Гарри Поттер и Хранитель магии

      Свет немного потускнел. Гарри долил в стакан остатки вина и прошелся вдоль кромки спокойной воды, мерно накатывающейся на подземный пляж, искоса наблюдая за тем, как Драко надевает на себя уже совсем сухую одежду, стряхнув с нее соль и песок. Вода стала прозрачной, вдруг заметил он, наверное, буря снаружи окончательно стихла. Он вернулся и сел на нагретый магией камень, на котором развалился любивший тепло Драко. Малфой немедленно перелег, пристроив голову ему на колени, взял его руку и вдруг, глянув ему в глаза, поднес к губам. — Что же ты делаешь, — бессильно проговорил Гарри.       Драко увлеченно исследовал губами его ладонь, проводя кончиками пальцев выше, к локтю, наконец потянул его за рукав, перехватил за воротник и заставил наклониться к себе, теми же движениями принялся рисовать невидимые узоры у Гарри на шее, задевая щеку. Все это время он неотрывно смотрел ему в глаза и, кажется, даже не моргал. — Ничего, — наконец проговорил он, Гарри успел забыть, что спросил сам, утонув в его взгляде. Драко уронил руку и отвернулся, наконец спрятав гипнотизирующие глаза, но уткнулся лицом Гарри в живот, послав по всему телу волну мурашек. Зачем, зачем он его мучает? Но оттолкнуть его Гарри не мог, одна мысль о том, что ему надо это сделать, заставляла его срочно думать о чем угодно другом, продлевая волшебный момент такой искренней ласки. Драко сунул ему под рубашку замерзшую ладонь и теперь грелся о его спину, и это вызывало у Гарри такое умиление, что ему хотелось плакать. — Зачем ты меня мучаешь? — сказал Гарри, глядя на него сверху вниз. — Я не могу без тебя, — совершенно буднично, как что-то общеизвестное, ответил Драко. — Ты женишься, я понимаю. Но мы же ничего не делаем. Или ты не хочешь, чтобы я тебя касался? — он сел и через плечо обернулся на Гарри. — Если так, скажи.       И опустил взгляд, словно заранее смиряясь с его решением.       Гарри даже не помнил, как опрокинул его на камень. Драко неслабо приложился затылком, но даже не зашипел от боли, словно не заметил. У Гарри по неровной поверхности скользили руки, он до боли вцепился в край каменной плиты, удерживая Драко под собой — тот вообще практически не касался камня, обняв Гарри руками и ногами, прильнул всем телом. Гарри обнял его, подложив руку ему под голову, чтобы и не ударился еще раз, и чтобы не дать ему уйти от поцелуя. Но он и не собирался — наоборот, закрыл глаза и целовал его сам так самозабвенно, словно они опять оказались в скелете василиска одни на целой планете. Драко с возрастом растерял свою взрывную язвительность, когда любая эмоция отражалась на его физиономии, стал отстраненно-непроницаемым. Конечно, Гарри все равно ловил отголоски чувств в уголках губ, расширяющихся зрачках, едва уловимом движении бровей, но признавал, что со стороны для того, кто не вглядывается в его лицо, не смотрел на него спящего, не видел его слез и совершенно безумного хохота, когда Драко даже дышать не мог, для того, кто не любит его так, Малфой кажется равнодушным.       Но не сейчас. Он словно сбросил маску, точнее, оставил ее дома. Гарри вело от всего: от его сбившегося дыхания, хватки на плечах — потом Драко уронил руки, видимо, устав, и взялся за его запястья, оказавшись совсем раскрытым под ним. Он молчал, но Гарри чувствовал, что он зовет его всем, всем собой. Он был не так красив сейчас, как в их первую ночь вместе — тогда его белая рубашка была, во-первых, чистой, во-вторых, надетой специально для него. Лежа на каменной плите в гроте, Драко был весь в песке и соли, глаза покраснели от недосыпа, по майке расплылись винные и масляные пятна, волосы повисли неопрятными сосульками. Но один немного испуганный взгляд из-под длинных ресниц — и Гарри вжался в его тело, понимая, что он не занимается с ним любовью, он выживает. Он без него — не может. Не существует. И то, что Драко сказал ему сегодня — неужели и он так чувствует? Да, наверное, раз сказал. Почему сказал, он не говорит ничего никогда? Зачем?       Драко распахнул глаза в беззвучном стоне, запрокинул голову, уставившись в полутьму грота. Гарри прижался лицом к его плечу, не понимая, в какой момент все снова покатилось к черту. Он ведь почти успокоился. Все почти наладилось. Он почти привык. Драко завозился и с трудом сел, трясущейся рукой вытирая подбородок. На Гарри он больше не смотрел. Они некоторое время просидели молча и без движения, словно осознавая, что только что произошло. Гарри, испытывая непонятную вину перед ним — надо бы перед Панси — тронул его за руку. Драко снова обернулся через плечо; глаза у него были ясные, лицо спокойное, словно ничего и не случилось.       