Гарри Поттер и Хранитель магии

      Чарльз Поттер был младше Минервы Макгонагалл на шесть лет, но она была старостой, потом преподавателем и деканом, а он — непоседой, потому им часто приходилось пересекаться. «Вы наказывали его?» — весело спросил Гарри. «Спасала, — отозвалась декан. — У него была какая-то особенная неудачливость на первом курсе, хотя в целом он почти никогда не попадался. Но если уж попадался, то непременно Абрахасу». — Минерва!!!       Никогда в жизни до этого года Минерва не слышала, как Абрахас Малфой может рычать, когда зол, но после поступления Чарльза открыла в нем новую черту: вспыльчивость. Прежде Абрахас никогда не был объектом шуток. Чарльз в него буквально влюбился с первого взгляда, как влюбляются в актеров или персонажей, и теперь изо всех сил проявлял свои интерес и внимание: во всех смыслах дергал свою зазнобу за косички, как и положено в его возрасте. Абрахас, не привыкший к такому, взвыл на педсовете, куда приглашали старост школы, что так продолжаться просто не может. Ему посоветовали обращаться к Минерве, все же она с Гриффиндора, может, она сможет воздействовать на Поттера.       Минерва не могла. В очередной раз услышав отчаянный уже голос Абрахаса, она поспешно отодвинула от себя незаконченную домашнюю работу и вскочила, но все равно не успела: Абрахас распахнул дверь в ее комнату, держа несносного первокурсника за воротник. — Еще одна секунда, и я убью его, — сообщил Абрахас на шотландском диалекте настолько неразборчиво, что она сама едва его поняла. Минерва рванула к себе Поттера, который явно искренне наслаждался моментом. — Что он на сей раз натворил? — Ничего, — Чарльз умильно посмотрел на Минерву. — Я заблудился и случайно открыл дверь… — В ванную старост! — рявкнул Малфой. Минерва только сейчас заметила, что волосы у него мокрые: о, теперь понятно, почему он так психует. — И случайно прихватил мою одежду и палочку. Но этот малолетний… — Абрахас! — Ученик, я хотел сказать ученик, не учел, что у меня есть вторая, — он перевел на Чарльза кровожадный взгляд. — Ты в трансфигурированной одежде? — несколько напряглась Макгонагалл, знавшая, что чары Абрахаса рассеиваются довольно быстро. — Уже нет, — едко отозвался Малфой. — Он меня обездвижил, — пожаловался Чарльз. — А колдовство по отношению к человеку запрещено. — Еще одно слово, и о твоей выходке будет известно твоему отцу, — сказала Минерва, прекрасно зная, что тот только посмеется над невинной шалостью. Чарльз изобразил глубокое раскаяние на шкодливой физиономии. — Изволь самостоятельно провести беседу и не думай даже, что я не сообщу декану! — Абрахас резко развернулся и шагнул к своей комнате, с отвращением выжимая волосы; капли потекли в рукава, и он передернулся от отвращения. — Исида!       Исида появилась на пороге его комнаты, смерила взглядом: — Я закончила твое штрафное эссе для Дамблдора, — спокойно сказала она. — Иди сюда и наклонись, я высушу тебе волосы. — Могла бы не писать, — пожал плечами Абрахас, неуловимо смягчая тон, и повернулся, подставляясь. Исида провела палочкой по его перекрученным волосам, доходившим до пояса. — Тоже мне, профессор. Не принимай на свой счет, — Абрахас покосился на Минерву и снова перешел на диалект. — Дело не в возрасте.       Дамблдор к тому моменту преподавал года четыре, не больше. — А если я скажу профессору Дамблдору, что за тебя пишет эссе твоя сестра? — хитро спросил Чарльз. — То кто поверит тебе? — фыркнула Исида, посмотрев на первокурсника. — Я всего лишь переписала с черновика. Спокойной ночи, — она поцеловала Абрахаса в щеку — Минерва передернулась при этом, мгновенно вспомнив — и удалилась. Старосты школы, мрачно переглядываясь, остались один на один с нарушителем, который поочередно смотрел на них, скрывая заинтересованную улыбку. — Чарльз, — Минерва под взглядом Абрахаса присела перед первокурсником. — Ты понимаешь, что твои шутки вредят не только твоей личной репутации, но и репутации факультета? Ты хочешь, чтобы Слизерин получил кубок школы снова, но на сей раз сказали, что это ты сыграл слизеринцам на руку? — Подленько, но действенно, — одобрил Абрахас, когда она вернулась, проводив Чарльза до спальни — он ныл и упирался, но больше для проформы. — Ты с ним еще наплачешься.       О, как он был прав! Гарри давился смехом, слушая, как в своей обычной суховатой манере Минерва рассказывает о том, каким был его дед. Когда она стала преподавателем, а потом и деканом, она с ужасом вслушивалась в разговоры, где хоть как-то звучала фамилия «Поттер». Но Чарльз никогда не издевался над теми, кто слабее, наоборот, он бросал вызов исключительно лидерам — это была его отличительная черта. Сам он к положению первого на курсе или факультете не стремился, его не интересовали ни власть, ни авторитет, а шутки были добрыми настолько, что даже те, над кем подшутили, в результате не могли сами сдержать смех. — Вы сейчас мне так говорите, или это правда? — спросил Гарри и добавил, опустив взгляд. — Я знаю про Джеймса. — Не вините своего отца, — Минерва положила руку на рукав Гарри, а когда он поднял голову, посмотрела ему в глаза. — Дети часто бывают необоснованно жестоки, но не потому, что плохи по природе своей, а потому что не понимают, что такое боль, не могут поставить себя на место другого человека.       