Гарри Поттер и Хранитель магии

      Дин и не подозревал о растущей неприязни в свою сторону до момента, когда вдруг понял, что его не замечают. Все словно свободно вздохнули, когда он, по-настоящему испугавшись и словно осознав, что здесь нет отца, который в случае чего всегда мог вытащить, что ответственность наступила уже здесь, уже сейчас, на время затаился. Он не смог встать на следующий день после того, как Паркинсон явилась в башню — удар Винсента в живот не казался ему настолько сильным до того, как он попытался подняться с матраса, на котором всегда спал без подушки. Еще два дня он сходил по стеночке и едва мог есть; Симус клялся убить Поттера, но Дин сказал ему, что это точно не он, а сам он не знает, кто именно его побил, если начать разборки, станет только хуже. Финнеган таскал ему еду и уговаривал хотя бы попить; заглянул Невилл и посоветовал зелье, даже Рон появился и спросил, все ли нормально. Дин лежал на кровати лицом вниз и проклинал ту минуту, когда решил, что поговорить с Поттером будет отличной идеей. Гарри казался ему не то чтобы плохим, нет, он никогда так не думал о нем, но… раздражающим. С самого первого дня он бесил: сначала опоздание на первый урок к собственному декану, потом вечное «Избранный», Снейп с другими курсами так не драконил, как с теми, кто учился вместе с ненавистным Поттером. Причем самому Гарри сказать было нечего — он ничего особенного сам не делал. Баллы в конце первого курса несколько уравновесили ситуацию, Дин был счастлив и горд, но летом всю малину испортил отец, сказав, что в жизни не слышал о более несправедливой системе, чем та, что царит в Хогвартсе. Тогда Дин махнул рукой, радуясь победе своего факультета, но первого сентября встретил не просто слизеринцев, «которые другие»: он столкнулся с организованной ненавистью как ровесников, так и старших. Грэхем Монтегю, перебрасывая из руки в руку квиддичную биту, довольно громко сказал, что, судя по манере Гриффиндора выставлять малолеток, финансовый кризис ударил по кому-то сильнее, чем кажется, потому количество бесперспективных магов решили сократить. Он всегда готов протянуть руку помощи с битой любимому государству, министр может на него рассчитывать. И смерил Дина и Симуса, застывших от его слов, насмешливым взглядом. Поттер заявился в школу со скандалом на угнанной машине — с одной стороны, это было круто, с другой… он раздражал. Дин пытался быть объективным и нашел то, что мирило его со всем, что творил Поттер: он сирота, к таким надо относиться с сочувствием. Никто его не воспитывал, потому прояви снисходительность. Но после второго курса начался какой-то беспредел: вероятно, Поттера пустили в банк, дали ему наследство, потому что образовались откуда-то на месте мешковатых старых штанов и безразмерной рубашки с чужого плеча твидовые брюки и жилетки. Мантия походила на школьную, но от нее отличалась. Поттер нацепил новые очки, а волосы вдруг легли мягкой волной: оказалось, что если их мыть и расчесывать, они вовсе не топорщатся. У Гарри появились другие привычки; Дин отчасти был этому рад, потому что жить с тем, кто не привык мыться, забывал чистить зубы, ходил в рваном и педантично складывал идеальными стопками негнущуюся от грязи одежду, неприятно. Но Гарри раздражал! Даже изменения к лучшему в нем бесили. Да и дементоры… Сириус Блэк был опять же связан с несносным Поттером, и пусть он сам от них пострадал пуще прочих, они вообще появились возле Хогвартса из-за чертова Избранного! Четвертый курс — и новая напасть. Поттер, уже не скрываясь, носил самое дорогое, что только можно было себе представить, отличаясь от Драко, Нотта и Паркинсон только количеством ювелирных пуговиц. У Гарри их не было, и гриффиндорцы сделали вывод, что Сириус Блэк, который его и приодел, выпендрежа не любит. Впрочем, Поттер с лихвой компенсировал благие порывы крестного, ввязавшись в Турнир и подружившись с Ли. На пятом они все объединились