И Гарри не нашел, что сказать ему, пораженный этой олимпийской безмятежностью. Для него все случилось вдруг, слишком сразу, слишком резко и неожиданно, в то время как Малфой уже точно знал, что получится. Даже ванну велел себе приготовить, хотя долго лежал в воде лишь в исключительных случаях, предпочитая тратить на банные процедуры как можно меньше времени, зато повторять их как можно чаще. Драко уставился в сторону, потом немного неловко слез с камня и отправился к выемке в скале, где рядом с оставшимся хлебом лежал последний персик. — Поттер, будешь? — окликнул он. Гарри посмотрел на него — Драко стоял перед ним, успев завязать волосы в узел и скрепить его палочкой, и протягивал ему аккуратно разделенный пополам персик, заботливо оставив часть с косточкой себе. Гарри перевел взгляд с фрукта на него; Драко мигнул и улыбнулся. — Так будешь?       Он машинально взял, коснувшись его ладони пальцами. С персика капал сок, но рука у Драко была сухая, он как-то умудрился держать его так, чтобы сок капал на землю.       Внезапно Гарри почувствовал себя грязным, чего никогда прежде не было с Драко. Ему вдруг показалось, что его просто поимели: Драко было скучно, тут нет ни Дафны, ни Гермионы, зато есть Гарри — надо же, как удобно. А он сам: ну конечно, Драко только поманил пальцем, сказал днем, что любит его, а сейчас дал понять, что хочет, вот и вся цена его клятв и обещаний, его уверенных слов, что он не будет изменять и построит настоящую семью, в которой не будет лжи и жестокости. Конечно, свадьбы еще не было, он Панси клятвы только озвучил, еще не принося, но… с внезапной злостью он посмотрел на безмятежного Малфоя, нервозность которого мгновенно растворилась. — С кем ты спишь? — прямо спросил Гарри. Драко подавился от неожиданности и ошарашенно посмотрел на него. — Поттер, ты что? — насмешливо спросил он. — Ты-то когда успел головой удариться? — Я имею в виду вообще, а не конкретно сейчас, — продолжил Гарри. — Помимо Дафны. У тебя же есть еще девушка? О-о, ты так их не называешь… средство от бессонницы? — Так, — Драко сел на валун неподалеку и скрестил ноги. — Что случилось за те полторы минуты, пока я отвернулся? — Ничего не случилось, — отозвался Гарри. — Я просто спрашиваю. — Просто спрашиваешь, с кем я сплю, — повторил Драко. — Ну, во-первых, это не твое дело, а во-вторых, ни с кем. — Ни с кем? — передразнил Гарри. — Ну конечно, так я и поверил. — Представь себе, — отозвался Малфой и добавил. — Я не особенно люблю секс, если ты не в курсе. — А…а? — только и смог протянуть Гарри. — А почему… ну… ты это… сейчас? — Информативно, — кивнул Малфой. — Во-первых, я сказал, что не особенно люблю, а не вообще не люблю, это разные вещи. Во-вторых… ты же любишь, и я об этом знаю. Уж прости если я хотел доставить тебе удовольствие, — ернически добавил он. — Тебе вообще не нравится? — все еще пытался постичь Гарри, который всегда был уверен, что Драко получает удовольствие не меньше, чем он сам. А ведь правда — после первого раза Драко практически никогда не выступал инициатором — он рад был поваляться вместе, пообниматься, но даже сейчас он ведь сам его… принудил? Драко ведь просто не возразил, но, может, он не мог сказать. — Но ты… это со мной? Или вообще? А Дафна? Гермиона? Зачем тогда…? — Так, — Драко закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь. — Я наверняка тебя удивлю этой новостью, но все люди разные. Темперамент у всех тоже разный. Ты больше в Блэков, они даже в литературе восемнадцатого века считались натурами страстными, я в Малфоев: для меня секс — не обязательная составляющая ни отношений, ни жизни в целом. Мне может быть приятно, я не асексуален, к тому же я признаю, что это общение, к тому же куда более интенсивное, чем обычное, и люди выражают так свою любовь… с тобой мне приятно именно чувство любви, поэтому перестань немедленно вспоминать каждый раз и думать, не заставлял ли ты меня. Нет. Ни разу. Поттер, с твоим самокопанием надо бы к Монтегю, чтобы он тебе выписал пару зелий от твоей головы больной, — он смерил его взглядом и добавил. — Но вообще-то я от тебя любовь чувствую и так. — Я не понимаю, — беспомощно сказал Гарри. — А что ты сам хочешь? — Обними меня, — ответил Малфой, и когда Гарри, уже ничего не понимая, пересел к нему и обнял его изо всех сил, он опустил голову ему на плечо и тихо проговорил. — Вот то, что я хочу. Тебя. Что есть разумное существо, Поттер? Дух, обладающий телом, несовершенным, непропорциональным, но тем не менее определяющим наши роли. Когда я с тобой, у меня нет тела, оно мне не нужно.       Как же он безумно боялся, сказав, что не будет касаться его, если он не захочет, что Гарри оттолкнет его, отшатнется или серьезно скажет, что у него невеста, скоро свадьба, так неправильно. Но Гарри даже сказать ничего не успел: инстинкт велел ему овладеть желаемым, и он не смог сопротивляться. Драко, не находивший себе места последнее время, мгновенно успокоился — Поттер все еще здесь, рядом; одно признание, один взгляд, один поцелуй — и он снова в его полной власти; все его обязательства — ничто перед ним, слова и правила Люциуса ничего не значат, когда он, Драко Малфой, высказывает свое желание. Паркинсон ему, может, и будет женой, но владеть его сердцем — не по ней бремя, не по ней и честь; он — его. Драко спрятал лед взгляда за ресницами, ласково потерся кончиком носа о шею Гарри, немедленно почувствовал, как тот судорожно вдохнул, и торжествующе улыбнулся. Теперь пусть Поттер треплется с кем угодно, он знает правду.       