Гарри Поттер и Хранитель магии

      Утро началось с того, что Гарри демонстративно громко поздоровался с Симусом, а когда тот злобно зыркнул на него, рассмеялся. Джинни предположила, что Финнеган за каникулы одичал и разучился разговаривать; Дин начал было шипеть в ее сторону, но его схватили под руки Лаванда и Парвати — те о последних сплетнях слышали, потому быстро зашептали Симусу, что с Джинни и Роном лучше не связываться. Одно дело Уизли, да что может Артур? Совсем другое — принявший Рона в личное ученичество лорд Эйвери или, что еще хуже, Джинни Прюэтт. Мало ли с кем ведет переговоры Уилл по поводу ее помолвки; вот наорешь на нее — а потом какой-нибудь Носферату выдубит твою кожу и подарит расстроенной невесте человеческий коврик…       Северус Снейп несколько отстраненно наблюдал за тем, как меняется его жизнь после брака. Ли не настаивала на изменениях, как когда-то Лили Эванс, пытавшаяся перетрясти жалкий гардероб друга детства; все ее благие намерения угасли на моменте, когда она поняла, что сделать что-то из уже имеющихся вещей невозможно, на новые у Северуса нет денег, а свои на него она тратить не собиралась. Лили твердила, что Северус должен купить себе что-то «не черное»: на какие средства и что именно, не уточнялось. Ли, привыкшая в Дурмстранге носить мужское платье, легко обманула его, сказав, что ей было лень примерять, потому она брала сразу несколько размеров. На то, что новое идеально подошло ему, Северус закрыл глаза. Он впервые плыл по течению, ведомый той, кто действовала исключительно в его интересах, свободный от любых обязательств. Ли писала письмо Дамблдору о новом статусе двух преподавателей; Ли принимала поздравления и отвечала на них; Ли потащила его в китайское посольство, где Северуса торжественно одели в какой-то халат, нацепили на грудь брошь с символом белой птицы, на выходе Ян мимоходом заметила, что теперь он в семье Ронг, могущественной китайской династии. — И что это значит? — спросил Северус, щурясь на солнце. Он все еще не привык к теплу, к тому, что ощущает его. Мир был преисполнен красками. — Что теперь ты неподсуден здесь, — пожала плечами Ли. — Не убивай только никого, пожалуйста, уж поверь, ехать в Китай и знакомиться с моими родственниками — последнее, что нам нужно.       «А что нам нужно?» — чуть не спросил Северус, но промолчал. Воздух ощущался на языке свежим вкусом.       В Хогвартсе их поздравляли чуть более приторно, чем если бы верили в их потенциальное счастье. Все словно пристроили Северуса и отчаянно этому радовались, но у того не было душевных сил даже на злость — та пока еще растворялась в непривычных ему ощущениях. То, что они с Ян поженились, не поменяло его образа жизни; они занимались каждый своим делом, но теперь Северус мог сказать что-то о своих достижениях в лаборатории и не слышать в ответ манерное малфоевское: «Безумно рад за тебя, хотя я ничего не понял». Кроме Слагхорна, Тофти и Темного лорда Северуса вообще никто в Англии понять не мог, но Ли, выигравшая все профессиональные конкурсы континента, в которых Северус прежде не мог принять участия, понимала его с полуслова. — Надо спросить у Минервы, как она разобралась с Поттером, — сказал Северус в потолок, проснувшись утром второго сентября. В его комнатах всегда было слишком сухо, не так, как в остальных подземельях, где приходилось бороться с сыростью специальными чарами: Слагхорн, прежде бывший деканом и занимавший те самые комнаты, намудрил с рунными цепочками. Северусу нравилось, но он понял это совсем недавно.       