Гарри Поттер и Хранитель магии

      Минерва медленно брела по хогвартсовской галерее, не зная, что и делать: она думала, что беседа с Люциусом займет много часов, а они и сорока минут не потратили. Все дела декан Гриффиндора или сделала, или отложила, потому впервые за долгое время оказалась наедине с собой. Разговор с Малфоем оставил после себя гнетущее впечатление: Минерва не любила быть неправой и тяжело переживала собственные ошибки, потому и не вышла замуж второй раз, чтобы не пришлось уживаться с новым неидеальным человеком. Ее мир укладывался в красивую, стройную и понятную схему, где любимый ученик — Минерва и не скрывала, что Гарри был ее любимчиком — унаследовал от своих родителей лучшее. Она ловила в его поведении черты Джеймса, когда тот попадал в неприятности, или рассудительность и целеустремленность Лили. Но теперь все перевернулось с ног на голову: если вспомнить, каков Люциус был в детстве, то сразу ясно, от кого Гарри перенял вспыльчивость и язвительность, если знать, как Люциус ведет себя сейчас, понятно, кто повлиял на его логичность, кто выстроил рельсы, по которым Гарри идет к намеченным целям — дополнительная учебная программа, связь с университетом, репетиторы, выбор других предметов… Не Сметвик случайно заметил гениальность, не удачно сложились обстоятельства, даже не сам Гарри так одарен: просто Люциус и Нарцисса — хорошие родители, просто так и должны жить дети, и тогда уходит удивление от их успехов. Рецепт примитивен до смешного и велик до такой степени, что до сих пор многие не в силах постичь: выдающуюся личность формируют не только сложности и тяжелое детство, но и внимание взрослых. Люциус выяснил его таланты, предрасположенность, желания и сделал все, чтобы Гарри всего достиг. Сыновья Люциуса были совершенно разными по стремлениям и характеру, но прямо чувствовалось, что оба — домашние и любимые дети. И как она раньше не замечала? Сирот всегда видно, нелюбимых детей тоже. Тома Реддла и Эймерея Эйвери можно было почувствовать в помещении до того, как увидишь: с ними в воздух вливалась тоска и непреходящая зависть по отношению к тем, кого любят. Странно, но сам Люциус таким типичным домашним ребенком никогда не выглядел, хотя Абрахас явно из кожи вон лез, чтобы сын не чувствовал себя ущербным из-за отсутствия матери. Макгонагалл знала о легенде происхождения рода Малфой: Абрахас читал как заведенный про дивный народ и засыпал с книгами везде, где его настигало, не перечесть, сколько раз Минерва трансфигурировала ему одеяло, когда он отключался за столом, на диване в гостиной комнат старост школы или еще где. Сложив интерес Абрахаса к сидам с рисунками Исиды, слухами и легендами, Минерва сделала выводы. Люциус был как один из сидов, по крайней мере, как выросшая в полумагловской семье Минерва сидов себе представляла. В нем не было никаких серьезных привязанностей, хотя он от Абрахаса не отлипал, а Рудольфус за ним ходил, как на веревке — Люциус был отстранен от людей и находился среди них, потому что ему казалось это интересным; он не спал, как сид, и ему претила человеческая еда. На первом курсе Минерва ждала, что сын бывшего одноклассника оскалит острые зубы и заговорит на незнакомом наречии, когда тот однажды перешел на османский, воображение сначала подсказало ей, что это нечеловеческий, чуждый людям язык. Он вырос и изменился: Нарцисса ли стала причиной, рождение ли Драко, смерть Абрахаса — Минерва не знала, но тот человек, который сидел перед ней, постукивая пальцами по металлическому ободку инвалидной коляски, Пожиратель смерти, чистокровный сноб и зажравшийся миллионер, одуревший от своих денег и власти, вызывал такое уважение к себе, что не находилось слов, чтобы выразить его. Все думали, что он обманывает других, вытягивая из них деньги и силы, и живет этим, полагали, что Малфои Поттера ненавидят за падение Темного лорда, но Люциус оказался единственным, кто что-то для Гарри сделал. Не нарушив, но обойдя закон, воспользовавшись всеобщим либеральным отношением, оформил усыновление через маглов, чтобы никто не привязался; Драко, никогда не державший язык за зубами, молчал; молчал и Флитвик, который явно был в курсе, раз Гарри занимался дополнительно — несовершеннолетний не может оформлять контракт на репетиторские услуги, хранил тайну Снейп. Все они берегли хрупкое счастье Гарри, не пуская чужих в его только-только успокоившийся мир. Но именно Люциус был тем, кто развернул всю его жизнь в иную сторону, решив, что никакие великие цели и не менее великие страхи не стоят того, чтобы маленький волшебник жил там, где ему плохо.       