Но Чарльз был не таков. Без царя в голове, это точно, но даже самые отчаянные его авантюры не создавали ему ненавистников. Да, точно — Минерва обрадовалась найденному определению: Чарльз был из тех людей, кого никто никогда не захочет убить, даже враг. Тем неожиданнее было известие о его безвременной кончине — он был еще слишком молод, чтобы умереть от старости, слишком силен, чтобы скончаться от болезни. Даже гильдия убийц не взялась бы за Чарльза Поттера. Соратники Гриндевальда могли бы, но кто? Абрахас Малфой? В это Минерва ни за что бы не поверила. — У него были друзья? — спросил Гарри. — Его другом можно было назвать Ориона Блэка, историка, — ответила декан. — Но конечно, он не был один никогда. У него был его двоюродный брат. О нем ничего не известно, он пропал много лет назад… — Он умер, — перебил Гарри. — В ходе ритуала что-то пошло не так, он остался на грани между мирами и умер только этим летом. — Примите мои соболезнования, — сказала Макгонагалл, спрашивая себя, когда уже прекратится череда боли у этого ребенка. Его робкое счастье словно подняло голову в последнее время: появилась семья, невеста — и новый удар: смерть последнего Поттера, судя по тому, что речь шла о ритуале, скорее всего, неприятная и страшная.       На рассказе о Люциусе у Гарри даже глаза заблестели. Профессор Макгонагалл никогда не думала, что Гарри, которого она считала несколько отстраненным и закрытым, если дело не касалось квиддича, может быть и таким. Когда она сказала, что Люциус неизменно худел, потому что ничего не ел, Гарри подхватил, что и сейчас дома он сам с радостью бы ел не за общим столом, чтобы не видеть, как варварски Люциус обращается с едой. — Признаю свою ошибку, мне казалось, он нарочно выводит окружающих из себя, — сказала Макгонагалл.       Люциус в Хогвартсе в тандеме с Рудольфусом был самым страшным кошмаром преподавателей до появления Мародеров. Дамблдор на бурные обсуждения на педагогическом совете однажды обронил, что наиболее бесконфликтным учеником был Том Реддл — Макгонагалл поняла весь смысл этой фразы куда позже, когда Альбус сказал ей, кем на самом деле теперь является их бывший ученик. Минерва невольно содрогалась, когда взгляд единственного светлого на всем потоке слизеринца, обманчиво-наивный и одновременно бесстыдный, останавливался на ней. Она знала, что он растет без матери, пыталась сочувствовать, видела, что директор закрывает глаза на отвратительное поведение Люциуса, и думала, что это потому, что и он жалеет сироту. Абрахасу писали доносы на его неуправляемого сына, но что тот мог сделать? Когда преподавательскому составу становилось совсем невмоготу, Абрахас милосердно забирал Люциуса на несколько дней или неделю, давая всем передохнуть. Оглядываясь назад, Минерва понимала, что как и Джеймс, злым Люциус не был. Он просто не мог находиться в коллективе, вообще в каком-либо коллективе, не занимая в нем первостепенную позицию. Ему требовалось всеобщее внимание, любовь каждого, а если не любовь, то такая жгучая ненависть, чтобы о нем ни на секунду не забывали. Люциус не понимал границ дозволенного, вряд ли осознавал, что сам хочет, просто шел на слепом инстинкте — дикий, неуправляемый, совершенно безумный и на самом деле глубоко несчастный и даже не осознающий этого. — Абрахас, с ним что-то не то.       Лорда Малфоя снова вызывали в школу по причине отвратительного поведения наследника. Люциус отличился даже для самого себя: не просто сорвал урок, а испортил материалы, кафедру профессора, уничтожил работы четырех курсов, включая выпускной. Минерва поджидала его с самого утра, хотя знала, что рано он не появится. Бизнес не ждет, а в Хогвартс его вызывают почти с той же частотой, что и студентов, еще немного, и он будет здесь присутствовать ежедневно. — О, и с чего такие выводы, госпожа детектив? — Абрахас шел рядом с ней, чуть прихрамывая; дети, наслаждаясь весенним днем, играли у озера. Люциус, сунув под ремень оторванный кусок рубашки, бежал вдоль береговой линии, уворачиваясь от заклинаний, за ним — целая толпа. В руке Малфоя был какой-то предмет, Минерва отсюда не увидела, что именно, но он явно украл и пытался скрыться с места преступления. — Ты понимаешь, я никого не хочу оскорбить, но его поведение… он не способен успокоиться вообще, — пояснила Минерва, глянув на своего собеседника. Маги стареют медленно, но или дело в том, что она с ним училась, или он действительно устал — Минерва считала, что он выглядит на магловские пятьдесят: морщинки у глаз, скорбно опустились уголки губ. Их судьба оказалась странно схожей: они оба нашли супругов поздно и овдовели слишком быстро после свадьбы. Абрахас тогда прислал ей соболезнования письмом без обратного адреса: он был где-то в Европе. — Уроки длятся не так уж и долго, но он не может их высидеть. Квиддичные тренировки не помогают, он все равно не устает. По ночам он гуляет. По-моему, он не спит сутками. Это ненормально. — И я даже знаю, что ты сейчас обвинишь, — протянул Абрахас, остановившись. — У тебя чудесный ребенок, — сказала Минерва, глянув на Люциуса: его как раз уронили на траву, и он пытался выползти из-под всех тех, кто на него навалился, задыхаясь от смеха. — Но его мать была твоей близкой родственницей. Не оскорбит ли тебя, если я спрошу? — Нельзя оскорбить того, кто сам не желает быть оскорбленным, — отозвался Малфой. — Спрашивай. — Ты женился на племяннице, но Исида не была замужем, — ох, как трудно о таком говорить! — Ты женился на собственной дочери? — Ну и фантазия у тебя, — покрутил головой Абрахас, усмехнулся и смерил ее взглядом. — По твоему строгому виду и не скажешь, что ты скрываешь такую… хм, изобретательную натуру. У тебя нет своих детей, и проецируешь на меня свои нереализуемые комплексы? — Абрахас, у меня семь курсов от одиннадцати до семнадцати, на Гриффиндоре большинство мальчики. Ты думаешь, столь дешевый прием заставит меня сейчас в возмущении уйти? — Минерва не удержалась от улыбки. — Просто если так, то беспокойство Люциуса может быть связано с тем, что он понимает, осознает… уникальность своего происхождения. Ребенок не должен думать, что его появление на свет противоречит всем законам, в том числе морали. — Идиотские человеческие законы мне не указ! — вдруг прошипел Абрахас, непонятно на что разозлившись, но мгновенно подавил свою ярость и продолжил спокойно. — Я тебя услышал. Нет, Эрна не была моей дочерью. Предвосхищая твой вопрос — нет, Люциус не винит себя за ее смерть. Просто переходный возраст — женю его на девочке помягче и поласковей, тогда успокоится.       