Ли, которая натягивала свои неизменные галифе, обернулась к нему, подпрыгнула несколько раз, расправляя штанины, откинула назад прямые черные волосы. — Гарри разумный мальчик, — проговорила она. — В отличие от своего брата. Он ведь не человек, верно? — Человек, — вздохнул Северус. — У меня один из преподавателей был сид, — напомнила Ли. — Это не перепутать. Но я и не знала, что существуют дети сидов и людей — все легенды говорят о том, что они были убиты или ушли за своими предками. — Даже если они и в родстве с сидами, это было очень давно, — сказал Снейп, повернувшись к ней. — Что такого-то? — Тот наш преподаватель… — протянула Ли. — Их всего два или три на всю огромную Россию. Ему тысяча девятьсот с лишним лет, документированных лет, на самом деле никто не знает, и уж поверь, проще разобраться в вашем законодательстве, чем в его системе ценностей. — У Драко есть друзья, невеста, два брата и отличные отношения с родителями, — Северус наконец сел, размял шею. — Насчет родителей я не говорю ничего, — ответила Ли. — Но люди в его окружении… как тебе сказать. Все отношения сидов с людьми — это игра. Они могут вести ее годами, притворяться друзьями, врагами, строить союзы, возводить системы. Игра сидов, насколько я разобралась, делится на две категории: игра-спектакль и игра-картина. Спектакль — они примеряют роли, принятые в обществе, стремятся к ведущим должностям, политическому весу… а картина — они рисуют человеческими судьбами. — Люди тоже, знаешь ли, и спектакли устраивают, и рисуют схемы свои чертовы, — вспылил Северус. — Им необязательно для этого иметь нечеловеческую кровь. Драко манипулятор, как и его отец, дед и все поколения до его остроухого прародителя? Охотно верю. Что ты хочешь? — Чтобы ты был осторожен, — совершенно спокойно ответила Ли. — Ты уже сыграл по правилам Малфоя. — Я был у него в долгу, к тому же он отдал мне мое наследство, — буркнул Северус. — Которое я без него никогда не получил бы, потому что, видишь ли, я даже не бастард, а непонятно что. — У меня есть некоторые связи на континенте, — отозвалась Ян. — Люциус Малфой ткнул палкой в самый злобный улей всей Европы. — Нам что с того? — Снейп наконец поднялся и потянулся за брюками, парившими в воздухе в ожидании его внимания. Ли закатила глаза. — Ты лучший алхимик континента, — напомнила она. — То, что Великий ковен выйдет на тебя — вопрос времени. Ронги всегда были в ковене, только мой отец… — Я не буду вступать в ковен, если тебя это волнует, — перебил Северус. — Пусть хоть сам магистр или кто там у них придет меня приглашать. — Верховный чародей, — машинально поправила Ли. — Но… почему? — Я уже слишком взрослый для тайных клубов и кружков по интересам, — отозвался Снейп. — Я устал. Никаких тайных обществ, великих целей и политики. Люциус пусть играет в это, если ему не надоело, а я устал, — повторил он.       Они вышли в коридор и почти сразу наткнулись на Нотта и Блейза, которые поджидали Малфоя: вчера факультет бурно праздновал женитьбу своего декана, отсутствие самого счастливого супруга никому не мешало. Оба слизеринца поклонились декану, поздоровались с Ли; несмотря на статус преподавателя, неформальное знакомство на совершеннолетии и присутствие Ли в замке еще в качестве студентки Дурмстранга делало их общение практически дружеским. Не признаваясь, и Теодор, и Блейз отчаянно завидовали Гарри, который спокойно и оправданно называл Ян своей подругой.       Тем временем Малфой, проклиная все на свете, тщетно пытался завязать галстук. Для того, чтобы сотворить заклинание, надо было сосредоточиться, что у него точно сейчас не получалось, а как завязывать руками, он забыл. Причина его волнения смотрела на него скептическим взглядом. — Панс, отвернись к черту от меня! — наконец вспылил он. — Что тебе надо? — Черт тут только ты, — фыркнула Паркинсон, поднимаясь с кресла. — Стой, не вертись, — она взяла его галстук и подняла воротник рубашки. — Гарри сказал тебе про Францию? — Да, мне еще мама сказала, — недовольно ответил Драко и уставился в сводчатый потолок, подставляя шею. — Ты как, тебя не разнесло? Купаться будем. Тебе лучше в рубашке, а то еще напугаешь Поттера, а он и так плавать не умеет. Или в парандже. — Ничему он не испугается, — многозначительно сказала Панси и затянула галстук чуть туже, чем следует, улыбнулась. — Не переживай так сильно. — Ты-то причем, — фыркнул Драко. — Сама будешь потом рыдать, ой, когда жениха убивают, никакого наследства не будет! Дай ему дожить до свадьбы, змея. — Тогда ты-то что переживаешь? Все его тебе бы досталось, — в том же тоне отозвалась Панси, рассматривая его лицо.       