Минерва, не в силах больше терзаться этими мыслями, превратилась в кошку и с пола запрыгнула на перила, с них на высокий, выше уровня головы, подоконник, легла на него. В коридор зашли девушки, и декан Гриффиндора с удивлением узнала Гермиону, Джинни и Панси Паркинсон. Последняя была явно зла и встревожена; она то и дело накладывала на все двери, попадавшиеся на их пути, заклинание, проверяющее, есть ли внутри люди. В этом крыле было множество пустующих кабинетов: школа была рассчитана на куда большее число проживающих, ведь прежде Хогвартс выполнял функции не только учебного заведения, но и в целом прибежища для магов. Здесь жили целыми семьями пострадавшие от инквизиции или те, кто сумел от нее сбежать. — Еще раз говорю, мне нужно встретиться с лордом Люциусом, поэтому я не буду стоять и ждать, пока ты перескажешь мне всю свою жизнь! — заявила Панси. — И нет, писать ему я не собираюсь. — Но ты обещала мне подсказать! — ныла Джинни. — Гарри с ним еще часа три трепаться будет. Меня Флер убьет, если я хоть что-то неправильно сделаю. — Прюэтт, заведи ты себе чистокровную подругу и доводи ее! — взвыла Паркинсон. — Грейнджер, что, сложно тебе было родиться в чистокровной семье?! — Я и завела, — хихикнула Джинни. — Тебя. Панси, а я могу Гарри патронус послать и спросить, где они, если ты пообещаешь, что поможешь мне. — Не говори только ему, что я хочу с лордом Люциусом поговорить, — предупредила Панси.       Они остановились прямо под подоконником, на котором находилась Макгонагалл, и Джинни, непомерно удивив декана, легко вызвала Патронус, сказала, что они хотят поздороваться, и серебристая лошадь растворилась в стене замка. А в следующий миг весь коридор озарился холодным светом: Гамаюн Гарри развернула крылья и сказала его голосом, что он им скажет, когда закончит, и вообще, лучше они с отцом сами к ним подойдут. — Дальше сама будешь его ловить, — сказала Джинни и села прямо на пол. — Все, нашелся твой лорд Люциус, теперь моя очередь. Давай с самого начала, в чем мне идти?       Гермиона тяжко вздохнула и села на свою сумку, потом вспомнила, что является волшебницей, достала из сумки деревянный пенал, вытряхнула из него карандаши и превратила в стул. — А дальше что? — насмешливо спросила Панси, трансфигурировав себе подушку и усевшись на нее рядом с Джинни. — Будешь сов мне посылать с вопросом, какое тебе белье надеть? — Ну не знаю, — Джинни пожала плечами. — Вас не поймешь! Чистокровных, — протянула она несколько пренебрежительно. — Ты все время твердишь про репутацию, но у тебя такая юбка, что появляется такое чувство, как будто ты ее просто надеть забыла. — Я помолвлена! — воздела руки Паркинсон, проявив нетипичную для себя эмоциональность. — Прюэтт, все. Давай я тебе кое-что объясню. Я для тебя вообще не пример, потому что, во-первых, мой жених дважды подтвердил намерение на мне жениться, а во-вторых, он не предъявлял никаких требований по поводу внешнего вида. И его отец тоже. Прежде чем ты что-то скажешь и похоронишь мою веру в наличие у тебя разума: лорд Люциус привычен к моде континента, а я одеваюсь так, как принято в Нидерландах. Леди Нарцисса предпочитает северный стиль и вдохновляется Норвегией, а когда выходит к маглам — они оба выбирают классический Голливуд. Я у маглов не бываю, но если придется, я тоже выберу классику. Ты идешь на встречу с магом из франко-британской семьи. Ты мне скажи, что должно быть, я твоего нареченного, то есть обреченного, без мантии и не видела. — Он мне не нареченный и не обреченный, — насупилась Джинни. — Откуда я знаю? Ну, рубашка. Обычное у него все. — Мне показалось, что на совершеннолетии у него был не галстук, а лента, — неуверенно сказала Гермиона, глядя на Джинни. — Это что-то значит? — Вот уже хоть что-то! — воскликнула Панси. — Грейнджер, давай мы тебя лучше за него выдадим, жалко же мужика, он повесится через неделю. Или отец его повесит Прюэтт и развяжет войну. — Я просто иду на встречу, — отрезала Джинни. — Это даже не свидание. Может, он мне не понравится. — И потому, что он тебе может не понравиться, ты достаешь меня вторую неделю, — вздохнула Паркинсон. — Так я и подумала. Что ты так в него вцепилась, только потому, что он единственный наследник? Так не он первый, не он последний… — Да вообще не в этом дело, — Джинни немедленно покраснела. — А в том, что вообще-то никого нет. Выбора никакого нет. — Прюэтт, ты на шестом курсе, — закатила глаза Панси. — И твой брат не на грани разорения. Наслаждайся. — Ты просто с Флер не жила, — отозвалась Джинни мрачно. — Она вроде и молчит, но такое чувство, что она считает куски, сколько я съем, и воду по граммам. Но молчит, и даже не придерешься. Она думала, что за мной очередь из женихов будет… — И ты так думала, — добавила Гермиона. — А парней-то наших лет меньше, почти все помолвлены. Уже, — Джинни некрасиво поджала губы. — Она в своей Франции с кем-то списывается, но я хочу хотя бы понимать, что мой муж говорить будет.       