Гарри Поттер и Хранитель магии

— Странный выбор доверенных лиц, — невозмутимо протянула Паркинсон. — Обязательно спрошу, раз только они знают, кто из вас какую роль играет. — Не корчь из себя дуру, — прищурился Симус. — Ты поняла, о чем он. — Прости, я не говорю на идиотском, найди переводчика, если хочешь продолжить, — сказала Панси и повернулась к Лаванде. — На твоем месте я бы купила что-то в античном стиле, только не белое, и с серебряной, а не золотой отделкой. Да, классика, но с твоей фигурой будет смотреться стильно и благородно. — И все? — вспылил Снейп, дослушав Минерву. — Паркинсон явилась к тебе в башню, и все? У меня пропали практически все студенты седьмого курса, и я понятия не имею, где их всех искать. Ночь на дворе, но меня попросили пятеро совершеннолетних наследников, один из которых вошел в Визенгамот, закрыть на это глаза. Попросили… я неправильно выразился. Мне напомнили, что я не имею права сообщать их родителям без их ведома, а теперь подумай, что сказали мне их родители, когда я все же сообщил, так сказать, уведомив? Что совершеннолетние наследники гостят дома. Я спросил у Гойла, может быть, они все у него? Он ответил согласием. У Крэбба? Все пятеро у него. Мадам Забини сказала, что ее сын и четверо его гостей явились к ней на ужин — неужели она забыла меня предупредить? Слово в слово ее повторил мистер Нотт. И только Люциус велел передать Драко, когда тот появится, что, цитата, «это не спасет твою молодость, ты все равно скучный!»       Как ни странно, несмотря на синхронность, пропали все не вместе, а небольшими группами. Драко, которого успел заловить Снейп, просто прикрыл всех, мимоходом удивляясь, надо же, как совпало, что всем им не спится в эту ночь.       Крэбб, Гойл и примкнувший к ним Блейз Забини отправились доносить до Дина Томаса простую истину магического мира: слишком длинный язык вреден для здоровья. Дину, которого якобы вызвала декан — тот ожидал этого, вдруг кто нажаловался Макгонагалл, весьма доходчиво, пусть и несколько болезненно объяснили, что распространение клеветы про наследника рода Поттер и внука султана карается смертью по законам ночных королевств, но мы в цивилизованной Англии, и как только родственникам Теодора станет известно, что того пытаются опорочить, Дина ждут, возможно, не только денежные штрафы, сравнимые с годовым бюджетом небольшого предприятия, но и реальный тюремный срок. В интересах Дина, чтобы данный слух не пошел дальше, ибо он совершеннолетний, а значит, расплачиваться будет по полной программе. — Это всего лишь декларация, — закончил Блейз, сворачивая пергамент и глядя на стоящего перед ним на коленях Дина. Крэбб и Гойл держали его, заломив ему руки за спину — никакой магии, чтобы не было звука сигнальных чар, и полная тишина. — А ударить тебя пришлось, потому что иначе бы ты не дослушал. А мы должны удостовериться, что ты услышал и понял, потому что если ты совершишь ошибку и впредь, прольется твоя кровь, а мне не хотелось бы, чтоб она была на моих руках. Итак. Дин Томас, что ты должен сделать? — Ничего не говорить про Теодора, — прохрипел Дин. — Правильно абсолютно! — возликовал Забини. — Отпустите его, — велел он Винсенту и Грегори и снова обратился к гриффиндорцу, наклонившись к нему. — А теперь совет лично от меня: не лезь к Поттеру. Тебе кажется, что ты натягиваешь веревку его виселицы, но это нить паутины акромантула. Ты понятия не имеешь о том, с кем он связан. Мы выросли, и время, когда можно было безнаказанно оскорблять, кончилось. — Ты за кого хоть? — спросил Дин, с трудом поднимаясь на ноги. — За Нотта? За Малфоя? Судя по словам, Нотт, но право лучше всех знают Малфой и Паркинсон. Кому служишь, Забини? — Один из моих друзей, если ты знаешь такое слово, просил меня стать представителем, поскольку сам он никак не может выпросить у своего отца маховик времени, чтобы самому появляться в двух местах одновременно, — охотно ответил Блейз. — А кто это… какая тебе печаль?       Панси затащила в Выручай-комнату Теодора Нотта. — Похоже, ты планируешь проводить допрос, — заметил Тео, оглядываясь: вопреки желанию Панси увидеть что-то уютное и располагающее, Выручай-комната превратилась в подобие аврорской комнаты дознаний: тот же металлический стол со стульями с двух сторон, лампа, даже блокатор магии на месте. — Я не хотела… такое, — несколько смешалась Панси. — Мне надо узнать кое-что про Гарольда. — Тогда почему ты спрашиваешь у меня? — поднял брови Теодор. — Лучше уж Малфой, он точно больше знает. — Он не скажет, — Панси села на стул и глянула на однокурсника. — Ты пойми, мне нужна только информация — мне все равно, как именно она оценивается, меня волнует только фактаж. — Да что случилось? — улыбнулся Нотт, усаживаясь на место допрашиваемого и морщась. Тотчас стул под ним превратился в кресло. — На тебе лица нет. — До меня дошли некие слухи, — ответила Паркинсон и, не дав себе шанса пойти на попятный, рубанула сплеча. — На Гриффиндоре уверены, что Гарри встречался с тобой.       