Гарри Поттер и Хранитель магии

— Рон, ты ведь знаешь сказки волшебного мира, — сказал Гарри; от волнения у него руки затряслись. Вот как, как он раньше не подумал?! Уизли посмотрел на него с опаской. — Что-то тебя из стороны в сторону кидает, — заметил он. — Сказки-то тебе зачем? — Ты знаешь сказку о трех братьях, которые повстречали Смерть, и она дала им свои Дары? Просто ответь! — Да, — осторожно сказал Рон. — А что? — Кто такая Смерть из сказок? — спросил он. — Ведь наверняка про нее не одна легенда. Кто она? — Это он, а не она, — ответил Рон, переглянувшись с встревожившейся Гермионой. — Владыка загробного царства, который живет на острове. — Властвующий над водой, — завороженно проговорил Гарри, вспоминая, как вода сама ласкалась к Драко, как кошка, просящая, чтобы ее погладили. — Да… В некоторых сказках. Еще он властен над камнями и деревьями, оттуда и первые дары. А плащ, который получил третий брат, то есть мантия-невидимка, это тот плащ, в который он, уводя, завернул свою жену, которая полюбила человека. Он предлагал третьему брату немеркнущий свет — несколько капель соленой воды в стеклянном сосуде, светильник, который мог заставить отступить любую тварь, живущую во тьме, но он не согласился.       «Белые камни, Поттер, — Драко развалился в скелете, раскинув руки по гладким костям. — Это подарки сидов человеческому роду. Они скрывали их от неспящего зла. Но самом деле они… как бы сказать. Это все равно что исполнять любое желание младенца — он просто поверит в свое всемогущество, решит, будто это он так невероятно силен, а на самом деле он только становится еще более ничтожен, потому что ничему не учится сам». «Зачем тогда сиды одаривали людей?» — Гарри сидел у него в ногах с учебником по химии и никак не мог сосредоточиться. «Просто так, — Драко потянулся, прогнувшись в спине, призвал себе плед, потом еще один. — Это подарки, Поттер. Люди сами решили их использовать».       Белые камни… а если это тоже иносказание? Вдруг это и есть Дары смерти? Величайшим даром считается палочка, но кому известны личные симпатии владыки мертвых — ведь именно второй брат получил средство, которое позволяло ему связаться с теми, кто ушел, а третий и вовсе оказался в мантии самого короля. Даровать сильнейшую палочку людям, учитывая наличие заклинания Экспеллиармус и того факта, что для колдовства палочку надо держать кончиками пальцев, — вот это действительно кажется издевательством. — И как сказки связаны с тем, что ты хочешь сместить Дина? — Я за него не голосовал, — отозвался Гарри. — Его никто не назначал или по крайней мере не спрашивал моего мнения на его счет. — Тебе не до этого было, — сказал Рон и рассмеялся. — Дин даже не поймет, ты же всегда был… не знаю, призрак факультета. Почти-безголовый-Ник чаще тебя на завтраках бывал. — Я предлагал Дину мир, — пожал плечами Гарри. — Он не трогает меня и моих друзей, я не мешаю ему. Мои добрые намерения не были восприняты с энтузиазмом, он не счел нужным останавливать травлю… — Меня никто не травил, Гарри! — Уж прости, но ты неадекватно воспринимаешь оскорбления, — отозвался Гарри. — Так что это сейчас я могу говорить Рону, что он зря ударил Симуса, но будь я тут, мы бы его не в Больничное крыло, а сразу в Мунго отправили. — Да почему?! Мало ли кто дразнится! Это просто обидное слово, но не надо из-за этого войну объявлять! — Из-за чего, по-твоему, стоит вести войну? — фыркнул Гарри, переглянувшись с повеселевшим Роном. — Юста Гонория одним своим словом начала войну между римлянами и Аттилой. Королевство вестготов пало из-за оскорбления, нанесенного женщине. Чингисхан мстил за женщину, вошел