против общего врага, и Гарри стал с ними в один ряд. Тут Дин ему был практически благодарен: оттягивая на себя все внимание Амбридж, Гарри позволял остальным жить более-менее нормально. Беспричинное раздражение по отношению к нему прошло: Поттер по-прежнему не вызывал особых симпатий, но и того отторжения, что раньше, больше не было. Дин решил, что они все просто выросли, да и Поттер, честно говоря, не так уж часто появлялся, чтобы надоесть. Шептались, почему он не ночует в башне, но не выясняли: с одной стороны, как выяснить, когда его не поймаешь, с другой — страшно было узнать правду — все видели, как заблестели расплавленным золотом добрые карие глаза Нотта, когда при нем задели Драко. Если все правда, и Гарри действительно встречался с ним, то он за своего парня устроит куда худшее. А потом — гром среди ясного неба: Поттер на самом деле Малфой, и ни Нотт, ни Блэк, никто не делал ему подачек. И тогда, когда Дин уговаривал себя относиться к нему снисходительно, Поттер был на куда более высоком положении, чем он сам.       В субботу, когда к обеду Дин все же нашел в себе силы спуститься в гостиную, он сразу увидел необычную картину: Поттер и Уизли, которые уже чуть не дрались над работой какого-то третьекурсника. Странным было как то, что Гарри вообще присутствует в башне не только на время сна, так и то, что вокруг них сидел полукруг из младших. Раньше Дин сам подходил, когда видел, что у кого-то не ладится с успеваемостью: Арес на его памяти один раз помог, показав Симусу правильный взмах палочкой, и даже тот раз произвел на обоих впечатление. Как же, старшекурсник, причем какой старшекурсник, вдруг обратил внимание и помог, хотя никто не просит. Кроме Гарри никто со старшими дел не имел, к тому же это ведь сам Арес Макдугал, на всю школу известный взрывным характером, тонким, практически изощренным интеллектом и способностью впадать в слепую ярость, когда на него даже заклинания не действовали, он словно в боевой транс входил. Поттер, если судить по его репутации, с Аресом был в одной плоскости. — Снейп за такую формулировку заживо сожрет! — взвыл Гарри, посмотрев на Рона. — Я тебе отвечаю, я у него это написал! — Так это ты, я точно так же, как и ты, списал тогда у Гермионы, и он отметил ошибку только тебе. Скажи-ка, — Рон наклонился к молчаливо внимающему мальчику. — У тебя со Снейпом отношения как? Нормальные? Если нормальные, то прокатит. — Что там у тебя? — Дин, протирая глаза, подошел ближе, но дорогу ему преградила Джинни с каким-то квиддичным вопросом, который ей необходимо было срочно обсудить. Он отвлекся буквально на минуту, а когда повернулся снова, Поттер сидел уже не с одним, а с тремя третьекурсниками, которые отделились от полукруга внимающих, и, открыв учебник, объяснял, рисуя в воздухе схемы пальцем — так делал Снейп на продвинутых курсах алхимии, но никак не когда общался с полным классом; Гарри научился у него на индивидуальных занятиях. Уизли спускался из их спальни, держа большой бумажный пакет из «Сладкого королевства»: теперь те, кто поняли и разобрались, могли взять что-то оттуда и идти готовиться в одиночку. Объяснял Поттер не шедеврально, но не хуже самого Дина; единственное, что могло отпугнуть — сложность формулировок.       Раньше, когда до Дина доходили слухи о том, что Поттер планирует поступать в венскую академию, он отмахивался — это слишком недостижимо, туда по пять-шесть лет экзамены сдают. Может, Грейнджер прошла бы, но не на самую престижную специальность, а Поттер вроде как мечтал стать артефактором и делать медицинские артефакты; так говорили про него на пятом курсе, вспоминая Макгонагалл, которая из-за Поттера наорала на Амбридж, чем привела факультет в состояние тихого экстаза. Впрочем, теперь он сын главы державы, а у Люциуса в Австрии точно все схвачено; даже думать не хотелось, что Поттер может поступить самостоятельно, и Дин старательно закрывал глаза на его явную одаренность в трансфигурации да и вообще всей магии, направленной на объекты, и усидчивость, с которой он сидел над рунами, быстро догнав тех, кто учился на год дольше. С людьми Гарри ладил не слишком хорошо, со стороны казался интровертом, даже словно боялся и избегал общения, но с детьми ладил: тем было интересно пообщаться с самым таинственным студентом факультета, о котором они в детстве читали книги, а когда стали подростками — газеты с диаметрально противоположной информацией, некоторые даже привирали, что не понимают какую-то тему, чтобы только приобщиться.       