Люциус опять сцепился с кем-то, но прежде чем Минерва успела подбежать к ним, их уже разнял Рудольфус и теперь стоял, отгородив Люциуса ото всех и обняв, не давая вырваться. Подошел Абрахас, опираясь на трость. — Здравствуйте, — немедленно поклонился Руди, для этого отпустил Люциуса, тот сразу же рванулся в сторону обидчика, не видя никого перед собой, кроме цели, и в тот же миг влетел в мгновенно появившегося перед ним Абрахаса, отпрянул и вскинул голову. Не дав ему испугаться своего возможного гнева, Абрахас прижал его лицом к своей груди, положив ладонь на затылок, и продолжил небольшую светскую беседу с Рудольфусом, показательно не замечая, в каком они все виде, перемазанные травой и землей, с порванными рукавами и грязными брюками. Минерва стояла рядом, слушая, и видела, как на глазах успокаивается Люциус, вцепившись в отца так, словно тот был его последним спасением, как темнеют глаза Рудольфуса в непонятной обиде, когда тот смотрит, как Абрахас гладит сына по волосам. Остальные ученики тоже заробели при виде Абрахаса в его вечном трауре. Люциус наконец отрывается, искоса смотрит на Минерву, потом на Абрахаса: она разговаривает с отцом, причем довольно долго, следовательно, он объявляет ей свою милость и перестает доставать на уроках так, как раньше. — Я думал, Мародеры были худшим, что случалось с Хогвартсом, — сказал Гарри и покрутил головой. — Уолден Макнейр рассказывал мне о Джеймсе, да и Сириус хвастался. И Ремус. — Вы общаетесь с Ремусом? — быстро спросила Макгонагалл. Упоминанию Сириуса она не удивилась, но ей казалось, что Люциус будет противиться общению Гарри с Люпином. — Он много времени проводит с Сириусом, ему не отказано в доме, — пожал плечами Гарри. — Так что я наслушался об их шалостях и том, как мама их останавливала.       Минерва отметила про себя, что Гарри не называет Джеймса отцом, только по имени, отец — это Люциус, и никак иначе, но вот про Лили он говорит только «мама». Скорее всего, у него не сложилось доверительных отношений с Нарциссой. Наблюдая за Гарри, Макгонагалл пришла к выводу, что он избегает женского общества, ему не слишком комфортно в нем, исключение — Гермиона, Джинни выбранной им подругой считаться не может, поскольку сама ставит Гарри перед фактом, что дружит с ним. Потому декана так удивила новость о том, что он встречается с Паркинсон: в Гарри не ощущалось никакой симпатии к ней. Скорее всего, договорной брак, подумала Минерва. Она не отрицала, что иногда такие союзы вполне могут оказаться счастливыми, взять хотя бы Малфоев, которые вряд ли рассматривали кого-то вне семьи Блэк: Люциус в браке доволен, недавнее рождение еще одного ребенка это подтверждает. Привыкнув к реалиям магического мира, Минерва даже не подумала о том, довольна ли Нарцисса, она о ней даже не вспомнила, ее чувства не предполагались и не учитывались. — Лили не всегда останавливала их, — сказала Минерва. — Они с Ремусом играли роль… кризис-менеджеров, спасая Мародеров от отчисления. — Надеюсь, что навязать долг Снейпу было не ее светлой идеей, — пробормотал Гарри. — Да, профессор, я и об этом знаю. Мы с профессором Снейпом решили, что между нами нет долгов и разногласий, так что это уже в разряде истории. — Лили не знала подробностей той истории, — напряженно сказала Минерва. — И если бы узнала, поверь, Джеймсу пришлось бы несладко.       Она еще много говорила о Лили, поняв, что это куда лучше, чем вспоминать Джеймса и его бурную юность — декан совершила неприятное открытие, думая о Джеймсе, что ничего, что его сын мог бы оценить, она сказать не может. Как же славно, что можно сказать о Лили! Гарри явно симпатизирует ей больше.       А Гарри со стыдом подумал о том, что никогда не был на могиле мамы и Джеймса.       Сначала он с обидой подумал о Люциусе, почему он никогда его не отводил туда, но сам себя оборвал: ему никто не мешал попросить, Люциус не обязан думать за него, и если ему только в семнадцать лет пришло в голову, что надо бы появиться на могиле, то это проблемы не Люциуса, а его самого — Малфой сам никогда своих мертвых не забывал, знал, когда кто умер и отчего, несколько раз в год Драко спускался в катакомбы, чтобы обновить чары на факелах и проверить, везде ли позолота на могильных плитах в хорошем состоянии. Почему Гарри, знавший об этом, не провел аналогий? Почему не спросил Сириуса, где они хоть похоронены? Гарри не мог себе ответить ничего, кроме неутешительного: у меня есть семья, и я не помню о другой.       От декана он вышел глубоко за полночь, Макгонагалл дала ему записку, чтобы никто из старост или других профессоров не смог его оштрафовать, и потому он не торопился и не надевал мантию-невидимку, которую с недавних пор носил с собой, свернув и засунув в небольшой кожаный кошелек с чарами Невидимого расширения, который крепился к поясу. Он был уверен, что в гостиной будет пусто, когда он вернется, но там перед самым камином сидел и ждал непонятно чего Дин Томас. — Я ждал тебя, — сказал он, и Гарри закатил глаза. Теперь понятно. — Хотел поговорить без… взрывоопасного фактора.       