во вкус и захватил всю Среднюю Азию. — Ты, самое главное, во вкус не войди, — мрачно сказала Гермиона. — Я тебя, конечно, поддержу, если ты не будешь драться, но мне это не нравится. — Могу тебе пообещать не захватывать Среднюю Азию, — поднял руки Гарри. — И ты же понимаешь, я надеюсь, что мне не нужна никакая власть, никакое лидерство. Кто сейчас второй староста школы? — Джастин Финч-Флетчли, — отозвалась Гермиона. — Драко уже высказался, что Дамблдор пытается уравновешивать должность министра, назначив на все, что можно, полукровок и маглорожденных. — Так и сказал? — развеселился Гарри. — Не вижу ничего смешного, — ледяным голосом отрезала Гермиона. — Просто это слова отца, — пояснил Гарри. — Он хочет сформировать представительское правительство с идеальным балансом. По сути дела, ему все равно, какой статус крови у подчиненных, ему ж с ними детей не крестить. — А почему он тогда пошел к Тому-кого-нельзя-называть? — спросила Гермиона. — Раз он весь такой толерантный и инклюзивный, что ему даже все равно?       Гарри даже поморщился. — Никакой он не толерантный, — сказал он. — Гермиона, он делает то, что выгодно. И удобно. Смотрит на компетенцию и только на нее — раз уж на то пошло, то если смотреть объективно, то проще взять на работу маглорожденного, потому что ему не нужен дополнительный выходной в Самайн и на Йоль, не надо проводить всякие ритуалы в определенное время и так далее. Но с другой стороны, маглорожденные часто настолько ничего не знают, что их учить — себе дороже. Опять же, это как с иностранцами: их услуги всегда дешевле, да и обмануть их легче. А отец при министерстве курсы открыл и всех на них погнал, чтоб никто больше не пытался с американцами за руку здороваться и не позорился…       Байка о том, как предыдущий министр магии тряс руку индейцу, улыбаясь во весь рот, и как тот потом размазывал британскую делегацию на конгрессе, передавалась из уст в уста, обрастая все новыми унизительными подробностями. На самом деле тот всего лишь высказал свое мнение по поводу нецелесообразности проведения международных мероприятий в стране, где на должность главы державы выбрали умственно-отсталого, который не смог прочесть справку протокольной службы и осознать: в некоторых культурах рукопожатие исключается, поскольку обозначает предложение интимного характера. — А он тебе ничего не говорит насчет нас? — Гермиона глянула на Рона. — Что ты с нами дружишь. — Говорит иногда, — пожал плечами Гарри. — Точнее, я ему говорю, а он отвечает. Ничего особенного. — И что он говорит? — подключился Рон. — Да ничего такого. Мы обсуждали мою свадьбу, — Гарри хмыкнул. — Сказал, что если хоть кто-то ему что-то скажет, он проклянет. Причем меня. Он может беседовать только с главами семей по этикету. Так что изволь с ним не заводить светского разговора. — Почему он распоряжается в твоем доме? — возмутился Рон. — Почему в моем, — не понял Гарри. — Свадьба ведь в мэноре будет.       Гермиона долго мялась, но все же решилась. — А… Драко? Как вы… решили? Вы же, как я поняла, во Франции… — Нет, это ничего не меняет, — прервал Гарри. — Я… я просто уже не мог. Все так было… я места себе не находил, а потом все сразу успокоилось, как будто штиль настал. Я неправильно делал, когда пытался от него отдалиться, вот и сорвался; если он будет… рядом все время, я… привыкну, что ли? Без него не получается, я без него не… не функционирую. Мне изначально надо было как-то по-другому себя вести, он ведь сказал мне тогда на празднике, что будет рядом, а я сдуру пытался от него отказаться. — Но ты же женишься.       