Минерва и не подозревала, что у Джинни такие сложности. Конечно, ее поразила новость, что сначала Билл сменил фамилию, потом и Джинни, но это укладывалось в канву текущей ситуации: у младших Уизли есть шанс улучшить свое положение в обществе, не прилагая особых усилий, естественно, что некоторые этим воспользовались, но… замужество, наследники первой очереди, какие-то правила… Сама Минерва всегда была далека от этих тем. Дочь пастора, единственная ведьма-сестра множества братьев, которые вели типичный для суровой Шотландии образ жизни, она не менялась никогда, с гордостью нося цвета своего клана и пользуясь житейской мудростью, которая позволяла ей держать братьев в повиновении. Не раз и не два она словами, без магии, останавливала массовые драки, даже между непримиримыми стариками гасила споры. В глубине души в ней всегда жила мысль, что маги и маглы одинаковы, разница культур незначительна, общение с Абрахасом, самым рафинированным из всех чистокровных, это лишь подтверждало. С другой стороны, если легенды правдивы, то Малфои на всех смотрят с той, другой стороны: они ведь люди, вот что их перед Малфоями объединяет. Вряд ли Абрахас видел между ними большую разницу, потому так и вел себя.       Теперь она прислушивалась к беседе и заново открывала для себя многое: Гермиона, маглорожденная гриффиндорка, нашла книги, о существовании которых сама Минерва и не подозревала, Джинни, чистокровная, но воспитанная либерально, сейчас пыталась хоть как-то втиснуться в рамки снобистского общества, а Панси, среди чистокровных считающаяся неформалкой, объясняла им обеим те истины, которые были для нее чем-то настолько обыденным, что об этом даже не говорят. — Тебе везет, — завистливо сказала Джинни. — Гарри точно классный, и у тебя все уже точно известно, что будет. Нет, ты не подумай, я самой ситуации завидую. Потому что все остальные какие-то… ну не знаю, кто нормальный-то остался? Мои братья и Нотт? — Чем плох Нотт? — спросила Панси. — Только что у него путешествие… — Нотта нельзя, — вздохнула Джинни. — Это еще почему?       Джинни осеклась, даже побледнела, поняв, что сболтнула лишнее, принялась что-то торопливо говорить, что он слишком богатый, да и арабские корни — другая культура, другие порядки, жить надо будет наверняка у него на родине… «Бред, — отрезала Паркинсон. — Другой вопрос, что он ближайшие лет пять жениться точно не собирается». Джинни перевела дух — чуть не проговорилась про то, что Гарри встречался с Теодором! Не стоит его невесте знать об этом.       Гарри и Люциус появились в конце коридора, и девочки вскочили на ноги. Приветствия, обмен взглядами — и вдруг Люциус сказал, что хотел бы поговорить с Панси: дело касается свадебной церемонии, в частности украшений, поэтому, Гарольд… — Разве не мои семейные должны быть? — спросил Гарри. Гермиона, как и Макгонагалл на подоконнике, были поражены тем, как Люциус и Панси по одному взгляду поняли друг друга. — Гарольд, ситуация с твоей свадьбой несколько нетипичная, — спокойно объяснил Люциус. — Ты мой сын, и твоя невеста — моя дочь с момента помолвки до отречения, в случае вашего развода или разрыва, или смерти. По моему кодексу мистер и миссис Паркинсон больше не имеют к ней… прямого отношения. Малфои не отдают своих дочерей на сторону, их мужья берут фамилию, но ты возглавляешь другой род и другую семью, следовательно, возник парадокс, которого еще не было в истории моей семьи: девушка, считающаяся моей дочерью, выходит замуж за главу другого рода и будет не главой семьи, а женой главы семьи. Я придумываю вашу церемонию сам, взяв за основу обряды рода Поттер и рода Малфой. — Так как традиций Поттеров не сохранилось, традиции будут семьи Малфой, — добавила Панси. — А обряд — рода Поттер, по кодексу и сохранившимся документам. — У меня сейчас мозг расплавится, — предупредил Гарри. — Именно потому я и хотел обсудить с Персефоной детали наедине, — пожал плечами Люциус. — А вообще-то я для тебя уже двухтомник написал, который тебе еще предстоит изучать, так что готовься морально. — Идем, — Гермиона взяла Гарри под руку. — До свидания, лорд Малфой! Джинни! — До свидания, — присела Джинни и убежала за ними. Люциус откинулся на спинку своего кресла. — И что означал этот