ним его ждет, привык. То, что между ними теперь, исключало секс. Драко раздевал теперь его душу, спрашивая о том, что он чувствует в том или ином случае, рассуждал, рассказывал и лишь иногда, словно забыв, к чему это привело в прошлый раз, стремился к близости, но лишь романтической, как та, что была между ними на четвертом курсе. С Панси все было по-другому. Гарри не знал ее и не доверял ей, но понимал, что их отношения не могут, не должны оставаться на том уровне, на котором они сейчас. Они обязаны развиваться, и свадьба переведет их на качественно новый уровень.       Гарри пытался представить себе совершенно нереальную ситуацию: а вот если бы они с Драко остались вместе, если бы так получилось, что у них не стало бы обязательств ни перед кем, если бы так вышло, что они оказались вдвоем в совершенно другом мире, таком же, как этот, но без обязательств и Люциуса (чтобы с ним все было хорошо, просто он бы не знал), то как бы развивались их с Драко отношения? Просто… куда уж дальше их развивать?       И понял, что у него не возникло бы и сомнений или вопросов, настолько это было бы естественно и легко. Они жили бы вместе, и Драко, как сейчас, расспрашивал бы его о том, какие у него ассоциации, какие чувства вызывает в нем то или иное событие, тот или иной предмет. Они занимались бы совершенно разными областями знания и деятельности, но Гарри всегда было интересно послушать, как какой-нибудь банкир подмял под себя всю политику какой-то страны, а Драко с удовольствием листал рисунки с эскизами идей Гарри. Что было бы потом? Они бы учили друг друга. В Гарри не было неприятия перед ним, он не чувствовал себя глупо, когда Драко что-то ему объяснял, пусть и в тысячный раз, даже когда Малфой называл его тупым, так его любил, а Драко ловил на лету и оборачивал себе на пользу любую информацию. А Панси… они бы даже не общались, если б не помолвка.       Но Драко говорил ему, что она не скучная, что будет хорошей женой. Гарри лишь раз попытался разглядеть в ней человека, когда они прятали сокровища, но потом словно забыл о своем намерении. Она была персонажем в его жизни, не личностью, и сам Гарри признавал, что это по отношению к ней несправедливо; Паркинсон не виновата, что Драко родился парнем.       А будь он девушкой, Люциус отдал бы его за Гарри замуж? Может быть и да. А сам бы он в него влюбился, будь он девушкой? Гарри попытался представить себе его другого пола и пришел в ужас, но признал, что да, все равно бы влюбился. Никуда бы не делся от него, не спасся. Ему нравилось его тело, тонкие руки, словно прозрачная кожа, сквозь которую, казалось, можно разглядеть внутренние органы и магические потоки, но все равно внешние черты оставались для Гарри на втором месте; первое, что Гарри притягивало, это появляющееся рядом с ним неповторимое чувство нужности. Он не лишний, не отдельный, он нужен, он необходим; Драко оборачивался на него, ловил его руку, иногда говорил, что искал его или ждал, непонятно, нарочно или просто озвучивал свои мысли, и это примагничивало Гарри к нему так, что он просто не мог оторваться. Если опираться только на внешность, то в Драко его привлекала… схожесть с Нарциссой, Гарри уже отпереживался на эту тему и успокоился, признав себя извращенцем. Хорошо, что все воспринимают его продемонстрированную в детстве влюбленность с юмором. Эротические сны с ее участием его уже практически не беспокоили, да и факт появления Абрахаса и понимания, что Драко изо всех сил повторяет именно его, немного отрезвил.       Драко сказал, что после заключения брака они станут одним человеком с Панси. Христианская точка зрения, Гарри не был религиозен, но Драко настолько часто цитировал Библию, что он бы теперь, наслушавшись его, мог на равных вступить в полемику с каким-нибудь священником. Драко часто руководствовался библейскими советами, и в этот раз Гарри это помогло. Люди не могут сказать, что они любят какую-то часть своего тела, ведь так? Если они с Панси станут чем-то единым, ему не придется лгать самому себе. Но ведь тогда и относиться к ней надо, как к себе самому, даже лучше.       