Гарри с мученическим видом закрыл глаза. — Да. Я знаю, да! Но я не могу ничего поделать. Мы будем жить отдельно…       Не будете, сказал внутренний голос. Все останется как раньше, только в Австрии еще и Люциуса не будет. Не потому ли ты так рвешься в Вену, Гарри? — Я не буду изменять Панс, когда мы поженимся, — перебил он внутреннего Абрахаса, который немедленно закончил мысль торжествующе, растоптав Гарри окончательно: «Но пока ведь свадьбы не было».       Когда они вернулись в башню, Гарри не стал раздеваться и лег так, дождался, пока уснет Рон, Невилл тоже — тот до последнего читал что-то, потом неслышно надел мантию-невидимку, которую отобрал у Уизли, и вышел. Он помнил, что Хагрид часто полуночничает в своей хижине, и, идя от замка к домику лесника, прокручивал в голове, что же ему скажет. Они практически не разговаривали последние несколько лет. Поначалу Хагрид еще писал ему что-то, но потом перестал, и они только здоровались. Гарри не было стыдно за это, но сейчас, занося руку для того, чтобы постучать, он чувствовал неловкость.       Хагрид обрадовался ему так искренне и засуетился, доставая вторую чашку, причем вел себя, словно Гарри заходил на прошлой неделе, что Гарри ощутил смущение от его счастья. Он сидел на стуле, грел руки об горячую стенку чашки и мучительно раздумывал, с чего начать, наблюдая за полувеликаном. Но Хагрид, усевшись за стол напротив, начал первым: он и сам чувствовал себя неуверенно. — Гарри, я эта… извиняюсь, — наконец сказал он, виновато поглядев на него. — Наговорил тебе про Малфоев. Я ж не знал. — Что именно? — спросил Гарри. — Что он твой отец, — непонимающе мигнул лесник. Гарри поднял на него глаза и улыбнулся: вот от кого, но от Хагрида он ждал этих слов в последнюю очередь. Все кругом говорили по-другому: «взял в семью», «усыновил», но никак не что «он твой отец». — Ты ведь не знал, — мягко сказал он. — Да и никто не знал, я не говорил никому. — Так я и эта… подумать не мог… Малфой же. Они с людьми не ладят. — С людьми? — переспросил Гарри, вскинув брови. — Ну так эта… с нечистокровными, вот, — нашелся Хагрид, но глаза его забегали. — А твоя мама же из маглов. То есть не маглов, но эта… нечистокровная. — Я чистокровный в первом поколении, — напомнил Гарри, помолчал и вскинул взгляд. — Хагрид, что значит «не ладят с людьми»?       Лесник смотрел на него такими глазами, что Гарри стало его жалко, но он упорно продолжал: — Скажи мне, ты ведь знаешь. Ты сказал, их кровь гнилая, но ты не такой сноб, как они. Это ведь значит «мертвая», я прав? — Дак я не со зла ж, Гарри…. Я ж не знал, что… — Я не об этом, — Гарри отмахнулся. — Почему именно гнилая? Почему не ладят с людьми? Может… с живыми людьми, ты это хотел сказать? — Так это сказки, — махнул рукой Хагрид. — Мне мама рассказывала в детстве… страшные… папа говорил, чтоб молчала, не пугала, а она рассказывала…       Великаны многие десятилетия жили в мире с береговыми жителями. Их отношения нельзя было назвать дружескими, но вполне легко признать добрососедскими: когда море зло накатывалось на берег, именно великаны помогали трудолюбивым рыбакам набрасывать валы, уводя прилив на пустоши, а когда охота великанов заканчивалась плачевно, искусницы из деревни врачевали раны. Великаны делились с людьми добычей, а те, обладая куда большим мастерством в кузнечном деле и пошиве одежды, помогали им готовиться к зиме.       Однажды был прилив особо сильный, но никто не прислал гонца за помощью, и великаны, обеспокоенные молчанием соседей, утром пришли сами. И не узнали знакомого места.       