Гарри вздохнул и сел в кресло, сказав себе, что с Дином как раз можно иметь дело. Разве он сам не дружит со вспыльчивым Роном, который в пылу гнева кому угодно может такого наговорить, что стоя рядом, испытываешь стыд. Но он знает, что Рон не со зла, потому прощает ему; вероятно, Дин знает Симуса куда лучше. — Для начала мне хотелось бы, чтобы ты понял: я не хочу оскорбить тебя или твою семью, — проговорил Дин. — Уж прости, но что-что, а это уже точно не начало, — не удержался от язвительного ответа Гарри. Вопреки его ожиданиям, Томас только усмехнулся. — Это да, — протянул он. — Тогда я не хотел оскорбить. — Принято, — кивнул Гарри, понял, что Дин не может решиться, и продолжил. — Ты хочешь сказать что-то или спросить? — Спросить… почему именно Малфои? — спросил Дин. — Ты с Драко был на ножах, и вдруг выясняется, что это все спектакль… — Не все, — поправил Гарри. — Смотри, Драко из всех учеников Хогвартса — мой ближайший родственник, а вообще самые близкие родственники в магическом мире — это Блэки. Но Сириус… в общем, ребенка ему никто не отдаст, а у Нарциссы Малфой, которая в девичестве Блэк, полная семья и чистая репутация. Мы просто родственники, Дин. Что я должен был, встать в позу: «Нет, я буду жить с магловской ненормальной теткой и ее сыночком-садистом?» — Не думаю, что он сильно хуже малфоиша, — фыркнул Томас. — Вот даже не сравнивай их, — серьезно ответил Гарри. — Драко никогда не был садистом. И если немного приспустить с глаз повязку стереотипов, станет ясно, что он замечательный человек. По крайней мере, из-за необоснованных подозрений он никогда не прекращал со мной разговаривать, и газеты его убедить не могут. — Справедливо, — кивнул Дин. — Не сердись на Симуса. Когда ты сказал про маглов и отцов… — То где я был неправ? — перебил Гарри. — Дин, мы в магическом мире! Чем скорее Финнеган привыкнет к этой мысли, тем лучше, или пусть возвращается в магловский мир, если тянет сюда магловскую мораль и поведение. Здесь свои правила и свои законы. Знаешь, на кого он похож? На иностранца, который скандалит в лавках в другой стране, мол, говорите со мной только на моем языке! Какого черта вы не говорите на том же языке, что и я? — Он наполовину маг. — Вот именно, что наполовину! — Гарри понимал, что надо бы остановиться, чем эмоциональнее он говорит, тем меньше шанс, что его правильно поймут, но просто не мог ничего с собой поделать. — Какого черта этот наполовину маг диктует мне, что мне делать, кому что говорить и так далее? Я буду слушать своего отца, который полностью маг. — А Грейнджер? — Что Грейнджер? — По твоей классификации она вообще не волшебница. А она всем нам нотации читала, что правильно, что неправильно, и тем не менее, к ней у тебя нет претензий. Своим все, врагам — справедливость, так, Поттер? — Гермиона это перестала делать еще курсе на третьем, — огрызнулся Гарри. — А еще она знает этикет магического мира, и на моем совершеннолетии даже отец придраться не смог, а он пытался, уж поверь. — Но не настолько министр к ней благоволит, чтобы позволить тебе на ней жениться, — фыркнул Дин. — Это тут еще причем? — закатил глаза Поттер. — Моя помолвка не имеет к Гермионе никакого отношения. — Только что ее никто в жены не возьмет, — пожал плечами Томас. — Она столько лет прокрутилась с тобой и Уизли, что только на него одного теперь надежда. — Гермионе не обязательно нужен чистокровный, — напряженно проговорил Гарри, который упрямо гнал от себя мысли о том, что у Гермионы кроме Рона или иностранцев или маглов никаких приличных вариантов нет. В отличие от старающихся понравиться сокурсниц, которые прекрасно понимали, что выйти замуж за богатого и чистокровного можно только до конца седьмого курса, потом помолвки будут заключаться с теми, кто помладше, или придется надеяться на вдовца или путешественника, а таких было немного, из самых известных — Эймерей Эйвери и Уолден Макнейр, но Макнейра, говорят, не отпускает Малфой, а Эймерея в целом женщины не интересуют, даже отец его уломать не может на женитьбу. — А тебе, видимо, обязательно, — покачал головой Дин. — Ты не подумай, что я тебя осуждаю. Не могу осуждать — я не знаю тебя. Странно, правда? — он невесело рассмеялся. — Столько лет думал, что все знаю, про тебя ведь столько написано, а потом, когда летом это все выяснилось, вдруг понял, что это все происходило с тобой у нас под носом, а мы и не заметили! Ты настолько не доверяешь нам?       Гарри посмотрел на него скептически: — Почему все так удивляются? — спросил он в ответ. — После того, что было на втором курсе, на четвертом… у меня есть друзья, но почему я должен все всем рассказывать? Только потому, что в одиннадцать лет у нас нашлись схожие черты характеров? — Уизли и Грейнджер тоже с Гриффиндора, как и Невилл, — напомнил Дин. — И твой крестный тоже, потому ты и нашел с ними общий язык так легко. — А отец, Нарцисса и Драко со Слизерина, — отозвался Гарри. — Не могу сказать, что с Драко было легко поначалу, но поверь, уж куда проще, чем с Сириусом. Общий язык — это, как мне кажется, не то, когда мне говорят отречься от собственной семьи! — Никто не говорил тебе этого, — с удивительным спокойствием сказал Дин. — Гарри, ты меня слышишь вообще? Нас? Поставь себя на наше место: внезапно оказалось, что мы жили бок о бок, делились секретами, общались с человеком, который рассказывал нам про каникулы у тетки, про вражду со слизеринцами, устраивал на пару с Малфоем спектакли. Очень удобно оскорбиться сейчас и сказать, что если Симус не может держать себя в руках, значит, ты прав, а мы на тебя и твою семью наехали. Я, конечно, не с Райвенкло, но такую дешевую тактику увидеть могу.       