Нотт повременил немного, словно переваривая услышанное, потом положил локти на стол и внимательно посмотрел на Панси. — Надо же, что люди говорят, — протянул он. — И ты пришла сказать мне, чтобы я больше не смел к нему даже подходить? — Интересно, ты полагаешь, что я считаю тебя идиотом, или сам считаешь идиоткой меня? — прищурилась Панси. — Если это так, и слухи правдивы, мне надо знать, потому что тогда у Гарольда был опыт отношений, но вовсе не с девушками. Ему в принципе девушки неинтересны? — Ты никогда не подозревала его до того, как тебе сказали? — спросил Теодор, проигнорировав ее вопрос. — Трансфигурируй мне резинку, я свою в спальне оставил, а под волосами жарко.       Панси превратила нитку с запястья в заколку и подала ему. Запрокинув голову, Теодор с трудом собрал волосы в хвост, но все пряди захватить все равно не смог, и они теперь свисали вдоль лица, делая скулы еще острее. — Нет, — подумав, ответила Панси. — Нет, мне и в голову не приходило. Но это многое объясняет. И давно вы встречаетесь? — голос дрогнул. — Мы не встречаемся, — отрезал Теодор. — Но я соглашусь с тем, что его симпатия многое объясняет. Я говорил с ним, и действительно существует тот, кто играет для него особую роль. Приглядись получше. — Я вообще не понимаю, о чем ты, — растерянно проговорила Панси. — Другой парень? Или все же девушка, ведь Ли…       Теодор нетерпеливо хлопнул ладонью по столу. — С кем он живет? — Это… Малфой? — проговорила Панси ошарашенно. — Кто-то из них? Но леди Нарцисса… — Нет. — Из младшей семьи? Ты кого-то видел с ним во время совершеннолетия? — Ближе. — Драко? Ты его имеешь в виду? Но он мне… — Еще ближе, — перебил Теодор. — Кто ближе-то?! — Господи, Паркинсон! Да включи ты мозги! — Теодор закатил глаза. — Ты думаешь, он влюблен в лорда Люциуса? Но Нарцисса… — Отвод глаз, — отрезал Нотт. — Глаз Люциуса, конечно же. — Не может быть, — категорично сказала Панси. — Может, — отозвался Теодор. — Просто попробуй посмотреть на них, забыв, что они вроде как родственники. — Не-ет, — ошарашенно проговорила Панси. — Люциус бы никогда… — Я не говорил про него ничего, — снова прервал ее Теодор. — Я сказал только про Гарольда. Подумай сейчас, вспомни все случаи, когда видела их. — Они много разговаривают, Гарри все время его упоминает, он его рисует, — помедлив, сказала Панси. — Но ведь не только его, Драко тоже! И Нарциссу, и Рабастана с Сириусом. И меня. С чего ты вообще взял? — Мой отец не считает нужным скрывать от меня некоторые… истории, — сообщил Теодор, устроившись поудобнее. — А еще он сказал мне, как удивилась комиссия, увидев боггарта Гарри Поттера на экзамене на пятом курсе. Согласись, можно было ждать кого угодно, даже Темного лорда, но не Рудольфуса Лестрейнджа, которого он никогда в глаза не видел. — Рудольфус тут причем? — обреченно спросила Панси. — Я ничего уже не понимаю, причем тут Рудольфус? — Боггарт Гарольда — это Рудольфус Лестрейндж, который находится в окружении предметов, принадлежащих самому Гарольду, то есть его страх — это то, что Рудольфус придет в его дом. Допустим, его освободят, и он конечно же придет в Малфой-мэнор, но Поттер лорд и чистокровный, чего ему вообще бояться? Но есть одна причина… Мой отец любит стихи, — как сказку, начал рассказывать Теодор. — Однажды я услышал, как он пытается одно стихотворение перевести на арабский, и запомнил слово в слово. Там было что-то вроде: «Если бы я был океаном, а ты хотел идти по суше, я иссушил бы себя и впитался в дно и лег тебе под ноги. Если бы я был солнцем, а ты хотел спать, я бы погасил собственный свет, чтобы ты видел прекрасные яркие сны. Если бы я был воздухом, а ты ушел жить на дно морское, я бы растворился в воде. Если ты захочешь пить, я выпущу свою кровь, если тебе нечем будет укрыться, я сниму с себя кожу, если умрешь, я пойду за тобой к твоему прародителю и буду ждать на берегу у бесконечного моря, пока ты не вспомнишь обо мне и не захочешь моего общества. Но если ты захочешь оставить меня, я посажу тебя на цепь. Если взглянешь на других, я убью их, чтобы ты видел их смерть и знал, что сам призвал ее за ними. Если забудешь обо мне, я приду кошмаром». Меня потом от кошмаров самого лечили. Знаешь, кто автор? Рудольфус