Почему-то она чувствовала по отношению к нему иррациональную обиду и ревность. Разумом понимала, что это глупо, у них с Драко совершенно разные роли в жизни Гарри, но она ничего не могла поделать с чувством, словно он занимает ее место. Сначала ей было обидно, потому что Драко врал ей, потом — что Гарри легко отдал ему огромное состояние в качестве подарка на день рождения. Чем ответил Драко? Ничем. Она не знала точно, но вроде как Драко ему вообще ничего не подарил. Чем он заслужил такое к себе обращение, раз постоянно злится и орет, но нет, ему Гарри все прощает, на его обзывательства не обращает внимания, словно не слышит, а она, как идеально себя ни ведет, все равно оказывается недостаточно хороша для такого обращения. Гарри напоминал Рабастана, забывавшего о существовании своей жены, если та не попадалась ему на глаза, но Лестрейндж болен, и это оправдывает его. Панси ощущала, что что-то упускает, что-то очевидное и принципиальное, такое простое, что она и не видит.       Чем дольше они общались втроем, тем больше Драко внушал ей иррациональное недоверие, потому она не стала спрашивать его ни о чем, решив поговорить с Люциусом наедине. И надо бы сразу отсечь все возможные сомнения — как удачно, что Люциус как раз собирался появиться в школе для беседы с деканом Гриффиндора; об этом Панси сказал сам Гарри, усевшись с ней на рунах. Преподаватель мгновенно велела перестать им болтать и напомнила, что с помолвкой она, конечно, поздравляет, но она не является индульгенцией для отвратительного поведения на занятии. Панси подумала и написала готскими рунами записку, в которой спросила, когда именно появится в Хогвартсе лорд Малфой. Гарри неопределенно пожал плечами. — Поттер! — Простите.       «Почему Макгонагалл его вызывает? — написала Панси новую, как только профессор отвернулась. — Ты что-то натворил?» Гарри всем своим видом показал, что не может однозначно ответить на этот вопрос и уткнулся в текст, поймав косой взгляд преподавателя.       Минерва Макгонагалл поймала себя на том, что непозволительно нервничает перед встречей с бывшим учеником. Она упорно называла Люциуса про себя именно так, словно не признавая за ним других статусов, но все равно не могла выбросить из головы, что он не только сын ее… назовем его школьным товарищем, министр магии и миллионер, но еще и казначей Темного лорда. — Я не могу дежурить сегодня, — сказала Минерва вечером. — Ян, можно попросить тебя поменяться со мной? — Конечно, Минерва, — Ли даже не подняла головы: она с обреченным видом проверяла эссе второго курса и то и дело закатывала глаза. Северус ухмылялся, завидев, что она отмечает еще и грамматические ошибки. — Я просто выйду вместо вас, не думайте, что это обмен. — Привносишь раздор в нашу устоявшуюся бартерную систему своим неуместным милосердием, — заметил Снейп. Макгонагалл посмотрела на него укоризненно, но все равно с удовольствием. Северус красавцем не был никогда, но теперь на него было приятно взглянуть, он не внушал болезненных чувств одним своим видом, как раньше. Поза стала расслабленной, он немного поправился, да и есть стал как человек: раньше он словно не чувствовал вкуса и ел через силу, но теперь у него появились любимые блюда. Как все-таки брак преображает людей! — Это инвестиция в будущее, — отозвалась Ли и улыбнулась