Деревня была смыта с лица земли огромной волной, расплющившей низкие хижины и вбившей глубоко в землю ограды. На том месте, где стояло праздничное дерево людей — великаны часто приходили и прятались в скалах, тихонько наблюдая за тем, как веселятся и танцуют вокруг праздничного дерева рыбаки — сидел на сломанном ритуальном щите… великаны сначала приняли его за человека. Существо, похожее на человека, сидело на сломанном ритуальном щите, исписанном рунами, и играло с человеческим младенцем, щекоча и пуская солнечные зайчики крупными перстнями, блестящими, как разноцветные рыбки на мелководье. Солнце отражалось в серебряных доспехах, обливало нестерпимо ярким опущенные назад и вниз витые рога на блестящем шлеме, как влитом сидевшем на белых гладких волосах. Острые клыки, оскаленные в улыбке, спускались на нижнюю губу, деформировав ее, и звук, который доносился из груди существа, напоминал рычание. Ребенок заливался смехом и уже синел и задыхался, но тут существо заметило незваных гостей и замерло, вскочило, прижимая к себе дитя. Громкая команда на непонятном языке — и на скалах появились такие же существа, натянули луки, нацелили копья. Раздался топот — слева на пустоши показались конники на странных огромных белых лошадях. Тот, что держал ребенка, отступил к своим, лицо его перекосилось отвращением — он отдал команду, и полетели стрелы. Всхрапнули белые кони. Существу в рогатом шлеме подвели коня, и он легко вскочил на него, перекинул ногу — ребенка он держал локтем небрежно, как сверток, снова отдал команду, а потом наблюдал за тем, как молча и яростно его воины убивают великанов. — Это были сиды, — сказал Гарри, дослушав. — Но почему не ладят с людьми? Разве это они убили береговых жителей, не вода? — Гарри… ну, это… сказка ж. Сказка. — Но ты веришь, что Малфои — кровь от крови дивный народ. — Я… — Хагрид расстроенно опустил руки. — Гарри, это ж… семья твоя. Я не хочу говорить про них плохо. — Я это ценю, — ответил Гарри. — Правда, ценю. Но мне надо знать. Почему ты говоришь, что они не ладят с людьми? — Так они только забавляются, — пожал плечами Хагрид. — Играют, смеются. Как им ладить?       Лишь раз, говорят, сид был влюблен в человека. Лишь одна из жертв, принесенных бессмертному дивному народу, исчезла, и не осталось ни памяти о ней, ни имени: сам владыка мертвых ступил на землю, и склонились перед ним прекрасные воины и девы. Воздух загустел, как от мороза, и инеем покрылись витые рога шлема. Исчезли звуки, стих даже ветер. Привязанная к дереву девушка смотрела себе под ноги. — Что они делают? — спросил властитель бессмертных, оглядев своих воинов и заметив среди них человека в путах. — Зачем она здесь? — Не знаем, — ответил один из сидов и рассмеялся. — Мы каждый год находим здесь кого-то. Они всегда плачут и боятся. Может быть, они провинились? — Как могло провиниться столь юное создание? — сид снял шлем и отдал его идущему за ним воину. Белые волосы соскользнули с его плеча на грудь, когда он наклонился к девушке и выхватил нож, чтобы перерезать веревки. — Что ты сделала? — спросил он на местном языке. — За что тебя наказали? — Меня назвали ведьмой, — ответила та и не успела продолжить: сиды, бережно освобождая ее руки, окружили ее веселой толпой, прося показать волшебство, глаза их блестели, неестественно светлые в темноте осенней ночи. Девушка растерялась, лица сидов слились для нее, звонкие голоса оглушили, она зажмурилась, а когда открыла глаза, все стихло, и только море шумело едва слышно, накатываясь на берег. Она оказалась на самом краю невысокой скалы и даже видела в темноте припорошенные снегом камни, торчащие из воды. Король стоял позади нее, застыв, как изваяние; рогатого шлема не было.       