Поттер спустился с утра в гостиную и громогласно объявил, наученный Гермионой и Джинни, что у него свободные полдня, потому он готов помочь всем желающим — но только не с астрономией. Оруженосцы Поттера ревниво следили за всеми, боясь, что у него появятся любимчики — они понимали, что как легко он согласился дать им «Нимбус», так может и забрать, но Гарри об их переживаниях и не подозревал. С мелкими ему оказалось неожиданно весело. Он попытался обдумать, откуда в нем вообще идея, что с детьми не может быть весело, и понял, что это влияние Малфоя и его отношения к Абеларду. Но ему же самому он нравится. Абелард его узнавал, привык, пытался улыбнуться в ответ, и это наполняло сердце каким-то трогательным счастьем, а младшие слушали так, как будто он был как минимум пророком. — Не получится с академией, пойду в преподаватели, — фыркнул Гарри, обращаясь к Рону, когда время, обозначенное им заранее, прошло, и они наконец выбрались из башни. Несмотря на все удовольствие, Гарри взмок, как после тренировки. — Отец выгонит меня из дома или заставит вернуть ему все, что было потрачено на моих репетиторов. — Какого ты низкого мнения о лорде Малфое, — раздался немного манерный голос сзади, Гарри даже подскочил от неожиданности. Блейз спрыгнул с подоконника: Ли заразила всех своей привычкой. — Наверняка он платил за твои уроки из твоих же денег. — Может, я любимчик, — улыбнулся Гарри, гадая, с чего вдруг Блейз к нему проникся. Он сам был для него исключительно другом Драко, не более того, и если с Теодором Гарри было о чем поговорить, Тео ему нравился, то Блейз… вроде и не случалось ничего, что могло бы оттолкнуть Гарри, но он инстинктивно не чувствовал к Забини симпатии. Гарри оправдывал это для себя тем, что Нарцисса ревновала Люциуса к его матери; и пусть Гарри был уверен в отце, это добавляло какой-то неуверенности. Он ничего не знал о нем. Драко тоже не распространялся, куда охотнее говоря о Теодоре. Забини блистал на алхимии, но не стремился к публикациям или славе, шутливо говоря, что не собирается раскрывать свой потенциал полностью; Гарри подозревал, что шутка вовсе и не шутка на самом деле. К отравителям относились недобро, к иностранцам тоже. Забини получал сполна как потомок итальянской семьи Ружери, знаменитой отравлениями, и аксумов, народа, проживающего на Красном море и отличавшегося особым колдовством, напоминавшим прикладную магию вуду: имея куклу собеседника, аксумы врачевали и убивали, общались, их волшебство не было направлено на объекты, только на людей и животных. Гарри, семья которого имела отношение к континенту, и наследовавший некромантам, старался проявлять терпимость. — Моя горячо любимая матушка недавно получила заказ от нашего досточтимого министра, точнее, его родственника Рабастана Лестрейнджа, может, знаешь такого, — сообщил Блейз. — Зелье, которое поможет почве несколько восстановиться после применения Адского огня. Судя по тому, что Малфой-мэнор в полном порядке, а у Лестрейнджей не стали бы добровольно расти даже сорняки, речь идет о твоей усадьбе. Кстати, поздравляю тебя с открытием и пробуждением семейного дома. — Скорее всего, — не понял, к чему он клонит, Гарри. — Спасибо за поздравление. — Ты владеешь этим заклинанием? — спросил Блейз прямо. — Отец владеет, он и применял, — покачал головой Поттер. — Его кони даже каменный мост