Гарри опустил взгляд. Он и сам понимал, что у его сокурсников есть поводы предъявить ему претензии, и ему было куда проще перед вспыльчивым Симусом, чем рядом с Дином, который не только не повышал голос, но и говорил такие вещи, о которых Гарри и сам переживал. Находясь в штабе Ордена Феникса, не был ли он… предателем? Шпионом? С одной стороны, никто ничего не мог ему предъявить: он не внедрялся, не выслушивал, не передавал Люциусу каких-то особых секретов по его просьбе, но совесть его все равно была неспокойна. Ремус ничего не сказал ему, но разве Гарри не видел, как они на его совершеннолетии с Рабастаном разошлись, подчеркнуто не глядя друг на друга? Видел. Одно дело Сириус, который с Рабастаном буквально вырос в одной детской, он никогда не мог бы стать ему врагом в полном смысле этого слова — они слишком близки и похожи; но все остальные, условно светлые, в рядах которых Сириус, Андромеда, да даже Невилл — чуждые элементы, вряд ли могут воспринимать его как случайного свидетеля. Люциус все равно будет тем, кто откупился от заключения, бывшим рабовладельцем, чистокровным снобом. А он, Гарри, бывший символом практически с рождения и до своих одиннадцати, выступает на его стороне. — Я понимаю суть вашего недовольства, — медленно проговорил Гарри. — Но не знаю, чего вы все ждете от меня. Что я буду извиняться? Не дождетесь. Что я буду оправдываться? Этого тоже не будет. — Честно говоря, я и сам не знаю, чего мы ждем, — вздохнул Дин. — Хотим знать, с кем имеем дело. — От того, что вы узнали, ничего не изменилось, — справедливо напомнил Гарри. — Кроме того, что ты помолвлен с Паркинсон. — Я с ней помолвлен с прошлого Рождества, и при чем тут она вообще? — Не знаю, Поттер, сам не знаю, — протянул Томас. — Ситуация-то идиотская. Обидно? Обидно. А предъявить тебе и нечего. Ты понимаешь, что что-то не так? Понимаешь. Но что именно, ни ты, ни я сформулировать не можем. — Донеси до Симуса, что я согласен на любую форму общения или на его отсутствие, — сказал наконец Гарри. — Но если он хоть слово скажет о моей семье или привяжется к Гермионе, я найду способ донести до него мысль, что так поступать не следует, самостоятельно. — Ты уже и говоришь, как Малфой, — поморщился Дин. — Ты просто раньше не замечал, — слабо улыбнулся Гарри. — И как тебе живется у министра? — наконец спросил Томас то, что обсуждалось половину лета. — Правда, что у Малфоев дома вся посуда из золота? — Только один сервиз, — отозвался Гарри, помнивший его происхождение: устав выбрасывать фарфор, Абрахас заказал посуду из металла, и Люциус царапал вилкой по тарелкам, пока не научился держать себя в руках. — Но его при мне доставали один раз, и то, чтобы переложить в другое место. — А как Малфой перемещается по дому со своим креслом? Там ведь наверняка лестницы. — Домовики переносят, — пожал плечами Гарри. — Я и сам с ними обленился, только и делаю, что с ними перемещаюсь. — Лаванда говорила, что миссис Малфой ест только всяких устриц и осьминогов, потому такая худая, это… — В нашем доме только я ем одни морепродукты, так что устрицы и осьминоги — это все моя часть погреба, — перебил Гарри. — Отец и Басти едят только мясо, Драко и Нарцисса только сладкое, и нет, я понятия не имею, как они могут не толстеть. Меня бы метла не поднимала, если бы я ел столько, сколько Драко. Что еще говорит Лаванда? — Что всегда знала, что ты что-то скрываешь, потому что твоя одежда сшита не в Англии, — отозвался Дин. — И волосы ты отрастил, но все думали, что это Блэк на тебя разоряется. — Лаванда может распустить своих шпионов, — фыркнул Гарри. — Блэки — патриоты, Сириус бы в жизни не стал звать портного с континента. Что еще про меня говорят? С устрицами разобрались, с брюками моими тоже… — Ты встречался с Ноттом.       Гарри закатил глаза: — Это что, обязанность сына министра — встречаться с Ноттом? — Гарри, я серьезно! Ты с ним встречался? — Я помолвлен, — наконец проговорил Гарри. — Все, что было до помолвки, я обсуждать не собираюсь. Да и после тоже. Можешь спросить у Теодора и на своем опыте узнать, с какой скоростью тело падает с Астрономической башни. — И почему Нотт так отреагирует на этот вопрос? — коварно спросил Дин. — Потому что блюдет личное пространство, — хмыкнул Поттер, представляя себе возможную реакцию Теодора. Скорее всего, это будет томный взгляд и шепот: «О, конечно! Я встречался с Гарольдом. И с Драко, и со Снейпом. Как я мог забыть о Блейзе? А ты сам разве не помнишь, как мы с тобой…?» Да-а, Теодор может, а если еще на аудиторию с неподготовленными зрителями, то спектакль будет длиться минут десять, пока ему не надоест. — И смерть твоя будет тем более безрадостной, что ответа ты так и не узнаешь.       Дин хмыкнул, но на Гарри посмотрел без антипатии. — И все же, почему ты молчал? Мистер Малфой тебе на самом деле запретил? — Лорд Малфой, — поправил Гарри. — Мистер Малфой — это Драко, а отец лорд, причем как в магическом мире он лафорд и глава правящей семьи Малфоев и Малефлуа, так и в магловском он маркиз и имеет отношение к королевским династиям. Так что он лорд. — Малфой королевской крови?! — вытаращился Дин. — А почему никто не знает? — Он дальний, очень дальний родственник какого-то австрийского короля, там была династия из сквибов, и не особо дальний — прусского, ну, короля магической Пруссии. А никто не знает, потому что Драко отличается скромностью и нежеланием привлекать к себе внимание. — Очень смешно, Поттер! — Ты разве с Драко хоть раз разговаривал, чтобы он тебе сказал? — фыркнул Гарри. — Или ты думаешь, он должен корону носить?       