Пошел снег, мелкий и острый, как крошка. Блестящей пылью он накрыл волосы и плечи сида, не таял на серебряных доспехах. Девушка огляделась и снова посмотрела на короля. Она может уйти? Наверное. Уйти и вернуться в деревню, из которой ее изгнали, где ее выбрали жертвой за еще один год спокойствия от нелюдей, которые, как она поняла, даже не понимали, что им делают подношение, или не придавали этому значения. Что ж, теперь они знают. Еще она может сжечь ее дотла; сказать королю, пусть прикажет своим воинам, пусть велит морю, самой смерти обрушиться на них — что-то подсказывало ей, что он согласится и ничего не потребует взамен. Но в ней не было жажды мести. — Что ты хочешь? — спросил владыка мертвых, переводя взгляд с незримого для человека горизонта на нее. — Мне холодно, — ответила девушка. Перед тем, как оставить ее в лесу, ее раздели практически догола, хотя старейшина деревни, и решивший ее судьбу, велел оставить на ней всю одежду. Конечно, он всего лишь опасался, что она не доживет до момента, когда сиды явятся в лес, но волю его не исполнили и со словами «все равно уже» сняли с нее сапоги и расшитое верхнее платье из теплой шерсти, серьги, кольца, тяжелое ожерелье из ритуальных монет — когда-то ее считали целительницей и щедро одаривали, а теперь те, кого она буквально за руку отвела от ворот царства короля, сейчас стоящего позади нее, забрали назад свои подарки, оставив ее один на один с ним. С тем, с кем она боролась всю свою жизнь. — На острове не бывает снега и зимы и цветут яблони, — сказал ей король. — И когда настает день, даже в самые глубокие пещеры заглядывает золотое солнце. Вода в реках сладкая и пьянит, как мед, а под деревьями моего серебряного сада тебе будут играть музыканты. Взыграет рог, но он зовет нас не на битву, а пир. Ты сядешь со мной на мой трон, и твои ноги никогда не коснутся больше холодной земли. — Я не сказала еще, что пойду с тобой, — сказала она. — Тебя отдали мне люди, — ответил сид. — Ты больше не существуешь. — Я умерла?       И в то же мгновение догадалась, что он не понимает. — Ты нелюдь, — проговорила она. — Ты не живой и никогда не был живым. — Мне казалось, то, что я не человек, тебя обрадует, — сказал король. — Что значит «быть живым»? — Ты не знаешь? — удивленно проговорила она. — Но… ты же сражаешься. Что случится, если там, на твоем яблоневом острове, кто-то из твоих воинов пронзит другого мечом? Разве он не упадет на землю? — Упадет, — согласился король. — Это значит быть живым? Иметь возможность упасть? — И бояться этого, — добавила она. — Почему бояться? Мы протянем руку упавшему и утешим его. Бояться стоит, только если рядом с тобой никого нет. И если боишься ты… я ведь сказал, что ты будешь со мной. О чем твой страх тогда?       От Хагрида Гарри возвращался в школу неохотно, словно через силу. Ноги не шли, а в ушах еще звучал сбивчивый рассказ полувеликана, который пытался предупредить и не обидеть, ведь он понимал: Люциус взял Гарри к себе от ужасных людей. Из всех жителей магического мира Хагрид один и знал, какие Дурсли на самом деле, раз уж Гарри согласился идти от них прочь куда угодно и с кем угодно.       В стародавние времена сиды были заклятыми врагами великанов, а люди, которые на какой-то период с сидами завели дружбу — тогда и получили от них дары, тогда, наверное, и была создана сказка о трех братьях — предали доброе отношение со своими соседями. Хагрид инстинктивно чувствовал опасность, исходящую от Люциуса и Драко, а прежде от Абрахаса, но не мог объяснить ее, потому что сам считал легенды своей матери сказками.       