взгляд? — холодновато спросил он, разглядывая кольцо на ее руке. У него возникло много вопросов, когда Гарольд заявил ему, что они с Драко купили подарки невестам в Лондоне, но он выбрал в антикварной лавке, а Драко — в обычном ювелирном. Он тогда не поверил, но счел более разумным поверить; к тому же ложь была подготовленной, Драко повторял легенду слово в слово, даже на деталях поймать их не получалось: они и название магазина с готовностью выпалили, и место указали. Красивое вранье Люциус любил, оно означало, что лгун помнил о нем, подготовился, специально для него придумал историю, а Драко с Гарри еще и занялись коллективным творчеством. Не настолько принципиальный вопрос, чтобы он уперся и стал выяснять, но усилия оценил. — Мне нужен ваш совет, — спокойно сказала Панси. — Точнее, ответы на несколько вопросов. Как раз в связи со свадьбой. — Я весь внимание, — отозвался Малфой. — Гарольд подвергался сексуальному насилию? — прямо спросила Панси, равнодушно глядя на Люциуса. Она пришла именно к этому выводу, проанализировав все, что хоть как-то было связано с Гарри. Он избегал ее прикосновений, но не общения, безопасно явно чувствовал себя только с Драко и Люциусом, любая шутка на сексуальную тематику вызывала у него смущение — не будь это среди других факторов, она бы и внимания не обратила, но Гарри испытывал страх перед физической близостью, и его Панси не могла перепутать ни с чем другим. Страх и вину. Малфои пуританами, как Гринграссы, не были, Драко со смехом рассказывал ей, как отец проводил анатомически-воспитательную беседу с демонстрацией последствий необдуманных связей, но в целом все свелось к тому, что миллионеры не могут позволить себе распущенность и ее последствия, поэтому никаких скандалов, бастардов, публичных домов, и вообще, хотел бы познать прелести плотской любви, выбрал бы себе невесту по возрасту. Гарри словно не предполагал того, что они станут мужем и женой, он словно и не думал об этом, помолвка была для него чем-то далеким от реальности, и теперь он боялся. Нормально испытывать неловкость, страх неудачи, но не такую панику перед собственным телом, какая была у Гарри.       Малфой медленно поднял взгляд. — Что? С чего ты взяла? — Кое-что меня насторожило, — с той же безмятежностью сказала Паркинсон. — Вы просто скажите, если да, дальше я сама разберусь. Или, может быть, его запугивали как-то… в связи с этой темой? Я привлекаю его, с этим проблем нет, но он чувствует, видимо, вину за это и выражает это… скажем так, он не мог с собой совладать в выражении реакции. Он не влюблен и влюблен не был, это я выяснила и у Драко, и у него самого… — Был, — прервал Малфой. — Но я думал, это детская влюбленность. — В леди Нарциссу? — живо откликнулась Панси. — Об этом я знаю. Нет, здесь что-то другое. — Я бы знал, — подумав, сказал Люциус. — Я бы заметил. — А директор? Слухи о директоре правдивы? Он действительно интересуется мальчиками? — Панси чуть наклонила голову набок. Минерва от неожиданности чуть не выдала своего присутствия при разговоре. — Гарольд бывал в его кабинете без причин на первом и втором курсах. И баллы получал ни за что, особенно в конце первого. Или было за что, и тогда понятно… — Нет! — не вынес и повысил голос Люциус, рука, которой он словно отгородился от Панси, подрагивала. — Нет, это не… этого не могло быть!       Минерва не верила своим ушам; сначала ее поразило то, что такие слухи вообще существовали, а потом — странная реакция Люциуса, у которого по-настоящему затряслись руки, непонятно только, от бешенства или от страха. — Нет, — наконец уже тише сказал Малфой, несколько раз глубоко вздохнул, справляясь с собой. — В магическом мире насилия не было. Насчет магловского… конечно, я выясню, и если что-то подобное случалось, будем разбираться с последствиями. Спасибо, что посвятила. — У нас ведь договор, — тонко улыбнулась Панси, попрощалась и хотела было уйти, но повернулась, словно что-то вспомнив. — Лорд Люциус, Эйвери правда собирается жениться на Прюэтт? — Да, — кивнул тот. — Эйм — наследник первой очереди, а Прюэтт получит приданое только в случае свадьбы с единственным или первым сыном, владельцем майората. Так что да. — Чудесно, — кивнула Паркинсон и исчезла. Люциус вернулся в комнату с камином, а декан Гриффиндора, спустившись и снова став человеком, никак не могла успокоить бешено бьющееся сердце. Словно пелена спала с ее глаз, обнажив грязь и уродство окружающего мира, которые она прежде не замечала. Нет, не может быть, чтобы сказанное о Дамблдоре было правдой, даже Люциус не поверил! Но обвинение, прозвучавшее, облеченное