Сказал — и захлебнулся собственными словами: корона, корона из Тайной комнаты! Там сейчас нет сокровищ, все в Малфой-мэноре, но он мгновенно вспомнил, как Драко, надев диадему с сияющими камнями, стоял в тусклом свете светильников, похожий на дух, на призрака, на сида из народа своего прародителя. Корона преображала его лицо, делая старше. Драко небрежным жестом — королевским жестом — забрасывал руки Гарри на плечи и медленно-медленно наклонялся вперед, оглядывая сначала его лицо, потом смотря только в глаза, потом зажмуривался и ловил губами его губы. Гарри сжимал руки у него на поясе, задрав рубашку; Драко почти не двигался, чтобы корона не свалилась, и потому Гарри мог делать с ним практически что угодно.       Он встряхнулся, напоминая себе, где находится: в гостиной своего факультета, напротив сидит Дин. Сокровища, теперь практически полностью принадлежащие Драко, в Малфой-мэноре, а сам Драко спокойно спит в подземельях Хогвартса. — Ты летом был в Австрии, — донесся до него голос Дина. — Это потому что ты в академию поступаешь, или потому что твой папаша должностью злоупотребляет и берет тебя в официальные визиты? — Во-первых, визит был неофициальный, — сказал Гарри холодно. — А во-вторых, мне надо купить жилье. Не в общежитии же я буду жить при академии, будучи женатым! — И на какие это деньги ты в Австрии недвижимость покупаешь? — противным тоном спросил Дин и пояснил. — Не оскорбление, а фольклор: про жадность Малфоев у гоблинов даже поговорки есть. Ты ведь наверняка знаешь, что за средства пошли на покупку твоего дома? — Свою квартиру, — выделил голосом Гарри. — Я купил на свои средства. Частично на пятьсот галлеонов, которые получил после Турнира. А, ты же не знаешь: чемпион Дурмстранга счел судейство предвзятым и разделил со мной приз. Опережая твой вопрос, почему же я и об этом не рассказал: напомню, что тогда вы всем факультетом со мной дружно не разговаривали. — Ты опять обвиняешь, — проронил Дин. — Да потому что меня это достало! — не вынес Гарри. — Вечно я всем должен что-то доказывать! Сначала что в команду меня не зря взяли, потом — что я не выпускал ничего из Тайной комнаты, что не кидал свое имя в Кубок, что ничего не заявлял «Пророку»… Вам не приходило в голову, что вы все не имеете никакого права требовать от меня ни честности, ни доверия? Я и от вас не требую, чтобы вы все меня любили, мне это не нужно — у меня есть те, кто любят меня. Но я требую уважения. — Я не оскорблял, — повторил Дин. — Ты намекнул на то, что мой отец может тратить казенные средства на личные цели. В приличном обществе за такое на дуэль вызывают, но если я и это сделаю, спокойной жизни весь оставшийся год точно не видать, — Гарри закинул ногу на ногу, уговаривая себя успокоиться, посмотрел на Дина.       Люциус говорил ему как-то, что быть бедным тяжело, богатым легко, а очень богатым — еще тяжелее, чем бедным: никогда не будет уверенности, что собеседник говорит с тобой, а не твоим кошельком, а тот момент, когда поймешь, что не все имеет цену, которую ты способен заплатить, может оказаться болезненным. И о том, что про них с Драко могут думать, будто их результаты куплены. От предубеждения никуда не деться, как и от… как ты там назвал их? Привилегий. Вы с Драко всегда будете детьми главы державы и наследниками миллионных состояний, потому любой ваш успех будет рассматривать через увеличительное стекло и искать в нем хоть что-то, что позволит возвыситься над вами в любом отношении: морали, знания, успешности в чем-то конкретном; ни в коем случае не в общем, потому что вы на голову выше их, на милю впереди. Тот путь, который они будут идти через лес, вы пройдете по ровной мостовой вместе с теми, у кого такой же старт, как и у вас. Но если будет хоть кто-то, кто, идя по своему тернистому пути, будет рад за вас, держите этого человека в поле зрения и помните: ему по жизни будет очень тяжело. — Социальное. Расслоение, Гарольд, — торжественно продекларировал Рабастан и вдруг резко развернулся к Сириусу. — Инкарцеро!       Спеленутый волшебными веревками Блэк удивленно повалился на ковер, а Лестрейндж продолжил: — Дабы было тебе ясно, а дурацких вопросов больше не возникало, объясню на доступном примере. Мародеры. — Заткнись! Урод конченый, заткнись! — взвыл Блэк. — Силенцио, — с удовольствием сказал Рабастан и снова повернулся к Гарри. — Два баловня судьбы, один из богатой, второй из родовитой семьи, которым все объясняли еще до первой поездки в Хогвартс, решили бросить вызов разумным предупреждениям и нашли себе друзей из среднего и низшего класса. Так как оба они были идиотами, то не понимали, что помимо семейной лотереи выиграли еще и генетическую, из-за чего обладали незаурядной внешностью, и их общение «на равных» справедливо воспринималось как издевательство. Уйти из постоянно провоцирующего его сообщества Питер Петтигрю не имел возможности: он видел, что его милые друзья творят со Снейпом, понимал, что его от той же судьбы спасает статус одного из Мародеров, ну, а Люпин — как раз тот самый терпила, который радуется чужим успехам, полностью забывая о себе. Полезное чувство, не зря Сириус так за него держится. Ведь он теперь и сам бастард, если не хуже, но для Люпина нет никакой разницы. У тебя на той же роли есть Уизли. — Это не так! — полыхая щеками и ушами, заявил Гарри. — Ну да, отличия есть, — признал Рабастан. — У этого твоего Уизли есть амбиции: это не так удобно, но более перспективно. Тебе могут понадобиться услуги воина в будущем, а вот чем может помочь нищий оборотень, я до сих пор понять не могу. Ну и что, что он был пограничником в магической Канаде? Сейчас-то он тут. И не работает. — Не твое дело! — едва слышно из-за заклятия просипел Сириус. Гарри смилостивился