Сиды играют… играют в людей, как дети играют в куклы. Делают так, чтобы люди сказали нужную реплику, сделали шаг в нужную сторону. Но Драко разве играет? Разве наигранными кажутся его сбившееся дыхание и полное погружение в себя в момент наслаждения? Нет, наоборот, захоти он удержать Гарри этим, не прогонял бы его от себя через мгновение, чтобы прийти в себя, не ставил бы ему условия, хотя бы не царапался, как дикий кот, потому что знает, что Гарри это не нравится, но каждый раз не может удержаться и в кровь раздирает ему руки. Драко не сид, Малфои смертны — в них лишь толика нечеловеческой крови. Гарри пропустил тот момент, когда Драко из законченного агностика превратился в истового служителя культа собственной семьи. Началось все с мелочей — какие-то ритуалы, странное плетение косы, которую он убирал в хвост. Драко отказался стричь волосы вовсе, заявив, что собирается дорастить их до локтей минимум, как ходил Абрахас, в комнате у него Гарри видел стопки рукописных книг — черновики Абрахаса и его дневники. Драко перестал пользоваться услугами домовиков и уже не раз заводил разговор с отцом о том, что неплохо было бы вернуть людей в мэнор. Люциус на это сказал, что сначала он войдет в Великий ковен, а потом уже в доме появятся люди. Малфоев с сидами связывает вера куда сильнее, чем кровь. Люциус вспоминает о своей нечеловеческой природе лишь изредка; Драко в ней словно нашел успокоение. Гарри вдруг подумал — и даже споткнулся — что, быть может, Драко в своей религии и природе прячется от той боли, что принесет ему его брак. Вдруг снова случилось чудо, и сид вновь полюбил человека, но теперь этот человек оставляет его и женится…       Гарри спустился в Тайную комнату через неработающий туалет, поймал мысль о том, что труба снова стала зарастать плесенью, очистил ее. Ему хотелось подумать в одиночестве, снова распластавшись на сокровищах, и только очутившись внизу, он вспомнил, что клад давно уже находится в мэноре. По боковой галерее, не зажигая светильников, он прошел до их жилой комнаты и свалился на диван, потянув к себе плед, который был свернут комом на спинке. Только вот не учел, что в темноте, да еще и на этом самом диване воспоминания нахлынут с новой силой.       Лежа здесь, он заново чувствовал, как Драко, внезапно проснувшись среди ночи, обнимал его крепче, думая, что он спит, и осторожно касался кончиком носа его щеки. На этом самом месте он ловил Малфоя в объятия, когда он возвращался из главного зала со скелетом, накупавшись, высушившись и окончательно придя в душевное равновесие. В этой комнате Драко вдруг протянул ему руку и привлек к себе в танцевальную позицию, прежде чем несколькими фразами вышвырнуть его и из рая, и из детства и, кажется, из своей жизни. «Ты не понял, Поттер, — в мыслях Гарри сказал Драко. — Ничто не будет прежде. Если хочешь, планеты расходятся. У каждого из нас своя орбита. Раз в тысячу лет так случается, что мы находимся в близости друг от друга, но наш парад кончился. Мы останемся в одной системе, но у каждого из нас свои спутники». Гарри перевернулся на живот и улыбнулся в темноте. Да, Драко может так сказать, он любит пафосные сравнения. Самому Гарри на ум приходило другое: когда-то миллионы лет назад, когда создавалась Вселенная, атомы, которые потом стали ими обоими, находились рядом, были чем-то единым. И теперь он хочет обратно. Все его существо на уровне мельчайших атомов тянется к нему. Драко пытался его успокоить, говоря о том, что не ревнует к Панси, потому что они будут с ней мужем и женой, следовательно, одним целым, но самому Гарри казалось, что это с ним он — одно целое. И только когда тот рядом, запредельно близко, когда между ними ни кожи, ни воздуха, ни даже мыслей, только тогда Гарри является собой, а не частью себя.       