словами, отныне не выбросить из памяти. Минерва судорожно вспоминала все, что знала, что видела, чему не придавала значения — Геллерт, о Геллерте она знала, но ведь он в Нурменгарде, заперт в нем навечно, и какое отношение Геллерт имеет… Люциус так похож на него. Перед глазами встала картина первого появления Люциуса — со звоном упал на стол кубок из ослабевшей руки директора, Люциус обернулся на звук, глянул на Альбуса широко распахнутыми глазами, мигнул, улыбнулся, не зная, как реагировать на ошарашенный взгляд. Рудольфус едва ли не рычал на всех, кто осмеливался на Люциуса даже посмотреть, Дамблдора ненавидел ледяной злобой, но почему? Что видел, знал Рудольфус? Почему Люциус Малфой из семьи колдунов с меланхоличным темпераментом вдруг стал практически озабоченным? Слухи ходили и о самом Абрахасе, но тут Минерва презрительно отмахивалась — она знала, кто по нраву Абрахасу.       Альбус спускал с рук шалости далеко не всем. Рабастану и Ремусу, которые чаще всего оказывались «оставшимися на поле боя» после столкновения факультетов, влетало регулярно, Макнейр не вылезал из отработок, да что и говорить, если судить в целом, Альбус был довольно справедлив, в отличие от предыдущего директора, который предпочитал наказывать тех, чьи родители не могли устроить неприятности: представителей низшего класса. Тем более странно смотрелись вопиющие случаи безнаказанности: Люциус творил что хотел, Джеймс Поттер и Сириус Блэк, а потом Гарри… Неужели…?       Нет, она не будет подозревать его, не будет! Или сойдет с ума. Не может быть, и даже Люциус, который Альбуса терпеть не может, сказал, что это невозможно. Или в нем говорит иррациональная обида, что его заменили кем-то другим? Разбирая споры в родном поселении, Минерва сталкивалась несколько раз с детьми, пережившими насилие, и самое ужасное было тогда, когда те начинали выгораживать преступника, молчали, только чтобы никто не сделал ему плохо. Другой вопрос, что на ее вотчине с насильниками и педофилами обходились просто: «Волки загрызли», — отвечали немногословные пастухи на вопросы приезжего детектива. И все старательно не замечали истоптанной и заваленной помоями могилы возле сточной ямы. «Сам завещал там похоронить».       Что же делать теперь? Что делать теперь ей, обладая знанием? Она не сможет забыть теперь, выбросить из памяти, даже если все ложь, она не будет смотреть на Альбуса как прежде. Когда-то Абрахас сказал ей, что надо научиться, а наиболее умен тот, кто может по собственному желанию стать глупцом, но она так не могла. Уволиться? И оставить детей в школе с ним? Спросить? Ну да, и получить честный ответ. Следить самой? Да, следить самой… В конце концов, ученики должны появляться в кабинете директора в сопровождении деканов — пора вспомнить о правилах.       Гермиона никак не могла привыкнуть видеть Люциуса на инвалидной коляске, хотя без нее встречала его лишь раз. Было что-то глубоко неправильное в том, что здоровый и красивый мужчина не способен даже стоять, и странно было смотреть на него сверху вниз. Почему-то Гермиона никак не могла отделаться от мысли, что не понимает, как он надевает брюки, если даже надевать их лежа, а у нее были и такие моменты, когда приходилось натягивать одежду, не слезая с кровати, но все равно надо упереться ногами, а он не может, и как тогда? А он еще и заправлен, причем так аккуратно — Гермиона заметила пряжку между полами пиджака на натянутой ткани рубашки, явно сшитой по нему; ей всегда нравились мужчины в костюмах, отглаженных рубашках, но она не ожидала того, что к внешнему виду Люциуса не удастся придраться, хотя он на коляске. Она попыталась представить себе, что было бы, окажись она в такой ситуации. Как бы она вела себя? Она не смогла даже вообразить. Люциус никак не выражал своего отношения к ней, она не знала, но он ничего не мог с собой поделать — встреча на Косой аллее, когда он услышал ее слова, обращенные к Уизли, о самом себе, изменили его мысли о ней. Гарри рассказывал ему о подруге, о ее семье — для Люциуса не было сюрпризом финансовое положение ее семьи, но он с удивлением узнал о том, что ее отец, не афишируя, пишет книги о лжи и способах ее распознать. Люциус из интереса купил и зачитался, заново открывая для себя некоторые вещи: маглы отличались от магов удивительной наблюдательностью и жизненной стойкостью; возможно, это являлось следствием короткой жизни. Гермиона также представляла для Люциуса интерес: он опасался симпатии со стороны Гарольда к ней, но в то же время был рад их дружбе. Гермиона Гарри принимала, в то же время никаких корыстных целей не