расплавили, разве после такого там хоть что-то может расти? Мы с Рабастаном думали почву вывозить и новую покупать. — Радикально, — повел плечом Забини. — Лучше попробовать нашими средствами. Хотел попросить тебя научить меня Адскому пламени, — вздохнул он. — Не судьба. — Зачем тебе? — спросил Гарри. — Алхимия не всегда эффективна настолько, насколько мне хотелось бы, — отозвался Блейз. — Рассчитывал иметь в арсенале что-то красивее. — Авада? — усмехнулся Гарри. — Да уж наслышан, гроза дементоров, — вернул ухмылку Блейз. — Увидимся, Поттер. Уизли, — он кивнул обоим и исчез. — И что это было? — поинтересовался Рон. Гарри вздохнул, думая, как бы объяснить: надо принять точку зрения Драко и отталкиваться от нее: — Декларация, — ответил он, удостоверившись, что они с Роном одни в длинном проходе. — Блейз показывает мне, что он лично относится ко мне хорошо, несмотря ни на что. — А на что смотреть? — не понял Рон. — Нарцисса приревновала отца к мадам Забини, причем она ее на самом деле взбесила, отец глаза поднять боялся и за руку ее взять, Драко из дома сбежал, — сказал Гарри и добавил, пока Рон пытался представить себе Люциуса Малфоя, смиренно объясняющего супруге, что нет, никак, не виноват, порочащих связей не имел и не планировал, дорогая, прости. Не вязался образ наглого миллионера с робким влюбленным. — Блейз всячески показывает, что это не влияет на отношения между нами, я, поддерживая разговор, соглашаюсь. — И зачем тебе Забини? — спросил Уизли. — Предпочитаю поддерживать добрые отношения с алхимиками, — округлил глаза Гарри. — Это продлевает жизнь.       Панси несколько дней просто отходила от ночной беседы с Теодором, заново вспоминая и проживая все моменты, когда она видела Гарри с Люциусом. Гипотеза, выдвинутая Ноттом, казалась ей все реальнее: причин, чтобы Гарри испытывал перед Люциусом вину, просто не существовало. Более того, Поттер на третьем курсе сказал, а Драко подтвердил, что Гарри Люциуса по сути дела спас. Мог ли Гарри тогда влюбиться? Конечно, Панси в этом не видела ничего такого: ему было двенадцать, Люциус был тем, кто не только проявил к нему доброту, но и оказал ему настоящую помощь, взяв в свой дом. Чувство благодарности легко могло перерасти в любовь; отеческой Гарри не знал, Люциус был красив — было бы более странно, не испытывай он к нему трепетного отношения. Но если Гарри уже семнадцать, а чувства не угасли, это становится проблемой.       Тут на руку Панси играли сразу несколько факторов: отдельный дом, гетеросексуальность Малфоя, не сдавшаяся даже под напором Рудольфуса, и то, что через год они отправятся в Вену, где Люциус будет появляться хорошо если дважды в год, как и они в Англии. Ну и несомненно то, что Люциус ни за что не пошел бы на такие отношения. Что ж, было бы куда хуже, будь Гарри на самом деле влюблен в Теодора или Драко — с ровесником, который не собирается сейчас жениться, перспектива отношений кажется более реальной.       Драко, наверное, знает, вдруг зло подумала она. Они ведь с Гарри не разлей вода, вполне вероятно, что Поттер ему признавался. «Не осуждать, проявить понимание, продемонстрировать какую-то свою ошибку, разграничить то, что было до свадьбы, с тем, что будет после нее», — велела себе Панси. Вполне возможно, что если она представит Гарри его же собственную влюбленность как эмоциональную связь, он примет это: в конце концов, все твердят ей, что у него не было отношений, невзаимная любовь и брак различаются настолько, что она сумеет убедить его: то, что он чувствовал или чувствует сейчас к Малфою, относится исключительно к области внутрисемейных отношений между родственниками. У Гарри ведь никого не было, а физическая близость быстро откроет для него новые горизонты, по сравнению с которыми платонические отношения, тем более тайная влюбленность, будут меркнуть и бледнеть.       