И Поттер знает.       Тем страшнее обрушился на него следующий день.       На завтрак Драко не явился, безбожно проспав все на свете, и выполз из своей комнаты только к полудню, когда все засобирались к морю. Драко накрыли стол в маленькой гостиной, и теперь он слушал, как перекрикиваются Малфои, бегая по лестницам и коридорам: ночью была буря, еще и дети вышли на яхте, так что оставшимся на суше в два раза больше хлопот. Люциус и Нарцисса, решив не нервировать никого своим присутствием, сказали, что выйдут через полчаса, позволив младшей семье поорать друг на друга всласть. Драко с утра едва смог пошевелиться — все тело болело, как во время болезни, мышцы тянуло, как будто он надорвался, перехватывающая боль в сердце не позволяла ни нагнуться, ни резко встать — он инстинктивно чувствовал, что в воде станет полегче, и минуты считал до выхода. Только бы никто не заметил. Гарри заглянул в комнату, где Драко медитировал над пустыми тарелками, сказал, что они с Панси — хоть покраснел — решили пойти пораньше, и не хочет ли он с ними.       Пока они ждали, что он соберется, подошел срок, и из своих покоев показались Нарцисса и Люциус. Их сопровождал Атэй — Гарри завис, привыкнув видеть его в европейской одежде: теперь он был только в штанах, потому его татуировки оказались на виду. Но не это шокировало Поттера: огромный шрам от поясницы до плеча пересекал спину индейца, казалось, его рвали когтями. — День мертвых — это действительно день мертвых, — шепнул Гарри Доминик, заметив, что Поттер не может отвести взгляд от бугристого страшного шрама. — Вот Атэхейлн во всех смыслах на собственной шкуре это и выяснил. — Как это? — повернулся к нему Гарри. — Что движет инферналом, Гарольд? — оказывается, Люциус слышал их беседу. — Воля колдуна? — влез Драко. — Магия? — предположил Гарри. — Голод, — отрезал Атэй, Гарри передернулся всем телом, и больше к этой теме они не возвращались.       На берегу у моря Малфои расставили белый шатер, довольно вместительный, разделенный на две половины: задняя была закрытой, там переодевались, и Гарри заметил, что оттуда выходит Панси в черном купальнике, похожим на магловские спортивные, осторожно переступает босыми ногами по крупной гальке. Драко, пока дошел до песка, весь изнылся, что ему больно и неудобно. Малфои младшей семьи прыгали со скалы, точнее, сначала скидывали кого-то, а потом сигали следом. Гарри прикинул расстояние до воды и решил, что прыжки точно не для него. Драко, уж на что плавает куда лучше него, и то даже не смотрит в сторону скал. — Поттер, что ты там стоишь? — заорал Драко, выныривая в нескольких метрах от берега. — Давай сюда, тут отмель! — Ты что, меня ждешь? — кокетливо сказала Панси, наконец доходя до него. Гарри быстро кивнул. Это было не так, но удачно сложилось. — Пойдем. Вода теплая? — Относительно, — Гарри взял ее за руку и шагнул в воду и сразу попал в яму и провалился почти по пояс, зашипев от холода. Панси рассмеялась, обрызгала его и рухнула рядом, окатив с головы до ног. Не вставая, Гарри прянул вперед, туда, где глубже, плыл, пока не устали руки, и только тогда остановился и огляделся. Он заплыл дальше, чем планировал, но зато теперь видел весь пляж от причала с левой стороны до скалы, откуда прыгали Малфои. Неподалеку от роскошного белого шатра Атэй и Доминик магией расправляли навес не в пример более скромный, под которым старшие дети ставили плетеные кресла. Жены Доминика спускались от дома в сопровождении Дианы, жены Атэя, Рабастана и Беатрис; на руках у старшей был Абелард, завернутый во что-то белое; теперь понятно, почему такой конвой. Гарри посмотрел на шатер: открытая его часть была завешена полупрозрачной тканью, сквозь которую он видел силуэты сидящей, вытянув ноги, Нарциссы и Люциуса, который разлегся поперек шатра, положив голову ей на колено. Нарцисса медленно гладила его по волосам, потом подумала и легла, вытянувшись вдоль него, оперлась на локоть и свободную руку положила ему на живот, прижалась щекой к его бедру.       