Лестрейндж. А кому адресовано догадываешься? — Люциусу Малфою, — едва выговорила Панси. — Именно, — кивнул Теодор. — На месте Гарольда я бы боялся Рудольфуса только в одном случае: если б был ему соперником. Наверное, он как-то узнал, возможно, у Люциуса тоже хранятся… письма. — Люциус женат, — сказала Панси, пытаясь справиться с неприятным чувством ледяного ужаса, возникшего после того, как Теодор прочел. — Очевидно, женат с позволения Рудольфуса на одобренной им кандидатуре, — согласился Теодор. — Вряд ли Люциус знает о чувствах Гарольда, о роде его привязанности. Но ничем другим я не могу объяснить все факторы: его страх, его связь с ним — в жизни не встречал такого доверия между людьми — и его чувство вины. Ведь Гарри чувствует вину перед Люциусом, хотя у него нет причин для этого. — Может, это потому, что он был влюблен в Нарциссу, — все еще пыталась возразить Панси. — Я очень надеюсь, что ты не будешь делать глупости, — сказал Теодор, опять не обратив внимания на последнюю фразу. — Я не истина в последней инстанции, а всего лишь говорю тебе свое мнение. Его чувства немного детские и платонические, но для меня довольно очевидные. — Почему ты не думаешь, что он влюблен в Драко? — спросила Панси. — Это ведь наиболее вероятно. — Ну, это очевидно, — усмехнулся Нотт. — Драко сам сказал бы мне.       Драко рассказал ему о том, что видел воспоминания Люциуса о Рудольфусе. Теодор начал усиленно копать, собирая обмолвки отца, взломав архив Пожирателей смерти, который сохранил у себя именно Нотт, и выяснил, что о влюбленности Руди в Люциуса шутили все, включая Темного лорда и Рольфа Лестрейнджа, потому что никто не воспринимал всерьез игру слишком театрального Люциуса и образцового семьянина с благородными любовницами Рудольфуса. Никто, кроме Августа Руквуда и… Нотта-старшего. Первый оказался свидетелем того, что Руди преклонил колени, принося Люциусу клятву в своей вечной любви — и плевать, что ему было четырнадцать, а второй, помогая Абрахасу за четверть часа до обыска мэнора уничтожить все бумаги, сумел незаметно унести несколько пачек сложенных стопкой и перевязанных пергаментов: это была бухгалтерия Люциуса, где скрупулезно записывались все траты. По документам, в которых Темный лорд не особо разбирался, прослеживалась вопиющая коррупция в пользу ближнего круга и некоторых лиц в частности. Сам Нотт попадал в число привилегированных, потому не жаловался, но его шокировало то, что для Малфоев процент, который они взимали с организации, был определен и вычислялся по формуле, в которой были переменные, обозначавшие потери в этом месяце, количество операций и появление новых спонсоров или источников дохода. Абрахас считался меценатом и идейным спонсором, но Люциус воровал едва ли не больше, чем вкладывал его отец. Нотт любил красивые комбинации, потому решил, что с Люциусом надо дружить в любом случае, и тогда не пропадешь. Вот Рудольфус дружит, посмотрите, как разбогатели Лестрейнджи: для друзей Малфой рад стараться. Но потом между сухими расчетами и расписками, которыми Люциус за время существования Пожирателей доконал всех (он мог схватить за мантию того, кто готовился аппарировать к дому идейного врага, сунуть ему в руку перо и заставить ставить подпись, что «деньги получил, претензий не имею»), Нотт нашел письмо, подписанное Рудольфусом, прочел и несколько минут сидел в прострации, осознавая заново все то, что видел прежде. Первое чувство, которое он испытал, было страхом; второе — жалостью. Ему стало жаль и Рудольфуса, который обожал человека, с которым ни при каких условиях не сможет быть вместе, и Люциуса, который навсегда оказался под надзором и властью, пожалуй, самого жестокого из последователей Волдеморта. — Не делай глупости, — настороженно сказал Теодор, заглянув Панси в глаза. — А если сделаешь, сразу иди ко мне. — Второй женой меня сделаешь? — криво улыбнулась Панси, стараясь держать лицо. — Не исключено, — усмехнулся Нотт. — Ночные королевства даруют убежище от всего зла. Злейший демон сидит в промозглой пещере и горько плачет, потому что величайшее зло есть печаль. Если все разрушится, то вспомни, что ее нет за воротами в мое отечество.       Драко Малфой ушел спать в Тайную комнату в гордом одиночестве, чтобы отдохнуть как следует и не переживать, что его кто-то потревожит или потревожит он сам. Теодор уже дважды будил его в сентябре, а когда Драко садился на постели и спрашивал, что случилось, говорил, что он стонет во сне. — Не завидуй, — фыркнул Драко. — Тебе больно, — отозвался Тео. — Что случилось?       