И хорошо бы ее узнать. А то он кроме музыки и того, что она родителей не любит, особенно отца, ничего и сказать не может.       Рон не нашел ни сестру, ни Гермиону с Гарри в поезде и уселся с Невиллом, посмотрел на него настороженно. Лонгботтом некоторое время молчал, потом все же опустил рукопись, которую читал, и поставил локти на стол, давая понять, что готов поговорить. — Ты ведь не знал про Гарольда и его семью, — утвердительно сказал Невилл. Рон мотнул головой — спина немедленно отозвалась болью; лорд Эйвери вроде как и гонял его только по утрам, но у него болело все тело до сих пор. Эйвери предупредил, что если он бросит тренировки, то летом, когда он по-настоящему примется за мастерство, все будет в сто раз хуже. Рон поклялся самому себе не бросать пробежки, но обойтись без осточертевших отжиманий и подтягиваний; к тому же бег может улучшить его результаты в квиддиче. — Что такое? — Невилл заметил его выражение лица. — Спину потянул, — пожаловался Рон. — Даже не знал, что на ней столько мышц, и все могут болеть. — Ты решил оставить косу, да и заплетаешь ее теперь по-другому, — заметил Лонгботтом. — Ты с кем-нибудь поговорил на дне рождения Гарри? — Ага, — Рон не стал распространяться о личности будущего наставника. Они помолчали, потом Рон не вынес. — Как… дома? — Не знаю, — тихо и едко отозвался Невилл. — Видишь ли, Тонкс рассказала своей матери, та — бабушке, а у Гарри на празднике был Рабастан Лестрейндж. — И? — осторожно спросил Рон. — Она сказала мне, что Лестрейнджи — наши кровные враги. А я спросил, где кодекс моей семьи, чтобы я мог прочесть о кровной мести, а то про кровных врагов слышу, а кто это, не знаю, — Рон, который и не подозревал в тихоне Невилле такой язвительности, опешил. — К тому же я, хоть меня и не воспитывали как чистокровного, но хоть что-то знаю: кровная месть объявляется после гибели одного из членов семьи, и ее должен подтвердить глава рода, или тот, кто мстит лично, декларирует намерения. — А что она? — Ничего, — Невилл снова опустил глаза. — Не разговаривает со мной. — Ты хочешь свой кодекс прочесть? — спросил Рон. — Я после того, что тот вампир наговорил, забыть не могу. Только дедушка все сжег. — И у меня кодекса нет, — вздохнул Невилл. — Чувствую себя идиотом. Тот же Малфой про мою семью наверняка знает больше, чем я сам. А знаешь, кто знает больше всех? — Кто? — В обморок не упади. Рабастан Лестрейндж. — Почему он? — Лестрейнджи ведь забрали меня, — пожал плечами Лонгботтом. — Должны были воспитать по моему кодексу, значит, знали его. Или… — он вдруг осекся. — Рон, мне только что в голову пришло. Бабушка сожгла кодекс, но он ведь наверняка был не в одном экземпляре. Если Лестрейнджи забрали меня тогда, они могли взять и кодекс! Он может быть у них!       Рон смотрел на него во все глаза. Обида на «своих» взыграла в нем с новой силой. Чистокровным с рождения мозги промывают, не оставляя альтернатив, кроме как быть отмороженными снобами, но разве другая сторона поступала не точно так же, сжигая древние кодексы и не оставляя своим детям возможности узнать о своих предшественниках? — Будешь спрашивать у Лестрейнджа? — спросил Рон опасливо. Он прекрасно знал об отношении Невилла в Лестрейнджам. Тем не менее, Рабастан вроде как не участвовал. — Не знаю, — немного растерянно отозвался Невилл. — С одной стороны, он точно враг. Не верю, что его там не было, может, он ничего и не делал, раз его отпустили, но он все равно был там. А с другой… это единственный шанс узнать хоть что-то о моей семье, что-то настоящее. То, что бабушка говорит… я уже не знаю, верить или нет. В детстве верил, но теперь… во всех людях есть что-то хорошее и что-то плохое, но