Ведь все хорошее, что происходило с ним, так или иначе связано с Драко. Волшебный мир? Драко встретил его в нем. Малфой-мэнор? — он был с ним и там. Везде, куда ни посмотришь, всюду был Драко.       Глупо было пытаться отказаться от мыслей о нем: это означало бы вернуться в период, когда он не знал о магии. Сиды, сиды… дивный народ. Гарри усмехнулся. Малфои верят, что происходят от божества, пусть и загробного мира: они ведь потомки не простого сида, а самого владыки царства мертвых. Ну, а Гарри верит в магию, собственную магию, и в отличие от всех точно знает, что высшая сила его личной вселенной любит его в ответ. Его магия обладала незаурядной внешностью, ужасным характером и колоссальными проблемами со здоровьем. — Я все ждал, когда ты придешь, — прозвучал вдруг высокий голос. Зажглись светильники. Гарри перевернулся и увидел в дверном проеме Драко, который долго закуривал, прежде чем вскинуть на него взгляд. — Ты пришел, но как хам последний даже не поздоровался! — Ты что, в скелете валялся? — щурясь на свет, спросил Гарри. — Когда диван был свободен? — Здесь душновато спать, а оставлять открытую дверь я не собираюсь, — отозвался Драко. — Пошли в скелет.       Гарри, стараясь не зевать, последовал за ним. В скелете снова было гнездо, и Драко его к себе пускать отказался, но милостиво постелил рядом и приглашающе похлопал рукой по сложенным в несколько раз пледам, а когда Гарри лег, подложил руку ему под голову. — Поговорим? — когда Гарри уже практически заснул, раздалось со стороны Малфоя. — О чем, — открыл глаза Гарри. — О Франции, например, — отозвался Драко издевательски. — Как тебе эта страна, Поттер? Как кухня? — И что ты хотел сказать? — Гарри мгновенно проснулся. Драко последнее время его удивлял: сначала сам внезапно ему признался, теперь вдруг пожелал обсудить, хотя раньше от подобных разговоров шарахался как от огня. — Что с тобой, Поттер? — уже серьезно спросил Драко, выдержав паузу. — Тебе плохо, я вижу, но что делать, не знаю. Скажи мне, что ты хочешь? — Я не смог, — в прохладную темноту сказал Гарри. — Пытался отказаться от тебя и не смог. А когда признал это, как отпустило. Не могу тебя не любить, и делать больше вид, что ты мне просто друг и родственник, не буду. — И кто же я? — тихо спросил Драко.       «Я не могу взять тебя с собой в замок, — сказал рыцарь в черных доспехах. — Меня ждет старый король с известием о том, что я совершил невозможное. Я должен привезти ему плод из яблоневого сада и воду из белого источника, только тогда я буду признан исполнившим волю его, ведь подвиг надо было совершить в одиночку — король обещал руку своей дочери герою. Он не может отдать принцессу в жены двоим». «И тогда ты получишь трон, — задумчиво сказал сид, держась за его стремя. — Но ведь это я вывел тебя из яблоневого сада своего владыки, без меня ты бы не только подвига не совершил, но и живым бы не вернулся. Впрочем, мне не нужен престол. И принцесса тем более. Довези меня до ворот города и укажи свой дом, я подожду тебя в нем». «Но… — рыцарь с сомнением посмотрел на сида. — Кем ты будешь среди людей? Вы не пашете, не жнете, а ваши мастера куют мечи в ледяном огне, который нельзя разжечь здесь». «Назови меня своим другом, — ответил сид, глядя на рыцаря, сидящего на коне, снизу вверх. — Я буду всегда с тобой. Разве кто осмелится спросить в твоем присутствии?» «Назвать тебя моим другом? — переспросил рыцарь. — Но кто ты на самом деле?» «Как же, — удивился сид и весело рассмеялся. — Я тот, кто сделал тебя тобой, о король из высокого замка…»