Драко никогда так не делал. Он стыдился или стеснялся или не хотел. Ему не нравилось видеть Гарри обнаженным, из-за чего он редко раздевался, как ему не нравилось и собственное тело. Самому Гарри его отражение в зеркале нравилось, он замечал изменения к лучшему, понимал, как преображает его подобранная и сшитая на заказ одежда, и он искренне не понимал, как Драко может не любить самого себя — он казался Гарри совершенным, правильным, хотя он замечал объективно неидеальные черты: немного сузившиеся с возрастом глаза, из-за чего Драко выглядел презрительно, если не улыбался, тонкие губы, прозрачная сухая кожа, белые, словно седые ресницы. Когда Гарри смотрел на него как любящий человек, он видел его неземным созданием, воплощенным светом, который одним своим существованием делал мир вокруг себя более отчетливым и ярким, самой магией, сосредоточившейся именно в такой образ; когда он смотрел на него глазами художника, то признавал безусловно интересную, запоминающуюся внешность. Драко сказал ему, что с ним рядом он словно существует вне собственного тела, оно ему не нужно. Его самого Драко старался не рассматривать, только лицо, да и то не черты, а выражения. Почему же так? Он прежде не задумывался. Ведь если любишь, стыду нет места, верно? Драко использует физическую близость как общение; его рациональность выходит за грань не то что нормального, но уже и разумного. Такое ощущение, что у него нет никаких желаний, только выверенные решения, долг, поступки, нужные для достижения какой-либо цели, которая для всех, кроме самого Драко, сокрыта. Нарцисса ведь не решает заранее, что сделает, ей просто хочется касаться Люциуса, смотреть на него; не потому, что он красив, хотя и это тоже, а потому, что он свой. И она его любит, несмотря на Сириуса, на то, что он сам делал.       Драко вынырнул рядом с Гарри и закашлялся до слез: не рассчитал и глотнул горькой от соли воды. Гарри увидел, что он и сейчас в майке, вздувшейся в воде пузырем. — Нарцисса не будет плавать? — спросил Гарри у него. Драко закатил глаза: — Поттер, до сих пор не отпустило? Вот сдам тебя отцу… — Да я не про это вообще, — разулыбался Гарри, поворачиваясь к нему. — Просто он сейчас явно заснет, а мы не будем тут до ночи. — Трогательная забота, — Драко вытер подбородок и передернулся от неприятного ощущения, неодобрительно посмотрел на собственную руку и поскорее опустил ее в воду. — У них свидание. — Что? — не понял Гарри. — Сви-да-ни-е, — повторил по слогам Драко. — Романтика, очередной медовый месяц, лепестки роз на постели и никаких напоминаний о том, что у них есть дети. Так что мы тут посторонние. И так себя и веди, или мы завтра же окажемся в Англии. А так есть шанс, что про нас забудут.       Они посмотрели на шатер еще раз. Люциус что-то рассказывал, лениво жестикулируя одной рукой, потом положил ладонь Нарциссе на бок и, приподнявшись, начал ее щекотать. Нарцисса откатилась в сторону и бросила в него подушкой. Панси подплыла к ним, тоже обернулась к берегу. — О, — она наклонила голову набок. — Как мило.       Люциус рухнул на спину, перехватил руку Нарциссы. Гарри на мгновение показалось, что Нарцисса полностью обнажена — она как раз приподнялась, и он забыл, как дышать: на ней был купальный костюм светло-бежевого оттенка. Она наклонилась над Люциусом, заправляя волосы за ухо, коснулась кончиком носа его и отпрянула, смеясь. Люциус откинул голову назад, снисходительно глядя на нее.       Гарри посмотрел в сторону навеса, под которым расположилась младшая семья. На душе у него заскребли кошки от такой явной демонстрации неравенства между правящей и младшей семьями. Шатер казался огромным, и в нем было всего двое. Абелард на руках индианки на фоне ее темного платья и волос казался неестественно светлым. Доминик, устроив своих жен, снял с себя рубашку, поцеловал старшую супругу в губы, младшую в затылок, увернулся от тяжелой руки сестры и бегом бросился навстречу волнам. На освободившееся кресло немедленно сел Атэй; вид индейца в темных очках в золотой оправе показался со стороны забавным. — Абелард все время у жен Доминика? — спросил Гарри, не отрывая озабоченного взгляда от них. Рабастан растянулся на нагретых солнцем камнях, и если бы не ножи у него на поясе и две палочки, он выглядел бы простым отдыхающим. — И у Беатрис, — равнодушно добавил Драко. Гарри нашел ее взглядом — итальянка оглядывалась так, словно из любого угла могли напасть. Судя по всему, Люциус предупредил, что если с Абелардом что-то случится, ответят все, а Беатрис, все воспринимающая за чистую монету, ведет себя как настоящий воин.       Что ж, такой и должна быть леди Лестрейндж.       Гарри коробило равнодушие Драко по отношению к Абеларду. Он думал, что тот перестанет злиться, когда он наконец родится: Абелард не претендует на наследство и майорат Малфоев, Люциус сказал, что Геллерт полностью обеспечит нового главу своего рода после совершеннолетия, к тому же сам Гарри отдал Драко сокровищ на немаленькую сумму, но Драко избегал даже разговоров о младшем брате. Гарри сам с ним подолгу не возился, но иногда брал на руки и внимательно рассматривал, мог немного посидеть с ним, давая отдохнуть Беатрис и Рабастану. Он и сам не думал, что ему может быть интересно с настолько маленьким ребенком, но словно забывал о времени с ним рядом. Драко старался об Абеларде вообще не вспоминать. — Ты куда? — окликнула Панси, когда Гарри решительно направился к берегу. — Поттер в няньки записался, — фыркнул Драко. — Готовится к семейной жизни, видимо.       