И до чего же хорошо, что они уедут! В Вене у них появляется шанс на абсолютно новую жизнь, в то же время условия будут комфортными: Драко ведь тоже поступает и будет жить всего через улицу от них.       Немного успокоившись, Панси отправилась искать Поттера и пробовать на нем психологические приемы. На помощь пришел давний разговор с Драко, который сказал, что в его семье почти все искажают имена, называя друг друга, или и вовсе используют прозвища: это сразу дает понять, кто перед тобой, если используется оборотное зелье, чары личины и так далее. Люциуса да и всех членов семьи Геллерт звал на немецкий манер, Абрахаса в семье в честь гностического божества называли Абрасаксом; после Эрны никто ни разу не произнес этой домашней формы его имени. Нарциссу Люциус звал чудовищем и ведьмой с гиблых болот, по имени редко, Абрахас обращался к ней «Нисс». Драко лет в одиннадцать устроил грандиозный скандал, заявив, чтобы его звали по имени и никак иначе, но раньше и Люциус, и Нарцисса называли его жеребенком дракона или просто жеребенком или на арабский манер Фарасом — один из гостей Люциуса из Китая пользовался артефактом-переводчиком, который переводил пословно, потому фразеологизм, означающий одаренного мальчика, превратился в это словосочетание. Люциус, надо отдать ему должное, удержал истерику до того, как гость покинул Малфой-мэнор, а дальше они с Нарциссой чуть не задохнулись от смеха, рыдая перед красным от злости сыном, а Драко стал драконьим жеребенком до самого Хогвартса. Рассказав об этом, Панси заявила, что теперь будет звать Гарри по-своему. — И как же? — поинтересовался Гарри. Они сидели на подоконнике, болтая ногами. — Можешь выбрать, — пожала плечами Панси. — Можно по-немецки: Харальд, Арольд. Или по-английски: Гэри, Хэл… — Хэл? — переспросил Гарри с усмешкой. — Неплохо. И коротко, что самое главное, — он помолчал. — Мне не особо нравится мое имя. Старое, я имею в виду. — Мне нравится мое полное, — сказала Панси. — Я хотела замуж за Драко только потому, что лорд Люциус терпеть не может сокращенные имена, и меня называли бы Персефоной. Длинно, но зато хоть на домовика не похоже.       Гарри фыркнул, закрыл лицо руками, но не удержался и рассмеялся в голос. — Вот пока ты не сказала, даже не думал! — он снова прыснул. — Ну теперь точно надо что-то новое придумывать. Панс… неплохо… — Хорошо, но было, — перебила Паркинсон. — Давай что-то другое? Чтобы было меньше похоже. — Сеф? Перси — точно нет, во-первых, знаю я одного Перси, и он такой зануда, что умереть можно. Эрс — как вариант… — Сеф, — повторила Панси. — Мне нравится, ты хорошо придумал. Зови меня так, только не говори пока никому другому, я еще не привыкла, хорошо? — Ладно, — Гарри немного растерянно улыбнулся.       Идея ему понравилась. Почему-то имя «Гарольд» звучало по-дурацки, если так его называл не Люциус и не Рабастан, а «Гарри» все еще не ощущалось именем. Хэл — ему неожиданно пришлось по душе. Таким именем как-то хорошо, правильно будет представиться в Вене. Не Гарри Поттер, а просто Хэл. Никому, кроме Гермионы, даже переучиваться не придется: Драко все равно зовет его по фамилии. Пусть так его зовет только он.       Драко странно посмотрел на него, когда услышал, что он называет Панси по-новому, но ничего не сказал: ему было в тот момент не до того. Они отправились в усадьбу посмотреть, как идут работы. К вящему неудовольствию Панси, Гарри пригласил не только Драко, но и Рона с Гермионой — Джинни отговорилась домашним заданием, но судя по тому, что она попросила у Гарри мантию — я под ней заниматься буду, Гарри, мне только надо, чтобы никто ко мне не лез! — Эймерей Эйвери окончательно решил бунтовать против традиций и правил хорошего тона, и раз дама желает позора, то кто он, чтобы отказывать. Джинни шла на свидание без сопровождения и неизвестно куда. — Мне страшно, — сказала Гермиона Паркинсон. — За Джинни? — повернулась к ней та, тщательно маскируя крайнюю степень раздражения под озабоченность. — Не волнуйся, Эйвери точно знает законы, к тому же на ней прюэттовский амулет. Думаю, Эйму еще нужны его… органы. — За Эйма страшно, — вздохнула Гермиона. — Видишь ли, он имел неосторожность сказать, что Джин еще слишком маленькая, и ее возраст для него минус. — Ну это он точно зря, — согласилась Панси и окликнула. — Прюэтт! Эймерей — единственный наследник. Если ты его до инфаркта доведешь, придется выходить за его отца. — Отстань! — взвизгнула Джинни и исчезла под мантией.       