Минерве одним уголком рта. — Я нагло подкупаю заместителя директора. — Вообще-то мы тут боремся с коррупцией, — напомнил Дамблдор, скрывая усмешку. — Если уж развращаете общество, то хотя бы когда я не слышу. — Лучший пример борьбы с коррупцией и злоупотреблением должностью — Локхарт, — добавил Северус. — Возможно, наказание за то, что продвигал свои книжки, несколько чрезмерное и неожиданное, зато неотвратимое, и никто не может сказать, что преступник избежал заслуженной кары. Торжество справедливости: пудрил мозги другим, вот свои и… — Северус!!! — одновременно возмутились Помона и Хуч, хотя были с ним в глубине души согласны: Локхарт за тот год доконал всех. — Там, где я росла, законы по такому принципу работают, — сказала Ли. — Наказание своей нелицеприятностью отбивает желание совершать преступления у других. — В России до сих пор публичные казни? — заинтересовался Флитвик. — Простите, Ян, но про Россию не так много литературы на английском и французском. — Ну, не совсем казни, если вы имеете в виду смерть, — невозмутимо сказала Ли. — Но позорный столб есть. И Кара справедливости. — Кара справедливости? — переспросил Флитвик. — Если кто-то пересекает границу дозволенного законом, исполняя обязательства, возвращая долг или компенсируя несовершенство правовой системы, когда виновный остался ненаказанным, то дело признается Карой справедливости, и там минимальные сроки заключения. Такие заключенные пользуются уважением и в тюрьмах, и за их пределами, — Ли оглядела молчаливых слушателей. — Потому маги в России предпочитают не пересекаться и жить в отдалении друг от друга. Или не нарушать закон и не задевать чужих интересов. — Несколько варварская система, — заметила профессор Синистра. — Зато работает, — пожала плечами Ли. — И на двенадцать лет невиновных никто не сажает, а то кто-то из родственников явно вышел бы на тропу войны. — У тебя что-то дома случилось, Минерва? — спросил Дамблдор, решив сменить политическую тему. — Почему хочешь поменяться? — Лорд Малфой желает обсудить успехи своего среднего сына с деканом, — отозвалась Минерва, наблюдая за тем, как Дамблдор, которого вообще ничего пронять не может, выронил из левой руки перо; он научился писать другой рукой за месяц, и теперь создавалось впечатление, что он всегда все делал левой. — Люциус хочет встретиться с тобой?! — ахнула Хуч. — Слушай, а Поттер ведь теперь гриффиндорец… то есть, он и был гриффиндорцем, но если он его сын, то он может… — Никто не подарит Гриффиндорской команде метлы! — перебил Снейп. — Дамы, включите головы. Люциус подарил метлы команде Слизерина потому, что он спонсор факультета. А если он чем-то ударится еще раз и решит так сделать, я лично ему это не позволю. Минерва, прими мои искренние соболезнования. Когда похороны? — Что? — Твое душевное здравие похороним, — с удовольствием проговорил Северус. — Он тебе все припомнит, все. Мне до сих пор в каждом разговоре приходится извиняться за наказание в Запретном лесу; никогда не прощу Поттеру, что он сказал об этом, даже Драко молчал.       Дамблдор возвел глаза к потолку. — Им ничего не угрожало. — Интересно, почему же Люциус не принял это во внимание? — издевательски спросил Снейп, с содроганием вспоминая, как Люциус, доведенный до бешенства, ядовито поинтересовался, почему именно эти дети получили такое наказание: Поттер — ясно, сирота, никто не вступится, лонгботтомская бабка одобрит, главное, чтобы внук был истинным гриффиндорцем, а напишут это в характеристике или на могильной плите, ей все равно, Уизли станет только легче, если их количество сократится, а Драко? Почему он молчал? Почему ты, сука, Северус, молчал?! Искать того, кто убивает единорогов, отправив с одиннадцатилетними детьми полоумного лесника и собаку? Ничего не смутило? Тебе не кажется, что это работа тренированных авроров? — Мы выяснили с Люциусом этот вопрос, — сказал Дамблдор и прямо почувствовал, как Снейп уставился на его пустой рукав. Хорошо хоть, прямо не спросил, не является ли отсутствие руки результатом беседы. О том, что Люциус отправил директора под нож целителя, он и не думал. — Ну, а Минерва еще не выясняла, — проговорил декан Слизерина. — Не думаю, что Люциус упустит такой шикарный шанс.       