Гарри, не оборачиваясь, сжал зубы. Да даже если и так, подумал он со злостью. Что хочу, то и делаю. Он выбрался из воды, отряхнулся и пошел к навесу. — Я возьму его? — спросил он у Наталь, которая в данным момент держала Абеларда, и добавил. — Если хочешь, можешь пока искупаться.       Она протянула ему ребенка и уступила кресло. Гарри свалился в него, невольно смеясь: Абелард щекотно перебирал ладонями по его груди. Рабастан, приподняв голову, проследил, удостоверился, что все в порядке, и снова разлегся на камнях.       Драко проводил его взглядом и обернулся к Панси. Она была хороша, с досадой признал он, стараясь посмотреть на нее объективно, не думая, что это та самая Панси, которую он сто лет знает. Не сказать, чтобы совсем худая или наоборот, слишком полная; до Грейнджер и ее идеальной фигуры, конечно, далеко, но Панси явно умела выбрать одежду, а ее всегда одинаковый яркий макияж, с которым она даже в море полезла, казался ей наиболее подходящим.       Только вот Поттеру все равно, и это наполняло какой-то шальной гордостью. Драко признавал, что вчера выглядел, как бездомный, к тому же устал, вымок, замерз и облился; Поттер, который казался эстетом в не меньшей степени, чем Люциус, хотел его так же, как в Тайной комнате, когда он часа три готовился, пока сам Гарри скандалил с факультетом. — Поттеру идет ребенок, — фыркнул Драко, глядя на Панси с нескрываемым чувством превосходства. Она это почувствовала, но истинной причины не поняла. — Не особо радуйся, — отрезала она. — Вот подойдет время твоей свадьбы, я тебе тогда устрою. — Что ты можешь мне устроить? — Малфой скрестил руки на груди, но это было под водой, потому Панси не заметила. — У меня все идеально. — Ну… уж поверь мне, лучше Поттер, чем Гринграсс, — сказала она. Драко едва не подавился воздухом. Да неужели?! А то он не знает! — Гринграсс воспитывают, как в позапрошлом веке, и Дафна хотя бы в Хогвартсе отрывается, а Астория? Ты не хуже меня знаешь, что нет ничего хуже тихонь. — Да уж знаю, — вздохнул Драко. — Поттер тоже… тихий омут, кстати. А со стороны как приличный, никогда и не скажешь. — Да-а, — протянула Панси. — Но его и не сравнить с Асторией. — Тори еще мелкая. — Гарольду тоже есть куда расти. — Так что с Поттером, кстати? Ты его все же трахнула?       Язык занемел на этой фразе. Нельзя так о Гарри, нельзя. «Можно, — упрямо подумал Драко. — Я имею право на все». Он знал, но хотелось послушать, как Панси отреагирует на вопрос: пожалуется, солжет, попросит помощи? С высоты своего положения он может дать совет. — И зачем тебе это знать? — насмешливо спросила Панси. — Ну как же, — фальшиво улыбнулся Драко. — Я беспокоюсь, как-никак, он ведь мне не чужой. — Вот что ты ко мне привязался? — не выдержала и вспылила Панси. — Все у нас хорошо. Ты не хуже меня знаешь про условия контрактов. А вообще, если тебе так неймется, купи себе порнографические картинки и коробку салфеток, достал! — Что? — опешил Драко от такой тирады. — Сам не трахаешься, и тебе в голову ударило? — продолжила Панси. — Что ты привязался ко мне и к Гарольду, ты ведь постоянно меня достаешь, что у нас, как у нас, переспали мы, что мы делаем, когда встречаемся… Тебе Дафна давать перестала или Грейнджер? Что ты лезешь в чужую личную жизнь? — Не лезу я никуда, — сразу пошел на попятный Драко, судорожно вспоминая все разговоры с Панси. А ведь она права, он все время пытался выяснить, что у нее с Гарри, особенно прошлой весной, когда все было особенно непонятно и странно. Ну конечно, Поттера ведь не расколоть, только тогда, в поезде, он вдруг признался ему едва не в истерике, что он ее хочет и ему очень стыдно. Но вчера за столом он даже пропустил рассказ Люциуса, хотя прежде всегда чуть ли не в рот ему смотрел — и это из-за разговора с Паркинсон, а не с ним. Ему было с ней интересно. Малфой внезапно ощутил, что вся его уверенность, приобретенная вчера, строилась только на его собственной уверенности в своей исключительности, а на деле никакого подтверждения он не получил. Отец тоже романы крутил перед свадьбой, причем вовсе не с Рудольфусом, что еще можно было бы понять, а с какой-то маглой, с которой хорошо если больше пары месяцев был знаком. Какого черта?! Гарри всегда хотел спокойствия и определенности, потому Драко сам и сказал ему, что любит его — первый сказал, хотя прежде лишь отвечал взаимностью. Результат не заставил себя ждать, но долго ли продержится это в условиях, когда у него будет Панси в роли не только жены, но и друга. Она ведь пытается стать его другом! Не найти себе безопасный угол в поттеровской усадьбе, из-за чего он ее и предложил в качестве кандитатки на должность леди Поттер, а занять значимую роль в его жизни. Он как-то вообще не воспринимал такую возможность как вероятную, он Панси выбрал только для того, чтобы и ее в пристойный брак пристроить, все же подруга, и чтобы голова не болела, как там у Поттера дела дома, чтобы точно знать, что у него порядок, никто не сорит его деньгами, не устраивает скандалов, сцен, дети не заброшены, за супругу краснеть не придется: на Панси в этом смысле можно положиться, как-никак ее воспитывали для него самого.       