Теодору врать бесполезно, но Драко может спокойно сказать ему, что не хочет говорить о чем-то, и он больше не спросит и не будет пытаться выяснить самостоятельно. Именно поэтому он и знал столько его тайн. И именно поэтому был так уверен в своей правоте по поводу Люциуса и Гарри.       Тем не менее искушать судьбу Драко не хотел — вдруг догадается? — и или ставил заглушающие чары, или уходил спать в Тайную комнату: из-за магической заглушки он не слышал ни будильника, ни сигнальных чар и просыпал все на свете. Спустившись вниз, Драко привычно прошелся по галереям, рассматривая огромные колонны в свете магических ламп, тускло обрисовавших барельефы и массивные капители. Он не мог и предположить, что так влюбится в это место, но даже без сокровищ он наслаждался каждой минутой, проведенной в подземелье Салазара. Втайне от Гарри он забрал и отнес в мэнор наиболее полюбившиеся ему свитки: они оба решили библиотеку Слизерина не трогать, оставить потомкам — Гарри надеялся, что его дар передастся его детям, а Драко прятал в глубине души уверенность, что этого не случится. Говорить со змеями не мог никто из Поттеров, так что это — влияние крестража. Впрочем, вполне вероятно, что дети Рабастана, оказавшись в детстве в непосредственной близости от змееуста, смогут развить дар. Драко вдруг вспомнил, как разозлился, когда Поттер сказал, что говорит на парселтанге только со змеями, а он в тот момент признался ему в любви. Стало так смешно, что он не вынес и расхохотался в голос в пустой галерее, а потом замер, прижавшись спиной к холодной колонне. На глазах вдруг выступили слезы, горячие, как в детстве, когда он впервые понял и осознал чувство потери: Люциус еще был дома, его пока не арестовали, но Рудольфус, Беллатрикс и Рабастан уже ушли в подполье, и тогда Драко почувствовал, что Руди больше не придет. Не возьмет его на руки, не усядется потом рядом с Люциусом на диван так, чтобы Драко оказался между ними и наконец успокоился.       Спасает Абрахас, который забирает его у растерянной Нарциссы и мечущегося из угла в угол Люциуса и уходит с ним в подземелья Малфой-мэнора. Они минуют ритуальный зал, заходят за огромный гобелен, на котором изображен сид в окружении яблоневых лепестков, и попадают в узкий извилистый коридор, который Люциус закрыл в год рождения Драко, но мэнор подчиняется Абрахасу, своему создателю и истинному хозяину. «Здесь прошло мое детство, — шепотом говорит Абрахас полуторагодовалому Драко и ладонью вытирает слезы на его щеках и тотчас передергивается от отвращения и вытирает ладонь о штанину совершенно неожиданным жестом, потом достает платок и продолжает приводить малыша в порядок, сложив платок так, чтобы не чувствовать влаги. — Такой раньше был дом». Они идут дальше, и по мере того, как Абрахас с Драко на руках передвигается по проходу, зажигаются неяркие светильники. Драко страшно: стены бордовые, тяжелые массивные гардины закрывают закованные металлическими пластинами окна, и он обнимает Абрахаса за шею.       Малфой заходит в бархатную спальню, которая является огромным низким залом, и оглядывается. Он не был здесь с самого раннего детства, если не считать той ночи Самайна, когда опрокинул на эту постель собственную дочь. Но об этом не стоит даже помнить; этого не было, и в последний раз он видел этот зал тогда, когда еще жив был его отец. Им с Исидой было около пяти, когда они в последний раз ночевали у родителей, после чего Бальтазар Малфой, решив, что с него хватит, заключил с детьми соглашение — он сам укладывает их спать, но они перестанут врываться в спальню родителей. Абрахас поймал себя на том, что не узнает ничего кругом: прежде все казалось таким огромным, а теперь, если вытянет руку, то он может легко коснуться потолка. Он сажает Драко на бархатное покрывало и падает поперек постели сам, запрокинув голову и повернув ее в сторону, чтобы касаться щекой ткани. Драко впервые ощущает бархат — в верхнем доме только шелк — и пребывает в тактильном экстазе.       Наверху, как запертый в клетке тигр, ходит по римскому залу Люциус, Нарцисса, обняв колени, наблюдает за ним из кресла. — Надо было назвать тебя Эрнестом, — Абрахас перевернулся на живот, снял с пальца три кольца, нанизал их на браслет, застегнул и протянул Драко. Тот немедленно сунул блестящую игрушку в рот, не сводя глаз с Абрахаса. — В ее честь, а не в мою.       