Минерва Макгонагалл редко встречалась с родителями своих учеников. Исключение составлял выпускной и обязательные беседы на шестом курсе, но тогда все думали, что опекуны Гарри — маглы. Конечно, случались моменты, когда родители прибывали сами, порой и без предупреждения, как, например, лорд Прюэтт, который прибыл через день после свадьбы Молли и Артура и сказал ей, что она смеет смотреть ему в глаза только потому, что у нее самой нет дочерей. — И сердца нет, — добавил старый лорд. — И совести. Иначе вы сказали бы мне, чтобы я успел спасти ее. — Вы бы заперли ее в своем доме, а потом выдали за кого-то из своих друзей. Это вы называете спасением? — парировала Макгонагалл. — Миллисент Уизли является совершеннолетней. Она не демонстрировала своих отношений до того, как ей исполнилось семнадцать.       Прюэтт стоял перед ней и молчал. Ему нечего было ответить, а Минерва, несмотря на то, что только что сказала ему, чувствовала свою вину. Она ведь знала, Молли особенно и не скрывалась, просто решила, что та имеет право на самостоятельное решение.       Когда учился Люциус, Абрахас был вынужден беседовать со всеми преподавателями, и с ней в том числе. Как ни странно, с ним было просто общаться. Он не выставлял своего сына святым, спокойно и серьезно выслушивал обвинения и в то же время не был тем родителем, которого не будешь посвящать в проблемы ученика просто из жалости к ребенку. Однажды Минерва узнала, что одна-единственная жалоба лорду Лестрейнджу на Рудольфуса привела к тому, что четырнадцатилетнего мальчика высекли — она как раз была в Мунго, когда в коридор, где она беседовала с одним из врачей, влетели целители, а впереди всех знаменитый Гиппократ Сметвик, держа светящиеся от чар руки над носилками. — Нельзя бить детей кнутом, — наставительно говорил он идущему с ним рядом лорду Лестрейнджу, иногда оборачиваясь и взглядывая на него. — Вообще никого нельзя, а детей особенно. Что он сделал, убил кого-то? А если магический выброс? А если бы он сознание потерял, а вы и не заметили, и забили его до смерти? — Он и потерял, — спокойно сказал Рольф. — И я сразу вызвал вас, когда понял. Лечите его. И не надо намекать, будто я не забочусь о своих детях; он будущий лорд Лестрейндж, должен знать цену своим поступкам.       То, что лежало на покачивающихся в воздухе носилках, слабо напоминало Руди. Минерва увидела в просвете между желтыми мантиями целителей блестящее красное в буграх располосованной кожи и темные от крови волосы, прилипшие к открытым ранам. Рука свисала, и кровь, стекая по ней, огибала золото перстней на тонких пальцах, капая на белый пол. И единственное, что осталось тогда в мыслях Минервы, кроме ужаса и жалости, мысль-молния: какое счастье, что не она виновна в этом, не она вызвала в Хогвартс сумасшедшего Рольфа Лестрейнджа, а Филиус. Какое счастье!       Абрахас был не таков. Он терпеливо выслушивал, успокаивающе положив руку на плечо сына, потом отправлял его в коридор и, сев перед преподавателем, давал несколько советов, как справляться с Люциусом. Неделю после появления Абрахаса в школе стояла блаженная тишина, потом эффект пропадал. Иногда лорд Малфой забирал Люциуса домой, и тогда как в воду опущенный ходил Рудольфус, а Слизнорт расцветал на глазах. Абрахас исправно преподавал то, что пропускал его сын, самостоятельно, и возвращался тот в школу со сделанными домашними заданиями и пройденным и усвоенным материалом.       