Поттер еще и детей любит, убито подумал Драко, глянув на него под навесом. Беатрис и старшая жена Доминика Наталь, смеясь, привязывали к Гарри Абеларда каким-то длинным шарфом, чтобы он его не уронил. Панси детей не любила, но об этом никто не знал, даже ее родители и Теодор, свято веривший, что Паркинсон по доброй воле возится с его младшими. Что-то общее у Гарри и Панси росло просто в геометрической прогрессии.       Поттер еще со своим «хочу правильную семью» его просто достал — что значит «правильную»? Откуда в нем это все, когда даже у Люциуса и Нарциссы брак не идеальный? Уж это точно должно было лишить Гарри иллюзий — Драко не знал об измене Нарциссы, но поведение Люциуса и его одержимость и равнодушие по отношению к переживаниям супруги должны были дать понять Гарри, что не все так прекрасно, как кажется со стороны.       Гарри словно ускользал из его рук, независимо от его собственных действий, и Драко едва не впал в панику от одной мысли об этом. Как Теодор, он становился совершенно неуязвимым; уверенность Драко в том, что он на первом месте, на сакральной роли, которая была еще непоколебима в Австрии, вдруг стала таять. Теперь надо было только верить ему, ничего от самого Драко больше не зависело. Поттер словно осознал свою ответственность как главы семьи, отпереживался, принял — и стал как Люциус, полюбив свою роль и обязательства. Люциус любил Рудольфуса: это у Гарри были сомнения, вдруг он просто играет, но Драко как раз прекрасно осознавал природу его чувств. Но изменились обстоятельства, роли, и Люциус, взвесив все за и против, выбрал себе правильную жизнь и стал жить ею и полюбил ее и всех в ней. Драко всегда думал, что из Гарри получится Рудольфус, а в этот момент вдруг осознал, что стал им сам. И вынужден смотреть со стороны, как Гарри будет строить свою идеальную жизнь с хорошей девушкой — ну конечно хорошей, ее ведь сам Драко ему выбрал, по правилам, которые прививал ему Люциус, не по его несовершенному примеру, а по лекалам… — Я на берег, — сказала Панси и отплыла от него. Драко остался стоять в воде, часто мигая на солнце. Ему казалось, что у него сейчас мозг взорвется. Он убеждал себя в том, что всегда будет по-доброму относиться к Гарри, будет благодарен ему за… за добровольное рабство, как это еще назвать, в мыслях даже превозносил его роль, потому и оправдывал всегда Рудольфуса перед всеми, но сейчас оказался сам на его месте и понял, что хуже этого быть ничего не может.       Панси вышла из моря, обернулась полотенцем и нырнула под навес, где сидел Гарри, села с ним рядом в плетеное кресло, наклонилась и, кажется, погладила Абеларда, что-то сказала Гарри. Тот поднял голову и посмотрел на нее, ответил; Панси передвинулась ближе и обняла его, положила подбородок ему на плечо, разглядывая Абеларда, потом встала. Поднялся и Гарри. Доходящие до колен черные шорты — Гарри порой с неловкостью вспоминал трусы Дадли, выглядевшие на нем как резинка, а когда переходили по наследству Гарри, как юбка — на нем уже высохли, он вступил в сандалии, которые на нем, присев, застегнула Панси. Драко чуть не захлебнулся от этой сцены, сам Гарри явно ощутил неловкость — могла бы сделать это заклинанием. Паркинсон отдала Беатрис полотенце и взяла у нее какой-то отрез черной ткани, завязала как юбку, и они с Гарри вместе спустились от навеса к воде и пошли вдоль песчаной линии по гальке к скалам. Абелард, привязанный к Гарри шарфом, не помешал ему взять ее за руку.       Люциус сел и подтянул подушку под спину, оперся на нее. Он так заигрался, что в какой-то момент поймал себя на удивлении, что у него почему-то не получается встать. Нарцисса немедленно подлезла к нему под руку и обняла его за пояс, подняла голову, подставляя губы. — Что ты делаешь, — фыркнул он. — У нас просто свидание, а ты ко мне пристаешь. Говорил мне папа ходить на свидания с другом… — Ну что ты ломаешься, — шепнула Нарцисса, забираясь ладонью под его рубашку. — Сам меня соблазнял все время, а теперь начинаешь? — Это ты так воспринимаешь! — воскликнул Малфой, старательно изображая возмущение. — Я просто с тобой разговаривал! — А я тебе новый арбалет подарю какой захочешь, только открой рот и закрой глаза…       На этом моменте Люциус не вынес и рассмеялся в голос. — Ловлю тебя на слове, — сквозь смех выговорил он. — Как же я тебя обожаю! Ладно, сдаюсь… — он глянул в сторону моря и нахмурился. — Диверсия. Дети покидают поле боя.       