Драко выронил украшения, схватил руку Абрахаса и принялся водить ей по покрывалу, слово приглашая приобщиться к тому, что ему самому так приятно. — Мне тоже нравится, — проговорил тот. — Я…       Он не успевает закончить: бархатную спальню заливает холодный свет, и перед Абрахасом застывает патронус в форме дракона, небольшого, но тем не менее настоящего дракона. Абрахас в породах не особенно разбирался, но такого точно видел в Швейцарии. Ярость затопила его сознание: из всех предложенных для новорожденного наследника имен Люциус остановился на этом — Драко, что Абрахас воспринял на свой счет, поскольку был рожден со своей сестрой под знаком драконов, пожирающих друг друга. Белый дракон всегда был его символом, но теперь все стало на свои места. Впрочем, Люциус, со свойственной ему идиотской изворотливостью, мог таким уродливым способом сочетать… Абрахас усмехнулся: сочетать двух отцов Драко — настоящего и крестного. Символично. — С нами не будет связи, — сказал дракон голосом Рудольфуса. — Мы не в замке, а во втором доме, — Абрахас на миг прикрыл глаза: в подземном замке с помощью Рольфа и его призраков у Лестрейнджей еще был шанс, но они какого-то черта заперлись во втором доме, где и припасов-то лет на пять, не больше! — Отошли Люциуса в Нурменгард, я умоляю. Не тронут никого, кроме него, а рядом с Геллертом к нему не сунется даже Дамблдор. Грюм объявил Люциуса своим личным врагом — я постараюсь убить его, но если не смогу…       Дальше Абрахас не слушал. Грюм Люциуса точно не убьет, не такой он человек, да и послепраздничные бдения наследника в аврорате под надзором все того же Аластора породили в неприступном авроре что-то вроде симпатии к ошалевшему от безнаказанности Малфою. Допустить, чтобы Малфой сидел в Азкабане — нет, такого позора он не стерпит, да и Драко не должен расти как сын преступника, это контрпродуктивно для ребенка. Люциус был нужен, чтобы воспитать Драко, потому отправлять его к Геллерту было бессмысленно. Абрахас пролежал без движения еще несколько минут, представляя себе, что находится где угодно, только не здесь. Не спасло. Время, остановившееся в бархатной спальне, снова устремилось вперед. Абрахас с трудом поднялся на ноги, взял Драко на руки и только на выходе из ритуального зала понял, что забыл кольца на покрывале.       Он вернулся за ними ночью, нашел на темной постели и уже собирался уходить, как силы вдруг оставили его. Драко плакал сегодня, чувствуя, что больше не увидит Рудольфуса, а сейчас чувство потери пронзило и самого Абрахаса. Он отказался от признания двоими своими детьми, и лишь тот, кого он с трудом переносит, называет его отцом. Так надо, так должно быть. Он не имеет права повторить ошибку, как бы неожиданно больно ни было самому.       Драко не знал, но испытывал сейчас то же, свернувшись у подножия колонны в Тайной комнате Салазара Слизерина. Как назло, он совершал ошибку за ошибкой, все глубже увязая в безвыходности сложившейся ситуации. Он думал, что у него продуман план, он знает, чего хочет: быть тем, кого любит человек, которого он сам признал лучшим. Любовь по отношению к нему в понимании Драко означала то, что он в приоритете, он на первом месте. Не значит, что он вечно пользуется этим положением, скорее наоборот, но просто знает. Он признавал, что это эгоистично с его стороны, но, обдумав, считал, что такой вариант его устроит. В какой момент все усложнилось? В какой момент женитьба Гарри, абстрактное и неопределенное расплывчатое понятие вдруг стало тем, что случится уже этой зимой? Как благой порыв помочь подруге и мелочное желание удостовериться, что Гарри не будет думать даже о каких-то других девушках — он сам за него все решит, привели его к безумной ревности и подозрению, что его положение может потерять свою уникальность? Что изменилось: отношение Гарри? Нет. Поведение Паркинсон? Тоже нет. Так почему, откуда в нем растет эта неуверенность?       Не с тем противником он боролся, вдруг кристально ясно осознал Драко. Надо было выяснить, вытащить на свет все прошлое Гарри, разобрать его по кусочкам, разбить, а дальше создать что-то новое самому, как мозаику. Он ведь знал, что Люциус долгое время выяснял подробности жизни Гарри, объяснял — почему он сам так не сделал? Почему понадеялся на отца? Вот, пожалуйста, Люциус и сложил из осколков то, что ему самому по душе, теперь Гарри думает, как он сам.       Ведь Люциус считал Рудольфуса ошибкой, чем-то, что не должно существовать, по крайней мере сейчас. Драко завидовал ему, завидовал этой преданности — и, ослепленный этим чувством превосходства, положением бога, которым обладал отец в глазах одного из сильнейших и опаснейших колдунов, закрыл глаза на очевидное: сам Люциус этим не гордился и не этого желал. Не было в нем того неземного, что сам Драко в нем видел, чем болел Рудольфус: Люциус был обычным, и лишь отношение самого Лестрейнджа возвышало его над остальными. У него были какие-то выдающиеся черты, но ничего сверхъестественного и сакрального, чего желал постичь и повторить сам Драко, в нем не было. Но за что-то же Рудольфус перечеркнул все, подарил Люциусу реликвию своего рода, собственного брата отдал в услужение! Ведь отец уверен в Руди, иначе не жил бы так спокойно!       