мне-то говорят, словно они святыми были. Ничего плохого никогда не было. А потом Грюм рассказывает, что творил аврорат во время гражданской войны, и мне страшно становится. — А что рассказывает Грюм? — Даже пересказывать не хочу, — передернулся Невилл. — Помнишь, выяснилось, что его Пожиратель заменял? Так мне ясно, почему никто подмены не заметил; они все абсолютно одинаковые. — Зачем ты так говоришь, — фальшиво сказал Рон. — Как чувствую, так и говорю, — отрезал Невилл. — Они все не были правы, все два поколения до нас, а может и три. А вот то, что мы не обязаны повторять ошибки наших родителей, почему-то дошло только до нас. Спасибо Гарри и Малфою, как бы это ни звучало. Все-таки он Избранный: изменил же мир…       Дверь в купе открылась, и Рон с Невиллом, повернувшись, увидели Дина и Симуса. — Вот вы где, — сказал Финнеган и без приглашения сел, заметил косу Уизли и поднял брови. — Так это правда? — Что именно? — спросил Рон чуть более агрессивно, чем ему хотелось бы. — Что вы все теперь с Малфоями, — Рон и Невилл переглянулись. — И Поттер теперь Малфой. — Министр магии не предлагал нам должностей, — отозвался Лонгботтом. — Но это же правда, что Гарри теперь Малфой? — повторил Томас. — Вам не кажется, что лучше спросить самого Гарри? — обтекаемо ответил Невилл. — Нам надо знать, разговаривать ли с ним вообще, — отозвался Симус. — Насколько я помню, ты еще с пятого курса не извинился перед ним, — заметил Невилл. — Не усугубляй. — А-а, все яс-сно… — протянул тот. — И давно он с Малфоем в одной лодке? Они матчи заранее разыгрывали, монетку кидали? Теперь-то все ясно, почему им обоим закон не писан вечно. И-избранный… — презрительно добавил он. — Я тебе сейчас челюсть сломаю, — предупредил Рон, которому Эйвери показал лишь один удар в качестве мотиватора. У самого Уизли он не получился, лорд заблокировал его одной рукой и в секунду свалил на землю, но Симус меньше ростом и явно не обладает боевыми навыками мастера-воина. — И вы знали наверняка, — прищурился Финнеган. — Поттер ваш обожаемый мог бы не врать столько лет. — А ты ему кто, чтобы он был с тобой откровенным? — выплюнул Рон, которому и самому обидно было, что Гарри молчал столько лет, но когда его собственные мысли озвучил кто-то другой, кто имел права на правду куда меньше, чем он сам. — Может, ты ему друг? Может, ты его поддерживал? И он тебе не врал, ты его ни о чем не спрашивал. — Поттер с Гриффиндора, мог бы… — Надо же, ты об этом вспомнил, — перебил Уизли. — А ты живо с ним снова подружился, когда выяснилось, что он аж министра сынок, — ухмыльнулся Симус, ударив по самому больному. — Помнится, ты и сам на него наезжал, что же изменилось?       Рон вскочил, Невилл успел схватить его за руки, Дин оттащил Симуса. «А ну пусти меня! — орал Финнеган. — Что, Уизли, думал, патлы отрастил, за чистокровного сойдешь?! Так не влезешь с рожей своей и фамилией!» Невилл запечатал дверь и рухнул на сиденье. «Вот и поговорили, — пробормотал он. — Вот и отличный последний год будет…» Рон перевел дух и совершенно круглыми глазами уставился в окно. Он ожидал, что будет непросто, но даже такой мелкий разговор настолько выбил его из колеи, что он понял: Гарри будет очень тяжело.       Увидел он его только на платформе. Словно нарочно издеваясь, Гарри вышел из вагона вместе с Малфоем и Ноттом, который, взяв обоих под руки, что-то им втолковывал. Зевая, выполз из поезда Забини, добрел до них и что-то сказал Гарри. Тот вдруг словно вспомнил что-то, вывернулся из хватки Теодора и бегом направился вдоль поезда — успел: Паркинсон, глянув на него, подала ему руку и спустилась на платформу, качнувшись на своих чудовищных каблуках. О, эти пораженные взгляды окружающих! Неужели никто так и не узнал? Гарри уже вроде как и не скрывал, что встречается именно с Панси, но Лаванда и Парвати проводили их обоих такими взглядами, что Рон не удержался от смешка.