Люциус первые два года учебы Драко тоже часто появлялся в Хогвартсе: Драко плохо переносил разлуку с домом, Северус ловил его у своего камина или не ловил, и тогда Люциус сам возвращал его. Нарцисса присылала еду, зная, что Драко ест только то, что приготовлено в мэноре, прошло несколько месяцев перед тем, как тот согласился завтракать и обедать вместе со всеми. Люциус порой оставался на ночь, засыпая на покрывале под пологом постели сына; Драко обнимал его руку и так не боялся и спал спокойно. Особенно проблемным ребенком Драко не был, и никто не считал его таковым, помня самого Люциуса. От Драко ждали ужасного поведения, потому его потребность в визитах отца казалась мелочью, не заслуживающей внимания. К тому же Малфой не афишировал своего появления, выходя из камина Северуса, незаметно проскальзывал в спальню, где жили дети вассалов и соратников, которые не болтали, а утром уходил до рассвета. Никто, кроме Северуса, который был не только деканом, но и репетитором Драко, с Люциусом дел не имел, потому помочь Минерве никто не мог.       Люциус появился вовремя — с опозданием на полминуты. Камин в кабинете декана был слишком узок для его коляски, потому для беседы освободили один из залов школы, запертый с самого Турнира за ненадобностью. В зеленом пламени возник черный силуэт мага в обычном инвалидном кресле, а в следующую секунду Малфой толкнул ладонями колеса и выехал на паркет, рукой отогнул какой-то рычаг, и коляска остановилась. — Я был на встрече с премьер-министром, — сообщил он Минерве, объясняя отсутствие знаменитого кресла-артефакта.       То, что он прибыл из магловской части страны, было ясно по его внешнему виду: черный костюм-тройка, обычный галстук вместо шейного платка, на запястье часы, манжеты плотно охватывают запястья, чтобы не показались из-под рукавов защитные браслеты, вместо привычных для магов-аристократов чешуйчатых туфель с металлическими застежками и узкими пластинками с рунами по каблуку простые оксфорды, волосы свободно лежат по плечам, хотя, как министр магии, Люциус всегда завязывал хвост.       То, что Люциус — хороший отец, Минерва поняла сразу: он всячески это демонстрировал. Он помнил все оценки Гарри, все характеристики, к которым имел доступ как глава попечительского совета, знал, когда проводятся квиддичные матчи. По сути Минерве нечего было с ним обсуждать; все бы родители так следили за жизнью и успехами своих родных детей, как Малфой заботился о приемном. Но Люциус спрашивал сам. Вопреки опасениям, он не стал углубляться в историю и вспоминать первый и второй курсы, вместо этого он заговорил о том, что сейчас происходит на факультете. — Гарольд решил не скрывать ни своих планов, ни своих связей, — сказал Люциус. — Я даже не рассчитываю на нормальную реакцию со стороны его сверстников. — Я уже приняла меры, — Минерва сидела напротив него, под рукой на столике — папки с бланками оценок и характеристиками, которые так и не понадобились. — Гарри… — Гарольд, — поправил Люциус. — Я назвал его новым именем, когда принял в свою семью. — Гарольд теперь живет в другой комнате, я решила разделить спальню седьмого курса. Теперь он живет с Уизли и Лонгботтомом.       Люциус сжал губы, силясь удержать шутку, но не смог. — Вы их по чистоте крови поделили? — и сразу же добавил, опустив глаза. — Простите, это было неуместно.       Макгонагалл посмотрела на него удивленно. За столько лет она привыкла к томной царственности Люциуса, она и не видела его другим после Хогвартса: всегда роскошный, неторопливый, Люциус даже на фотографии в «Пророке» в камере Азкабана казался спокойным и серьезным. Но сейчас она на мгновение увидела в министре магии прежнего безбашенного ребенка, который хоть и знал, что его слова или действия приведут к плачевному результату, но все равно не мог удержаться. — Хочу сказать, что Гарольд в некоторых случаях блистает вашим чувством юмора, — заметила декан. — Вольно или невольно, но некоторые его высказывания можно трактовать как проявление нетерпимости.       