Он спокоен, потому что Рудольфус в Азкабане. Он не тревожит спокойной и правильной жизни Люциуса, и на этом и зиждется олимпийское спокойствие лорда Малфоя, который просто воспользовался тем, что имеет. Руди не нужен, он стал лишним, потому что Люциус вырос. Женился, детей завел — троих, между прочим, оброс друзьями, связями, недвижимостью и должностями. А Рудольфус? Он так и остался тем, кто переступил порог Азкабана; Рабастан и Сириус пытаются прижиться в новом мире, но один считается психом, а второй лишен прав. Если Лестрейндж выйдет — допустим, так сойдутся звезды — что будет? Люциус отправит его в Америку, даже если тот будет оправдан Визенгамотом, не чтоб спасти, а чтобы спастись самому, чтобы сохранить свой уютный, правильный мир.       Гарри наверняка будет пытаться повторить своего кумира — Драко и не усмехался уже, когда думал о том, что Гарри использует жизнь Люциуса как учебник. Неужели… неужели он уйдет? Сам?! Бросит его — это казалось немыслимым, потому что он, Драко Малфой, может и должен решать их общую судьбу, как он сделал, когда сказал о расчетах, как потом вернул Гарри, когда понял, что не может без него, как во Франции в один день отменил все его клятвы одним признанием. Он не может бросить его, потому что не он решает, что с ними будет. Не он! Так не должно быть! Драко перевел дыхание. Да уж, пошел поспать спокойно. Он попытался очистить сознание по методам легилиментов, лежа в скелете и глядя сквозь белые полосы голых костей на темный потолок, но получалось из рук вон плохо. Он никогда прежде не чувствовал себя настолько неуверенно.       По методам легилиментов… Легилименция! Он резко выпрямился, осознав эту идею, и в тот же миг в глазах потемнело от боли, он упал обратно, но легче не стало, боль в сердце нарастала, словно кто-то просунул руку ему в грудную клетку и теперь медленно сжимал. Он вдохнул и не смог выдохнуть. Как тогда, когда Эйвери сломал ему запястье, он увидел все замедленно, даже волну света от лампы, которую поставил в череп василиска. Драко изо всех сил впился зубами в руку над запястьем, надеясь перебить одну боль другой, а когда отпустило, когда разжал челюсти, увидел, что рука и подбородок залиты кровью, а кожа отходит вокруг полукруглых отметин. Нельзя так… нельзя что? Нельзя переживать? Нельзя очищать сознание? На что так отреагировали его сердце и магия? Драко чуть не заплакал от бессилия, но удержался — вдруг это спровоцирует новый приступ. Что ж делать-то? Болезнь никогда не казалась Драко чем-то настолько значимым, конечно, было больно, порой он по часу лежал в постели, не в состоянии даже сесть — так начинало болеть сердце, но постепенно расходился и снова забывал, к тому же рядом всегда оказывался Гарри, или как тогда — лорд Эйвери. К Поттеру его магия словно льнула, в его руках успокаивался бешеный центральный поток — а ведь это причина, чтобы он никуда не делся хотя бы из чувства долга. Сказать ему, что его магия только с ним рядом приходит в относительно стабильное состояние — Поттер скорее сам сдохнет, чем на шаг отойдет от него после этого известия. Это причина, хорошая железобетонная, даже алмазная причина. Драко усмехнулся и осторожно попытался глубоко вздохнуть — смог, а та тень боли, которую он ощутил при этом, не шла ни в какое сравнение с только что пережитым ужасом. Малфой провел ладонью по груди, словно благодарно погладил сердце, подводившее, но сейчас вдруг сыгравшее на его поле таким тузом, что даже страшно переворачивать карту и показывать ее тому, кто сидит напротив. Пусть сначала женится. В конце концов, Драко не желал быть тем, из-за кого прервался великий род Поттеров, наследников одного из трех братьев, а может, и не одного — ведь у Гарри два Дара смерти, значит, он наследует двум братьям. Какое могущество, какая власть… если забыть, кто именно даровал трем братьям палочку и камень; мантию, если рассуждать совсем уж честно, третий брат забрал против желания владыки. — Так что даже не говори мне о том, что тебе, видишь ли, трудно! — закончил Снейп пламенную тираду. — Я… — Доброй ночи, — в дверях показался Блейз Забини, смерил взглядом Макгонагалл, подумал и поклонился ей. — Что, гостеприимство вашей матушки подошло к концу? — издевательски спросил Северус. Блейз непонимающе мигнул, но через