преследовала, и это было немаловажно. Объективно ценить Гарри как личность в отрыве от его финансового положения могли только очень богатые люди, но богатство идет рука об руку с властью, а Люциусу было важно не пустить Гарольда во власть и политику. Гермиона не была заинтересована в деньгах и власти; ее стремление к справедливости раздражало, но она не стремилась никого возглавлять. Эта аполитичность и мнимо активная позиция играли Люциусу на руку: Гарри будет с кем обсудить политику на кухне, но Грейнджер его не потянет в нее, еще и убедит, что раз Гарри целитель и артефактор, значит, ему надо заниматься именно этим, а не забрасывать профессию ради лозунгов и трибун. Сам Малфой с такой точкой зрения согласен не был, но она была ему выгодна. — Не могу, — передернула плечами Джинни. — Каждый раз мурашки, когда я это его кресло вижу. Сразу представляю, что сама не могу ходить.       Гермиона удивленно посмотрела на нее: неужели мысли Джинни один в один повторяют ее собственные? Гарри холодновато ответил, что коляска не мешает Люциусу жить полноценно, в чем проблема? — Ну Гарри, это ведь ужасно, — Джинни округлила глаза. — Везде лестницы, да даже разговаривать со всеми, глядя снизу вверх! Это неудобно и… неправильно. — Болезнь — это всегда неправильно, — огрызнулся Гарри. — Увечье тоже. — Да я не про это, — сокрушенно сказала Джинни. — Как объяснить-то. Просто… он ведет себя так, как будто ничего не случилось, но ведь случилось! И это видно! Это все равно что я… ну не знаю, все равно что кто-то будет постоянно ходить спиной вперед, а все остальные будут притворяться, что все в порядке, все так и должно быть. — А что он должен делать? — Гарри упер руку в бок. — Сидеть и ныть, как ему ужасно? — Это было бы нормально! — воскликнула Джинни. — Ему хоть посочувствовать можно было бы. А так он ведет себя… как будто ему все равно, ходит он или нет! — Как ты это себе представляешь, — Гарри даже головой потряс. — Он глава рода, правящей семьи и глава государства. Честно, вот не ему жаловаться. — Но он ведь не ходит! — Да ну и что? Он из-за этого не может наслаждаться жизнью?       Джинни сжала губы. Она сама не могла бы сказать, что именно так задевало ее в образе Люциуса, но ее коробило его веселое спокойствие. Он всем своим видом словно показывал: посмотрите, чего я добился, не имея возможности ходить; а теперь посмотрите на себя, снова на меня — по сравнению со мной вы никто, ничто и звать никак. Джинни раздражало даже то, что у него родился ребенок: Малфой как будто доказывал, что нет вообще ничего, что было бы ему не под силу, и плевать на обстоятельства. В то же время она осознавала, что ее неприятие глубоко аморально: она злится не потому, что он плохой человек, Пожиратель, да даже Малфой или что-то вроде того, а потому, что он инвалид. Таких не было. Таких не должно быть. Грюм — ладно, он хотя бы почти как другие, хотя бы старается, у него протез и искусственный глаз, но он ходит, как все люди, носит длинную мантию, чтобы никто не замечал. Джинни было стыдно за собственные мысли, но она ничего не могла с собой поделать. — Да нет… — протянула она. — Но это же странно. — Представляй себе, что он просто тебя не уважает, — фыркнула Гермиона, которая была умнее и потому держала язык за зубами. — И потому не встает, когда ты рядом. — Теоретически, я понимаю, о чем ты, — медленно проговорил Гарри. — Он напоминает всем магам, что они не всесильны, что человек довольно хрупок, даже если он сильный колдун, богат, чистокровен и так далее. Никто не застрахован. Но мне кажется, об этом стоит помнить. Как и о том, что палочка — это оружие. У меня чувство, что многие не воспринимают магию… серьезно. Вообще-то это опасная вещь, статистику посмотрите: маги способны жить до трехсот лет, но почти все умирают куда раньше из-за совершенно идиотских причин: отказался лечиться, решил попробовать собственноручно изобретенное зелье, зажег камин Адским пламенем… У маглов есть премия Дарвина за самую идиотскую смерть, и хорошо, что маги не участвуют, потому что комиссия бы рехнулась выбирать самого отпетого дебила. Все верят в свою неуязвимость. А отец одним своим присутствием заставляет всех трезво смотреть на вещи, — он усмехнулся. — Расставание с любыми иллюзиями довольно неприятно. — Как ты хорошо сказал, Гарри, — проговорила Гермиона. — Я даже не думала так. А ведь правда: это кажется неестественным в основном значении этого слова — обладая магией, забываешь о том, что никто не застрахован ни от чего.       