Нарцисса приподнялась и тоже посмотрела. — У них Абелард, — удивленно сказала она и схватила палочку.       Панси удержалась от визга, когда перед ними возник патронус Нарциссы, но схватилась за сердце. «Я никогда не привыкну, — сказала она Гарри, использовав момент испуга, чтобы обнять его руку и прижаться. — Это ведь ужас». «А у тебя какой?» — спросил Поттер. «Я не умею», — ответила Панси и поджала губы. «Я могу научить, — сказал Гарри и добавил. — Если хочешь». «Хочу! — Панси коротко улыбнулась; они почти дошли до белого шатра. — Очень хочу. Но это ведь сложно». «Не то чтобы совсем… — протянул Гарри и отдернул завесу. — Мы просто гуляем», — сказал он Люциусу. — Безумно за вас рад, — отозвался Малфой, глядя на него снизу вверх. — Гуляете. С Абелардом. Без сопровождения. Тебе не кажется, что я невзначай упоминал об этом раз тысячу?! — Мы же только до причала и обратно, — закатил глаза Гарри. — Нас даже видно! — О, что за тон оскорбленной невинности? — Люциус прищурился. — Что мне с того, что вас видно? Или берете с собой Рабастана, или оставляете ему Абеларда и идете куда хотите. — Но… — Гарольд, — предупреждающим тоном прервал его Малфой. — Я теперь ваша дуэнья! — радостно сказал Лестрейндж, идя за ними следом. — О, ради всего святого, заткнись! — простонал Гарри, с улыбкой поглядывая на Панси.       В отличие от Драко, у него настроение было чудесное, из-за чего ему даже неловко становилось. Да, ему было немного стыдно перед Паркинсон, но, вернувшись домой, отоспавшись и проснувшись утром отдохнувшим, он поймал себя на том, что у него словно второе дыхание открылось. Стыд был настолько слабым чувством по сравнению со странной эйфорией, что Гарри, сам себе удивившись, смог махнуть на него рукой. «Больше не повторится, — сказал он себе, глянув в зеркало, и легко в это поверил; прежней тоски как не бывало, и он жалко добавил, залечивая глубокие царапины на предплечьях от хватки Малфоя. — Я ведь еще не женат».       С Рабастаном и Панси они уселись на причале. Гарри достал Абеларда из перевязи и положил себе на колени так, чтобы тот видел море. Лестрейндж вдруг завел разговор об усадьбе и сказал, что восстановление дома надо начать не позднее середины октября, иначе ничего успеть не получится. — Мы там были в начале сентября, — сказал он. — Накладывали иллюзию, чтобы казалось, что там уже стройка идет. Ну и мы с Блэком твой ритуальный зал отмывали и восстанавливали контур вокруг алтаря, там же магию не используешь адекватно, а пускать чужих туда… такое себе. — Можно в следующие выходные, — неуверенно сказал Гарри, глянув на Панси. — Или лучше в октябре уже. — Можно когда хочешь, — хмыкнул Рабастан. — Боги, Гарольд, ну откуда ты взялся такой правильный?! Ты уже поступил в академию! Вряд ли ты отупеешь за год настолько, чтобы второй раз не написать на те же баллы. — Но пропускать… — Пропустишь ты, и что дальше? — перебил Лестрейндж. — Отработка, наверное, — пожал плечами Гарри. — Ты совершеннолетний, — напомнила Панси. — И глава рода. — И что? — То, что глава семьи не может быть наказан никем, кроме Визенгамота, а отработка — это наказание. — Почему об этом не говорят? — нахмурился Гарри. — Потому что выходит, что наказывать можно только грязнокровок, — отозвался Рабастан. — Вот никого на седьмом курсе и не наказывают, только воспитательная беседа с деканом в самом крайнем случае.       Они помолчали. Гарри перевернул Абеларда и стал его рассматривать, тот немедленно уставился в ответ. — Похож на лорда Люциуса, — заметила Панси. — Он еще маленький, непонятно, — возразил Гарри. — Видно, — Панси перехватила Абеларда и подняла. — Губы точно такие и ресницы. А Драко раньше был один в один леди Нарцисса. — И в детстве? — спросил Гарри. — Я его впервые увидела, когда ему года четыре было, — вспомнила Панси, делая себе зарок на будущее: никогда не упоминать Драко. Гарри мгновенно вцепился в тему. — У него от лорда Люциуса только глаза.       От Абрахаса глаза, подумал Гарри. А сейчас и не только глаза; видел он Абрахаса, Драко был похож до такой степени, что это казалось страшным. Только Люциус, бесконечно обожающий своего отца, не думает о совершенно очевидном выводе: ритуал, схожесть, в то время как настоящий сын Люциуса пошел в Гриндевальдов, как и сам Люциус. С другой стороны, Абрахас повода думать, что считает Люциуса недостойным продолжить род Малфой, не давал.       