мгновение расплылся в улыбке, уверяя декана, что мадам Забини передает ему сердечнейший привет, но решила, что все же не стоит задерживать студента во время учебной недели. — Вы вернулись один? — поинтересовалась Ли, вскинув взгляд на Забини. Тот зло глянул на нее, и она показала ему язык и снова углубилась в домашние задания. — Конечно нет, — отозвался Блейз. — Вы все вернулись? — с нажимом спросил Снейп. — Да, профессор, — из-за двери выглянул Гойл. — А где же мистер Нотт? — Северус уселся в кресло. — Проходите. О, вас трое. А где Драко потерялся? — Теодор и Драко решили из дома моей матушки, — с выражением сообщил Блейз. — Отправиться и навестить родителей. — Люциус сказал, что Драко в мэноре нет, — невозмутимо возразил Северус. Забини театрально ахнул: — Как?! Не может быть! Он нам сказал именно так! Возможно, он хотел встретиться не с отцом, а с леди Нарциссой или кем-то из родственников? Потому лорд Малфой не знает? — Переигрываешь, — заметила Ли из своего угла. — Я просто устал, — повернулся к ней Блейз. — Беседа с матушкой меня утомила. — Мистер Гойл, как ваш отец? — спросил Снейп, закинув ногу на ногу. — Хорошо, спасибо, — отозвался тот. — Когда мы видели его, зайдя к нему перед тем, как отправиться ко мне, у него все было нормально, — встрял Блейз. — И давно к мистеру Гойлу стало возможно попасть по открытой каминной сети? — Ну что вы, — прищурился Забини. — Мы переместились к Винсу, потом от него уже к Гойлам. — Потрясающе, правда? — спросила Ли у Макгонагалл. — Мы все знаем, что это наглая ложь, но не подкопаться. А ведь импровизация. — Я бы оставил вас троих и дождался Драко с Теодором, чтобы послушать их версии и насладиться вашим общим позором, — сказал Снейп. — Но мне лень. Кто завтра хоть на минуту опоздает на первое занятие, жизнь того я превращу в ад. Поняли? — Мы рады, что развлекли вас, декан, профессор, — Блейз, все еще улыбаясь, изобразил поклон, потом повернулся к Ли и прошипел. — Предательница! — Я всегда на твоей стороне, милый, — сожалеющим голосом отозвалась Ли. — Но мне очень скучно. Еще и работы эти…       Слизеринцы ушли, а Минерва в полном шоке повернулась к коллеге. — Так нельзя! Никакой субординации! — Что? — развел руками Северус. — Да, никакой субординации. Но мне надо, чтобы они дожили до выпускного и ни во что не вляпались. Мое доверие в мелочах оборачивается их глубоким доверием в значимых вопросах. — Я поняла твой гнусный намек, — сказала Минерва. — Но мои ученики мне доверяют. — Нет, — отозвался Снейп. — Они тебя уважают, они к тебе привязаны. А доверие… от кого ты узнала о Гарольде, от Люциуса? — Как будто ты узнал не от него же. — Я не его декан, — пожал плечами Северус. — Что мне, на брудершафт со студентами пить? — разозлилась Минерва. Любой намек на то, что она плохо исполняет обязанности декана, она воспринимала крайне болезненно. — То, что работает с твоими студентами, на Гриффиндоре не приживется. — Полностью согласен, — кивнул Северус. — Но тогда и не смотри на меня так, когда я делаю то, что эффективно на моем факультете.       Они помолчали. Ли шуршала пергаментами, наконец Северус каким-то усталым жестом потер глаза и спросил: — Уже знаешь, кто станет представителем от твоего факультета? — Томас, скорее всего. Но теперь уже не уверена, может, и Поттер, — ответила Минерва. — С ним никогда не скажешь заранее. Наверное, ты прав, — она опустила голову. — Я слишком отдалилась от них. У тебя Малфой, естественно? — Да, — кивнул Снейп. — Если он не обленится в последний момент, тогда или Нотт, или Забини. — Может быть и такое? — удивилась Макгонагалл. — Он не любит отвечать за многих, — поморщилась Ли, влезая в диалог. — Он не вождь и не лидер, он зациклен на личный успех. Начав борьбу за лидерство, он понятия не имел, чем это обернется. Кстати, это у него часто: он даже в квиддич на одной ненависти и зависти играл, победил — ему стало неинтересно. Роль представителя почетна, но самоорганизация Слизерина завязана не на нем. Скорее, Драко тут второй декан, к нему обращаются только в крайнем случае. Вертикаль власти стала слишком… пространной. — Но ты… — Минерва посмотрела на Снейпа. — Я судья, — опередил он вопрос. — Драко — последняя инстанция передо мной. — Я не успеваю, — задумчиво сказала Макгонагалл. — Наверное, это и есть старость. У меня чувство, как будто я последняя понимаю, что происходит. И все открывается заново, как будто все время до этого я наблюдала за отражением в кривом зеркале. Я ведь на самом деле видела в Гарри черты Джеймса и Лили, может, Сириуса, а он похож на Люциуса. Мне казалось, Хогвартс для него — чудесное