Когда они уже разошлись, Гермиона и Джинни продолжили разговор уже наедине. — Да понимаю я все! — сказала Джинни раздраженно. — И что он не виноват, и что это с каждым может случиться. Но я каждый раз думаю, а что бы я сделала? Ну, допустим, вот я выйду замуж, а с моим мужем что-то произойдет, что я буду делать? — Ничего, — усмехнулась Гермиона. — Кое-кто же хочет выйти за наследника. Никакого развода — будешь продолжать с ним жить. Больше тебе скажу, будешь продолжать с ним спать. Леди Малфой своему мужу еще одного сына родила. — Ужасно, да? — серьезно сказала Джинни и передернулась. — Что он ее заставил. — Да с чего ты взяла, что он заставил? — Гермиона закатила глаза. — Может, ей все равно. То есть не все равно, но ей с ним спать приятно. — Что приятного? — поморщилась Джинни. — Что он ничего не делает и ждет, пока она его… обслужит? — Вот что у тебя в голове?! — рассердилась Гермиона. — Не отвечай, я и так знаю, что пусто! Может, я тебя удивлю, но некоторых людей привлекает не только здоровье и внешность, хотя с внешностью, кстати, ему точно равных нет. У тебя какое-то отношение… потребительское! — А какое должно быть? — вдруг разозлилась Джинни. — Меня рассматривают как инкубатор, почему я должна делать по-другому? — О, вот как ты заговорила, — прищурилась Гермиона. — А я тебя предупреждала, — она вдруг резко успокоилась и спросила уже мирно. — Что делать будешь? — Ничего, — кисло ответила Джинни и вскинулась. — А что я могу? Все уже решено. — Так тебе Эймерей вообще не нравится? — упавшим голосом спросила Грейнджер. С одной стороны, ее просто распирало: она ведь говорила, предупреждала, что ничего не бывает даром, а Джинни повелась на перспективы легкой жизни и сомнительные привилегии высшего общества. С другой, ей было Джинни ужасно жаль: куда ей теперь идти, назад к родителям? Глупо даже предположить. Она всем объявила, что начала новую жизнь, а теперь выбилась из сил и не может заставить себя привыкнуть к мысли, что сама согласилась на клетку. — В том-то и дело, что вроде как нравится, — отозвалась Джинни. — А я для него — молодое тело, которое с большой вероятностью способно на здоровое потомство. — Ты этого не знаешь… — Да знаю я! — перебила Джинни, морщась. — Знаю. И что сама это все выбрала, тоже знаю. Тошно просто. Вроде и свободы-то не было, денег ни на что не хватало, а теперь… не знаю. Малфой еще с этой мордой довольной: конечно, ему-то что, даже если бы его переехало, он был бы без ног вообще, Нарцисса бы никуда не делась. — Может, она не захотела бы уйти, — неуверенно сказала Гермиона. Такого развития диалога она никак не ждала. — Может, — тоскливо отозвалась Джинни. — Только ведь никто не знает. Этим чистокровным и правильно воспитанным ведь альтернатива даже в голову не приходит. — А Эйм… — А причем тут Эйм? — снова перебила она. — Решает его отец. То есть, он мне нравится, но выбирает все равно не он сам. Я подхожу, да. Отлично. И приданое как раз будет, Эйвери еще и финансовое состояние поправят. — Джин… — Гермиона заставила себя промолчать и не сказать, что когда Прюэтт сама думала о будущем замужестве, она поначалу даже не рассматривала кандидатов из небогатых семей. Разве не то же отношение, какое сейчас ее саму так расстроило? — Но вы все равно можете дружить. Спать-то тебе с Эймереем, а не с его отцом.       Джинни рассмеялась сквозь слезы и закрыла лицо ладонями. Гермиона обняла ее и на всякий случай еще раз наложила чары, которые не позволят никому их услышать. — Что-то накатило прямо, — оправдываясь, всхлипнула Джинни. — Ты прости, что я тебе тут ною. — Да ничего, — Гермиона рассеянно погладила ее по спине. Как же ей ее было жаль! Не зря говорят, ад — это осуществленные желания.       Она вдруг подумала о том, чего бы хотела сама, что могло бы осуществиться так… извращенно, чтобы она, как Джинни, просто не знала бы, что делать. Все уже решено, просто изнутри та правильная жизнь, которой Джинни вроде как была достойна по рождению, оказалась куда сложнее, чем казалась со стороны. Банальная проблема, почему же она всегда становится такой неожиданностью? Гермиона поняла, что не может назвать хоть что-то, что могло бы сбыться, и она была бы разочарована. Ну, она могла бы начать встречаться с Роном. Это был бы тупик, потому что дружбу было бы не вернуть, а долго она бы с ним не прожила — они слишком разные, и не было ничего, что открыло бы для нее Рона как незаменимого соратника или интеллектуала. Ей было интереснее с Гарри, даже с Малфоем, чем с ним. Безусловно, когда они втроем собирались, как на первом курсе, появлялось какое-то волшебное веселье, но вдвоем с Роном она бы не дружила; все же их связывал Гарри. То, что было между ней и