и отменил все заклинания Лестрейнджа, Блэк вскочил на ноги. — Питер отомстил, — не сводя с него глаз, договорил Рабастан, обращаясь тем не менее к Гарри. — Он отомстил за то, что его тянули в ту жизнь, которой он не принадлежал, которой он был чуждым. Ты ведь интересуешься магловской политикой, Гарольд. Что случается с колониями, когда метрополия их отпускает? Они ненавидят тех, кто тянул их в ту жизнь, которая не была свойственна им эволюционно, им до нее еще было лет двести, и возвращаются на свой уровень развития, потому на их территориях теперь остатки более развитой цивилизации: павшей империи. Петтигрю до Сириуса было поколений… пять, наверное. — Ну да, а Пожиратели смерти его приняли с распростертыми объятиями, — фыркнул Гарри; взгляды Рабастана на политику и историю порой ставили его в тупик — аналогии были внезапными, осмысление извращенным, возражать было бесполезно. — Там предателю самое место, да? Нашел себя. — У нас не было особых критериев, — пожал плечами Рабастан. — Это и привлекало. Снейп полукровка, Петтигрю тоже. Сивый — оборотень, причем рожденный, мы с Руди — воины, Белла вообще женщина, — он содрогнулся. — Ну да, Темный лорд выступал за инклюзивность и разнообразие, — закатил глаза Гарри. — Ну хватит, Басти, бред же. — Темный лорд никогда не выступал за разнообразие, — холодновато ответил Лестрейндж. — Он смотрел на компетентность. Разнообразие — это в Орден Феникса, где плевали на качества кандидатов, главное — чтобы чистокровных не было больше определенного количества, чтобы были обязательно полукровки, грязнокровки, сквибы и женщины. И группы боевые составляли так, чтобы не было вывода очевидного превосходства чистокровных по потенциалу: уж поверь, отправить против нас твоего папашу, Лонгботтома и его бешеную, двух Прюэттов и этого, как его… Блэк, как там его? — Я не понимаю, о ком ты, — тускло сказал Сириус. — Не суть… вот их отправить против нас, нам пришлось бы тяжело. Но нет, надо было пихнуть твою мамашу, которая рыжая, а капюшон надеть ей религия не позволяла, еще бы мишень на ней нарисовали, Люпина, который дал себе клятву никого не убивать — надо же, как удобно — и Маккинон, которую свалить могла даже лестница, она до нас даже не доходила. У нас было так: ты лучше всех бьешься? Идешь в рейды. Есть мозги и усидчивость? Лаборатория к твоим услугам. Считать можешь — Люциусу всегда нужны секретари. Ничего не умеешь — шей чертовы мантии, они как тряпки были после любой вылазки. — Что-то в рейдах вы все засветились, — напомнил Сириус. — Это в последний год, — отозвался Рабастан. — Крестный уже двинулся, даже Снейпа из его вонючего угла выволок. Снейп охренел и ныл часа три, что его о таком не предупреждали. А так только Руди, Антонин, Уолли иногда, Джагсон… ну ты и не знаешь никого больше. — Я и Джагсона не знаю, — сказал Гарри. Почему-то он не думал, что Уолден принимал участие в пожирательских рейдах, и это знание неприятно резануло сознание. — В последний год был бардак, — продолжил Рабастан. — Даже Люциуса вытурили из его кабинета. Хотя за него почти весь последний год лорд Абрахас ходил под оборотным, но крестный даже его не узнавал, хотя все понимали. — А как? — спросил Гарри. — Манера, — пожал плечами Рабастан. — Ты ведь видел его. Его невозможно спутать ни с кем.       Гарри вдруг понял, почему взбесился Драко, когда Гермиона сказала, что отец купил ему место в команде. Гарри на самом деле не знал, на какие именно деньги была куплена его квартира, он об этом даже не задумывался; а Драко в свою очередь не был уверен, что Флинт взял его в факультетскую сборную из-за таланта, а не из-за потенциальной выгоды. Безусловно, Люциус был в этом отношении предсказуем: сын играет в квиддич — эстет Люциус покупает всем одинаковые метлы и новую форму, чтобы на фоне Слизерина остальные команды смотрелись сбродом. Оба замолчали собственную тревогу презрением к тому, кто смел заподозрить Люциуса, но Гарри ведь знал, что Малфои тянут все, что плохо лежит, гордо называя это трофеями. «Малфои не берут деньги, — напомнил себе Гарри успокаивающе. — А квартира покупалась на деньги. Все законно». Но совесть у него все равно была нечиста.       Впрочем, Дин о его метаниях не знал, и демонстрировать ему их Гарри не собирался. — Я согласен на нейтралитет, — проговорил он снова, желая как-то обозначить, понять те отношения, которые теперь будут между ним и однокурсниками с его факультета. Как будто ему Драко с его недомолвками не хватало.       Дин рассмеялся, но как-то невесело, понял, что смеется в полной тишине один, и замолчал, потом посмотрел на Гарри удивленно: — Ты и впрямь не понимаешь, — сказал он. — Гарри. Гарольд — так теперь правильно? Ты сын министра магии Великобритании, единственное, что тебе не простят, да и то только девчонки, что ты помолвлен, а остальные… ну, уж прости за прямоту, но твои родственники-маглы как-то уравновешивали все остальное: Турнир, как ты деньгами сорил в Хогсмиде, метла на первом курсе… Избранный, опять же. Змеиный язык, то есть, ты еще и Основателю родня. — А то, что у меня родителей убили, не считается? — тихо спросил Гарри. — Мои деньги — это мое наследство, а избранность — результат того, что мои родители погибли, и я их практически не помню. — Ну, теперь у тебя есть родители, — пожал плечами Дин. — К тому же Поттеров ты не помнишь.       