Люциус непонимающе мигнул. — По отношению к маглам? — переспросил он. — Не совсем. По отношению к тем, кто не знает неких… правил поведения.       Люциус помолчал, потом вздохнул: — Возможно, это как раз мое влияние, — признал он. — Первые годы жизни Гарольд рос в неподходящих для его статуса и положения условиях, и в некоторых аспектах его поведение до сих пор… корректируется. В то же время он делает успехи, и невежество остальных его явно нервирует. Ярость неофита, это оправдано. Поучится за границей, пройдет. — Вы точно решили, что Гарри… Гарольд будет учиться на континенте? — спросила Макгонагалл. — Я знаю, что он сдавал экзамены, но вы отправите его в другую страну… — Он поедет не один, — усмехнулся Малфой. — К тому же в Альпах живут мои родственники…       Минерва дернулась: она видела портрет Гриндевальда, знала, где находится Нурменгард, но никак не ожидала, что Люциус так спокойно заявит ей в лицо о том, что его дети общаются с Геллертом Гриндевальдом. Малфой закатил глаза. — Боги, я не о Геллерте! — он рассмеялся и покрутил головой, прижал пальцы ко лбу, прикрывая лицо. — Я говорю об одной из младших семей. Если у Гарольда возникнут проблемы, которые он не сможет решить своими силами или при помощи Драко, ему помогут они. В крайнем случае — да, он может прийти в Нурменгард и укрыться в его стенах, но это случится только в случае войны.       «Или если придут кровники и не побоятся вражды еще с одной семьей», — добавил про себя Люциус, но не стал озвучивать эту мысль. — Скажу честно, мне хотелось встретиться с вами, поговорить, — проговорила Макгонагалл честно. — Но вот вы здесь, а я не знаю, что сказать вам. Вы знаете о нем все куда лучше меня, о его успехах и стремлениях… — Не ожидали? — перебил Малфой удивительно честно, до оскорбительного прямо. — Нет, — покачала головой декан. — Признаю, во мне сильны стереотипы. Мне казалось, что это Гиппократ взял над ним… шефство. Переодел его. — То есть вы замечали его весьма плачевный внешний вид, — заметил Люциус. — У людей разное финансовое положение, и оно не определяет счастье ребенка в семье! — мгновенно вскинулась Макгонагалл. — А что определяет? — спокойно спросил Люциус. — Давайте попробуем уйти от стереотипов, раз уж вы сегодня признали их наличие. Дети — это в первую очередь дорого. Одежда, лекарства, репетиторы, спорт, время: когда рождается ребенок, или появляется ребенок, ты должен его воспитывать, то есть тратить на него время, которое прежде тратилось на зарабатывание денег. Или твоего ребенка воспитает кто-то другой. Потому я знаю своего сына… своих сыновей лучше всех. — Когда вы взяли его? — спросила Макгонагалл. — Перед третьим курсом, — отозвался Люциус. — После того, как он нашел вас, — уточнила Минерва. — Именно, — кивнул Малфой. — Вам было нелегко, — утвердительно сказала декан Гриффиндора. — Да, — согласился тот и соединил кончики пальцев под подбородком. — Видите ли, я не убиваю людей, у меня и желания такого не бывает. Обычно. Но когда Гарольд рассказывал мне о том, как он жил у родственников своей биологической матери, я испытывал такую ярость, что мне становилось страшно самому. Если ребенка приучить к мысли, что тот, кто сильнее, может делать с ним, что хочет, этот ребенок, если выживет, конечно, потом возьмет реванш. Я сидел в Азкабане, тонул в запертой машине и был свидетелем не самых… аппетитных сцен, но в жизни мне не было так страшно, как когда мне мой сын сказал, что он всегда был невидимым. То есть его замечали, просто глядя на него, никто не видел человека. Одни видели причину своих бед, другие — фотографию Джеймса Поттера из «Пророка». Он открывал рот и говорил слова, но люди не слышали его, потому что заранее придумали, что он может сказать, и отвечали на свои мысли. Да. Мне было нелегко, — он довольно долго молчал, пристально глядя на нее. — Но я вознагражден.       «Жил на свете человек-невидимка, — вспомнила Минерва, как Абрахас рассказывал сказку, когда была его очередь успокаивать младших — тогда еще устраивали походы с ночевкой за травами на опушку леса для первокурсников, и после обязательного поиска светящихся в темноте мелких цветков именно старосты должны были уложить детей спать. — Он не был прозрачным, просто все смотрели сквозь него, словно его не существовало. А потом… он устал быть невидимым, и терпение его лопнуло. И человек призвал чудовище, — колдовской голос летит вверх, вдоль стволов исполинских деревьев, под которым когда-то бродили те самые монстры, прекрасные на вид, не жестокие, но равнодушные, веселые и холодные, как гибельный водопад, как синяя бездна бесконечного моря, откуда они и вышли по зову человеческому. Человек, призвавший их, не знал, что открывает дверь тем, кто не знает милости, живет лишь забавами. — Чудовище вышло из глубины морской и встало рядом с ним. Горькой пеной были его волосы, холодным жемчугом сияли глаза, и тусклый клинок отливал серебром. Все обернулись к человеку-невидимке и пали ниц перед ним, но ему это было уже не нужно. Он не верил им, тем кто теперь пел ему хвалебные песни, ему не нужна была больше их любовь, хотя он думал, что обретет покой, получив ее. И не было большего тирана, чем он, ведь за спиной его было чудовище — так говорили люди. Человек получил все, он жаждал все большего, ведь одно было ему неподвластно — время, оно ускользало сквозь пальцы, а чудовище ждало и наблюдало, потому что душа человека-невидимки принадлежала теперь ему. И в смертный час человек попытался сбежать со Смертью от чудовища, но сама Смерть отступила, сказав, что не заберет то, что принадлежит…» «Кому, Абрахас?» Но Малфой молча лежит на расстеленном одеяле, прикрыв нечеловеческие глаза, и делает вид, что спит. Разочарованно перешептываясь, расползаются от него по своим спальникам дети, а Минерва, лежа в полуметре от него, молится от всей души, до слез, до исступления, чтобы утром проснуться и все узнать. Не вернуться к поросшим мхом развалинам замка, чтобы Абрахас, улыбаясь своей редкой улыбкой, спокойно сказал: «Неудивительно. Почти тысяча лет прошла». Абрахас говорил о легенде про сидов, это было очевидно, но почему-то сейчас декан Гриффиндора подумала о Реддле. Он тоже призвал свое чудовище, сам переродился, а потом боялся гибели… — Не бросайте его, — неожиданно для самой себя сказала Макгонагалл; Люциус не смог скрыть удивления. — Я слышала о счастливой новости в вашей семье, и я поздравляю вас и Нарциссу с рождением сына, понимаю, что вы ни в коем случае не подумаете… Вы для него важнее его самого. Я видела это, когда он защищал вас и вашу честь при малейшем намеке, не задумываясь о себе и последствиях.       Люциус открыл было рот, но не успел ответить: дверь распахнулась, они оба обернулись — на пороге стоял Гарри, увидел Люциуса, просиял улыбкой, извинился и пробормотал, что подождет, хотел было уйти, но Минерва остановила его, сказав, что они закончили, встала сама и направилась к выходу, по пути погладив Гарри по плечу. На пороге обернулась — Люциус, приподнявшись в кресле, обнял наклонившегося к нему Гарри, отпустил, и Гарри свалился на стул, быстро говоря что-то по-немецки. Минерва закрыла за собой дверь. Люциус никогда не напоминал ей Абрахаса, скорее, он был его противоположностью, и некие схожие черты только усугубляли пропасть между ними, но было то, что объединяло их: их дети обожали своих отцов, и это служило для них оправданием. Что бы они ни совершили, им стоило жить ради любви к ним их сыновей.