Виктором, вспоминалось ею с теплом, потому что он был первым парнем, который не только обратил на нее внимание как на девушку, но и отнесся к ней бережно: чего только Гермиона не наслушалась от подруг, что в Хогвартсе, что от бывших одноклассниц из магловского мира. Гермиона по жизни руководствовалась тем, что делает то, что хочет, и что считает правильным: ее родители, по ее мнению, хорошо ее воспитали, следовательно, чего-то ужасного желать она не станет. Только раз она пошла против своих принципов, уступив внезапному чувству — та история с Драко. Она на самом деле строила планы, потому что сам факт того, что она с Малфоем оказалась в одной постели, был чудом, и она почему-то подумала, что чудеса будут продолжаться. Что Драко пойдет до конца: выступит против воли отца, расторгнет помолвку, они уедут и будут счастливы. Оглядываясь назад, Гермиона поражалась своей глупости. А после того как узнала, что Драко встречался с Гарри, еще и своей подлости. И никакие самооправдания, что они уже расстались к тому моменту, не могли успокоить совести Гермионы Грейнджер.       Гарри назвал ее своим лучшим другом перед лицом своей семьи, вассалов, крестного отца и других друзей. Гермиона, маглорожденная, сидела на месте лучшего друга главы древнего рода в доме Блэков, которые таких, как она, и за людей-то не считали, напротив Люциуса Малфоя, недалеко от Рабастана Лестрейнджа. Гермиона не обольщалась и представляла себе, что выслушал Гарри, когда заявил, что на его совершеннолетии будут она и Рон. Может ли она и дальше скрывать от него, лгать? Пусть и не совсем ложь, ее же никто не спрашивает, но Гарри перед всеми высказал ей свое доверие, она должна оправдывать его. Эта недосказанность все время сверлила внутри, когда Гермиона только видела Гарри, тем сильнее, когда встречала Малфоя. Драко явно не воспринимал их отношения серьезно, просто вел себя доброжелательно, что с его стороны безусловно казалось флиртом и проявлением чувств, которых, возможно, и не было вовсе. Гермиона потом, когда узнала, жалко убеждала сама себя, что встречи в Выручай-комнате происходят только потому, что ей хотелось получить удовольствие, а Малфой удачно подвернулся под руку, но она обманывала сама себя, осознавала это и злилась на себя за обман: он нравился ей. Она не собиралась навязываться, но как же она обрадовалась, когда он появился в ее доме среди ночи и заявил, что хочет мира! Они будут общаться — только это волновало ее в тот момент. Даже если ничего между ними больше не возникнет, он все равно будет близко.       Именно из-за Драко она по-другому смотрела и на Люциуса. Не сказать, что Драко много говорил о нем, но когда они просто болтали, Драко так или иначе упоминал мнение своего отца на тот или иной вопрос. Люциус обретал человеческие черты из-за слов своего сына. Потом о Люциусе рассказал и Гарри. Все перевернулось с ног на голову, когда холодный и отстраненный человек, заботящийся исключительно о своих родных путем финансирования всех их желаний — со слов Драко получалось, что Люциус, несмотря на всю свою занятость, всегда участвовал в жизни своих жены и сына, а если не хватало времени, компенсировал деньгами — взял к себе Гарри Поттера, усыновил его — магловские документы об усыновлении были оформлены четыре с лишним года назад, воспитывал как своего, а теперь еще и женит, самостоятельно придумывая свадебную церемонию, которой никогда прежде не было в его семье, специально для Гарри. Образ Люциуса обрел душу, потому Гермиону покоробили как собственные мысли, так и слова Джинни. Нарцисса любила мужа. На совершеннолетии Гарри, когда Малфои слушали, как поет «Великую любовь» Молли Уизли, Нарцисса, поглаживающая Люциуса по ладони кончиками пальцев, вдруг взяла его руку, поднесла к лицу и прижалась губами. Столько нежности было в этом простом жесте и столько естественности, что у Гермионы на миг дух захватило. То, что сказала Джинни, не могло относиться к Люциусу, к тому, благодаря кому пришел в этот мир человек, которого она…       Гермиона осеклась даже мысленно. Нет. Которому она симпатизирует. Вот, вот так будет правильно. Джинни успокоилась, еще несколько раз всхлипнула и оторвалась от плеча Гермионы, несколько смущенно вытерла щеки. — Прости, — еще раз повторила она. — Когда в Хогсмид пойдем, ты посмотри на Эйма, как он вообще, нормальный или нет. А то я в людях что-то совсем не разбираюсь, как мне кажется последнее время. — Конечно, посмотрю, — фыркнула Гермиона. — Но учти, что ты про него рассказала только про музыку, а я из такого жанра знаю только «Скорпионс». Сама будешь разговор вести.