Никто и не заикнулся о возвращении в Англию до среды. Гарри совсем обленился, все эти дни лежа возле моря на песке, на палубе парусника, на валуне в гроте — он даже книг с собой не брал, просто спал в разных местах в течение примерно двадцати часов в сутки. И ничего ему не снилось. Иногда он прибивался к детям младшей семьи, стрелял с ними из луков по мишеням и иллюзиям птиц, слушал песни и сказки, удивляясь, что индейцы рассказывают друг другу о всаднике с белыми волосами, что выходит из моря, а вслед за ним выплескивается на берег высокая волна, неся смерть и разрушения. Но всадник не жесток, он собирает в остовах хижин рыбаков блестящие украшения и зернышки золота, найденного в песке золотоносных рек — но ведь и люди собирают жемчужины, раскрывая раковины. «Он один?» — спросил как-то Гарри. «У него есть жена! — ответили ему дети, сверкая из темноты черными глазами. — Она любила человека и назначила ему свидание, и он пришел со стороны леса, но в то же время со стороны моря пришел ее муж. И она бросилась к мужу и в объятиях его забыла человека». «Потому что она была из сидов?» — спросил Гарри. «Нет, — улыбнулась ему темнота. — Потому что она любила сида». Гарри лежал на скалах, уставившись на звезды, но ярче всего для него горел свет между тяжелыми занавесками в комнате Драко. Он видел его силуэт: он снова собирает из гальки своего нескладного человечка и пытается заставить его пройти по подоконнику, а еще поглядывает в сторону моря; Гарри специально надевает белую рубашку и ложится ближе к огню, чтобы Драко из дома мог его заметить. Гарри отпустило чувство постоянной тревоги: он смирился с тем, что у него не получилось. Теперь надо начать все заново, но… не прямо сейчас, а еще у него есть силы на это, к тому же рядом те, кто любит его. И с Драко они, выходит, в одинаковом положении: он тоже без него не может, ему тоже плохо — наверное, то, что он нашел себе Дафну да и Гермиону, это его способ уйти от боли неизбежного. Все не так плохо, как он думал, раз они оба страдают; прежде ему казалось, что он любит больше, теперь это чувство ушло. Драко сказал ему в купе Хогвартс-экспресса правильные слова. И сейчас помог. Он был несправедлив к нему, думая, что он как будто издевается; все, сказанное в гроте, по прошествии времени стало восприниматься совершенно по-другому: если принять как данность, что все человеческое Драко чуждо, то это ли не констатация того, что он для него дороже всех? Получая прежде чувство нужности, влюбившись в это чувство, Гарри внезапно получил гораздо больше — Драко не нуждался в нем, он его желал. Не в сексуальном смысле, не как безотказный элемент его мозаики идеальной жизни — он желал его в каждый момент своей жизни просто так. Презирая все органическое — Гарри не раз замечал в Драко это — он воспринимал его как дух, снабженный материальной оболочкой, то есть равным себе. Люциус как-то сказал Гарри, что живые не могут постичь восприятия мертвых; а Гарри, общаясь с Драко, кажется, начал понимать. Конечно, чтобы узнать точно, надо было поговорить с тем, кто уже ушел… «Ты обещал, — напоминал сам себе Гарри, мысленно ударив себя по рукам. И Рабастан как назло еще с ним постоянно, так и подмывает спросить его о деяниях его предков. — Ты обещал! Не лезь в это. Магия мертвых сладка и притягательна; некромантия — нож без рукояти; он не переживет смерть еще одного сына. Не лезь!» И сразу после этого натыкался взглядом на Лестрейнджа, опускал глаза вниз и видел кольцо с воскрешающим камнем. Кого бы он вызвал? «Никого, хватит об этом думать!» Точно не Джеймса, он ничего не знал о некромантах. Может, Рольфа Лестрейнджа? Вот бы поговорить с Рудольфусом, наверняка он знает больше Рабастана и жив… Нет. Нет!       Драко наблюдал за происходящим, уже не в силах удивляться. Поттер не то чтобы охладел, но болеть им точно перестал. Успокоился. Торчит с Паркинсон, Абелардом и младшими Малфоями и не тоскует, как прежде, а то и вовсе сидит, провалившись в собственные мысли, и, не отдавая себе отчет, крутит на пальце свое кольцо. Драко вдруг понял самого Гарри, когда он вечно спрашивал: «Что между нами?» Очень хочется получить прямой и ясный ответ.       Панси тем временем пыталась выстроить хоть какую-то логическую цепочку: оказавшись во Франции, Гарри внезапно успокоился. К нему было не подойти последние дни в Хогвартсе, в день прибытия он был как оголенный нерв, а тут словно дошел до самого дна своей тревоги и оттолкнулся: не дергается, возится с Абелардом, спит и болтает с младшей семьей. Может, у него на факультете настолько напряженные отношения, что он может расслабиться, только если между ним и англичанами пролив? Вполне возможно: Драко что-то говорил о том, что на Гриффиндоре Поттер играет роль талисмана, присутствие которого должно обеспечить всем успех и победу, а если этого не случается, то на него сразу же возлагают вину. Все, что с ним происходит, считается результатом того, что он сам лезет. Еще бы он не психовал, а это Панси было нужно в последнюю очередь. Как все-таки хорошо, что они уедут уже в следующем году! Понадеявшись, что все так и останется и странное настроение Поттера, появившееся после Австрии, прошло, Панси принялась собираться: вечером предстояло вернуться в школу.