место, где он может быть собой, может колдовать, а школа была тем местом, где ему приходилось играть роль. Я жалела его и не знала, как помочь, а тот, кто не знает жалости, ему помог. Все, что я знала о Га… Гарольде, о Люциусе, даже о Драко, оказалось лишь поверхностным взглядом. А ведь я учила их. — Дети и взрослые играют в игру, — хмыкнул Северус. — Дети делают вид, будто взрослые видят каждый их шаг, а взрослые — что они на это способны. — А ты? — Минерва разглядывала бывшего ученика. Никто в здравом уме не заподозрил бы в нем тонкого психолога, но как показывал опыт, с самыми жуткими справлялся именно Снейп. Флитвик вызывал на дуэли и диктовал свою непоколебимую волю победителя, в то время как Снейп силой не действовал. Для всех он был враг номер один, самый жуткий преподаватель, что… роднило его с факультетом, который тоже не принимали. Взрослый… ну конечно. Явно демонстрируя свои якобы настоящие симпатии и антипатии, Северус оказывался в одной эмоциональной плоскости с подростками, со своими змейками, которые и рады были бы ужалить посильнее, но не могли — так и Снейп вроде как и наказывал, но только снимал баллы и назначал отработки. Минерва представила себе, что творилось в подземельях, когда Гриффиндор шесть лет назад получил кубок школы вопреки правилам. Но не знала, как Снейп разрешил ту ситуацию.       Северус устроил седьмому курсу безобразный скандал с ругательствами, а потом уселся в своей комнате с коньяком и даже без стакана, предусмотрительно забыв запереть дверь. Слизеринцы видели, что декан переживает едва ли не сильнее них самих, хотя тот чувствовал только усталость и раздражение — не сильнее обычного. Старшие, оставшиеся без дополнительных баллов при трудоустройстве, вернувшись с черного дела — избили под лестницей Ареса, который решил им об этом напомнить — живо успокоили младших, которые уже плакали, связали и оставили в спальне Монтегю, а потом гуськом отправились к декану. Тот мрачно глянул на них и надтреснутым голосом в бутылку сообщил, что лично напишет рекомендательные письма всем; может, хоть это им поможет. Узрев Северуса в совершенно непотребном виде, Флинт даже скандалить передумал. Он всегда был на их стороне, и слизеринцы это ценили. Флитвик не раз говорил Снейпу, что завидует его взаимопониманию с учениками; студенты Райвенкло предпочитали честность, а не доверие, декана защищали сами, но в грядущие планы не посвящали. Северус знал о том, что ждет Макдугала, еще когда тот высказался в Большом зале, а Флинт переглянулся с вратарем и загонщиками. Но не вмешался. А слизеринцы не стали убивать, чтобы не подвергать и без того расшатанную нервную систему своего декана большему испытанию.       Минерва о таком и помыслить не могла. Она была в первую очередь преподавателем и заместителем директора, то есть обеспечивала порядок. Своего рода второй матерью, какой была Спраут, она для учеников не стала — да и не могла стать. Ее собственная мать была эмоционально холодной, а своих детей так и не появилось. Тот факт, что ученики рядом только семь лет, приучил ее не привязываться, хотя ее навещали бывшие ученики, и всех их она помнила, но и представить невозможно, чтобы ей, как Северусу, пришел громовещатель от… от какого-нибудь Вуда — та сцена до сих пор считалась одним из лучших событий истории Хогвартса: Снейпу пришел громовещатель от Флинта, который в несколько вольных и нецензурных выражениях выражал бурную радость по поводу семейных оков бывшего декана, готовность крестить его детей и известие, что он всегда знал, что декан не голубой, потому и поставил на него в свое время приличные деньги, а кое-кто ему сегодня проиграл по-крупному. До свидания, он пошел выбивать из международной прессы сатисфакцию. — Бесполезно просить, чтобы все забыли, да? — обреченно сказал Северус, когда письмо затихло. — Я убью Маркуса. — Пошлю ему амулет, который яды определяет, — радостно сказал Флитвик. — А я уж думал на пенсию уйти, что-то скучно стало. Показалось! — Я думала, Гарольд хорошо ко мне относится, — сказала Макгонагалл, вспомнив эту сцену. — А теперь не знаю. — Мне легче, — пожал плечами Снейп. — Мои ученики меня любят, твои ненавидят. Все предельно просто. Но вообще вспомни тех, кого Поттер не любил. Квиррелл? Мертв. Локхарт? Сошел с ума. Фальшивый Грюм, насколько я знаю, это был Крауч, мертв. Амбридж? Видел я ее, скажем так, ей не позавидуешь. Судя по тому, что ты жива и здорова, он хорошо к тебе относится. — Да… — эхом отозвалась декан Гриффиндора. Почему-то она не сомневалась, что представителем факультета станет Гарри, но не знала, рада она этому или нет.