Гарри вдруг стало невероятно противно, куда хуже, чем во время скандала с Симусом, хотя до этого момента беседа с Дином казалась ему цивилизованным диалогом. Симус возмущался вполне искренне тому, что не понимал, чувствовал обиду и выражал ее, не выбирая слова — Гарри нанес ему обиду в ответ, но они не испытывали друг к другу настоящую неприязнь. Спокойный и куда более умный Дин, поначалу напомнивший своей рассудительностью Нотта, оказался куда хуже. Гарри давно не чувствовал себя настолько униженным: как будто в нем нет ничего по отношению к маме и Джеймсу, как будто он сам выбрал себе место получше, отхватил положение пасынка самого министра магии.       Гарри вдруг подумал, что до сих пор не разобрался в иерархии на собственном факультете: на Слизерине правит Драко, заместитель Блейз, советник Теодор, а Панси транслирует волю монарха на женскую спальню: седьмой курс факультета змей удивительно монолитен, хотя раньше у старших обычно царило двоевластие. Младшие слушаются, их споры решает или Драко, или Панси, если дела сугубо женские. Снейпа, представителя факультета и палача, дергают только в крайнем случае, но Драко порой ходит к декану на беседу, чтобы уверить его, что все в порядке и под контролем. Райвенкло — республика, где все решает совет: Флитвик, старосты и по представителю от каждого курса; единственный факультет, где декан имеет столь же значимый голос, как и студенты. Хаффлпафф — община: есть судья, есть тот, кто отвечает за распределение отстающих по репетиторам, есть условный завхоз, который следит за тем, чтобы все были одеты по погоде, накормлены, вымыты, с выполненными заданиями и желательно хорошим настроением. Декан Хаффлпаффа как мать для своих барсучков, она решает вопросы любого характера. Однозначно главного нет, у всех старших есть какая-то своя роль, которую играют самоотверженно и с удовольствием. А как же Гриффиндор? Гарри проводил время с Гермионой и Роном, иногда с Невиллом и Джинни, большую часть свободного времени просидел в Тайной комнате и даже не знал, в каких отношениях между собой другие гриффиндорцы. Он думал, заводила Симус, но тут-то до него дошло, что беседа с Дином являлась по сути аудиенцией с истинным лидером факультета. А он и не понял. Гарри с внутренней иронией подумал, что знал бы, подготовился бы хотя бы морально. Молчание затягивалось, и Гарри понимал, что с каждой секундой тишины все сильнее уверяет Дина в его победе. Он думает, что может так говорить с ним, несмотря на то, кем тот является: Избранным, сыном министра магии, ведущим игроком команды факультета. Люциус и Драко прикинули бы будущее: может ли Дин когда-нибудь понадобиться, и в зависимости от этого реагировали бы соответственно. Сириус бы дал в зубы, да и Рабастан. Ни того, ни другого Гарри не хотел. Одно дело — подраться с Драко, а Дина ему даже бить было противно. — Меня от тебя тошнит, — честно сказал Гарри; от того, что он несколько минут назад говорил с ним о своей семье, делало все еще хуже. Вот говорили же ему все: говорить о себе надо с родственниками и бизнес-партнерами, со всеми остальными о них самих или о погоде. — Знаешь, что? Нейтралитета у нас не получится, — он встал, Дин тоже поднялся на ноги. — Привяжешься к Гермионе — пожалеешь. — Да? — он усмехнулся. — А что ты сделаешь? Отцу своему пожалуешься? — Узнаешь, — отозвался Гарри, ставя ногу на ступеньку.       Когда он вошел в спальню, то машинально коснулся очков еще на пороге, чтобы видеть в темноте, но это было зря: Невилл и Рон его ждали, сидя в постелях. — Что тебе сказала Макгонагалл? — спросил Рон. — Единственное, что я понял, это то, что когда я сидел под Шляпой и твердил «Только не Слизерин», Макгонагалл молилась: «Только не Гриффиндор», — фыркнул Гарри, поглубже загоняя тоску, появившуюся после разговора с Дином. — Она и Джеймса воспитывала, и деда. Когда она стала преподавателем, дед был на втором курсе. В общем, мне есть куда расти до предков и их славных дел. — А Малфой? — напряженно спросил Невилл. — Абрахас вместе с ней был старостой школы, — отозвался Гарри, переодеваясь в пижаму. — А отец ее бесил. Он всех бесил. У меня тут вопрос назрел, — он свалился и потянул на себя одеяло. — Давно Томас первую скрипку на факультете играет? Никогда бы не заподозрил его в стремлении к лидерству. — Он и не лидер, — проговорил Лонгботтом. — Серый кардинал, это больше… подходит. Не знаю, как так получилось. — А мы с тобой все пропустили, — сказал Гарри Рону. — Это ж надо. — Если б ты хотя бы половину времени проводил на факультете, может, что-нибудь и знал бы, — сварливо сказал Уизли. — Я даже удивлен, что ты сегодня здесь. — Может, я еще чего-то не знаю, что тебя не устраивает? — холодновато сказал Гарри и сам себя оборвал. — Извини. Я не в себе немного. — Гарольд, я тебя хотел попросить, — по-прежнему напряженно сказал Лонгботтом. У Гарри вдруг появилось неприятное тянущее чувство, он подумал, что Невилл попросит что-то через него добиться у Люциуса. Теперь всегда так будет, да? Чуть что, все будут бежать к нему и просить намекнуть лорду Малфою на что-то… — Мой кодекс сожжен, — продолжил Невилл. — Но есть вероятность, что его копия есть у… Рабастана Лестрейнджа. Он не причастен к тому, что случилось с моими родителями. Ты не мог бы спросить у него?       Гарри стало стыдно, что он так подумал, и он торопливо сказал, что конечно же возьмет кодекс у Рабастана, если тот хранится в его доме. Но Невилл напомнил, что просил его лишь спросить; если кодекс у Лестрейнджа, он сам свяжется с ним.       «Но мне же проще спросить», — неловко сказал Гарри. «Но это мой кодекс и мое дело, — настоял Невилл. — Гарри, ты уж извини, но ты не имеешь отношения к роду Лестрейндж». — У нас общий предок, — фыркнул Гарри, радуясь, что неловкость немного отступает. — Я змееуст, а у Лестрейнджей это родовой дар, только последние три поколения спящий. — Вот свои змеиные дела с ним и обсуждай, — проворчал Невилл и отвернулся к стене.