Оказавшись в уже знакомом месте у реки, Гарри сначала не узнал это место: во-первых, поле, прежде сочно-зеленое, сейчас словно выцвело. Без палящего летнего солнца пейзаж оказался суровым, даже мрачным, и черный дом в лесах казался каким-то театральным жилищем злого колдуна. Навстречу гостям, распахнув створки ворот, уже новых, куда выше прежнего, вышли Рабастан и Сириус. Гермиона, видевшая их лишь однажды — Сириуса, впрочем, на полдня дольше — смотрела во все глаза: ей казалось очень странным, что просидевший тринадцать лет в одиночной камере, пусть и с возможностью общаться, Лестрейндж теперь сотрудничал с Отделом Тайн, куда не пробиться и с отлично законченным Хогвартсом; что Гарри обращался к Сириусу за помощью и советом, хотя тот сел в Азкабан, когда был еще совсем юным. Ладно, Люциус, Уолден Макнейр, это понять можно, но Сириус и Рабастан сейчас делали из обычного дома, каким стала усадьба после замены всего, что только возможно, в жилых помещениях, настоящий магический дом. Сохранной и не нуждающейся в ремонте была лишь библиотека, лабиринт решили не трогать, сохранив дух старинного особняка, но Малфой сразу предупредил, что яркий свет зажигать будет нельзя, согревающие и поисковые на людей накладывать тоже: придется запирать от детей. В мэноре точно такая же ситуация, и сам Люциус однажды чуть не поседел, когда Драко без магии разыскивал, а этот маленький негодяй еще и прятался, ах, какая веселая игра. — А вы что тут делаете? — спросил Драко, которого Гарри не предупредил о том, что они будут не одни. — Следим, — ухмыльнулся Лестрейндж. Вместо извечных кожаных штанов и рубашки с манжетами на нем красовались черные брюки, кофта на запах и сверху фартук. Все подумали, а Гарри ляпнул, что он похож на официанта в баре, но это случилось позже. — Чтобы никто ничего не украл. — Рунную защиту восстанавливаем, — укоризненно посмотрел на него Блэк; в отличие от Рабастана, он был в своем обычном «пиратском» костюме, из-за чего пыль на нем была заметна еще сильнее. — Окна же меняли на втором этаже, вот и повторяем. — Кстати, Гарольд, что насчет парадного зала? — поинтересовался Рабастан, брезгливо вытирая руки какой-то тряпкой, которую достал из кармана фартука. Гермиона заметила, что на среднем и безымянном пальцах левой руки сбоку у него вытатуированы какие-то надписи. — Что не так с залом? — влез Драко. — Пошли, покажу, — не ответив ему, Лестрейндж закинул руку Гарри на плечи, обернулся и сказал остальным и Блэку. — Вы пока другие этажи посмотрите. Блэк, проводить их ты способен.       Сириус бросил в него свою тряпку, которую незаметно держал в руке. Рабастан увернулся, и они с Гарри вошли в дом, свернули до того, как порог переступили остальные. — Что не так с парадным? — спросил Поттер, пытаясь отрешиться от неуютного ощущения, что Рабастан его обнимает. Если бы они просто шли рядом, даже касаясь друг друга, было бы не так не по себе. — Почему никому туда нельзя? — Это место упокоения последнего хозяина дома, — отозвался Рабастан. — Врата, которые я нарисовал, остались, и… ну ты ведь знаешь, могила — это дверь, открытая в земле на тот свет. А тут Врата. По сути та же могила, и потому я и спрашиваю тебя, что делать.       Они остановились возле нарисованных на полу Врат, Гарри присел, потрогал пальцем линии и понял, что они все выжжены, и пол почернел, как от воздействия огромной температуры. — Что ты предлагаешь? — спросил он, не поднимаясь. — Я бы положил сверху еще один пол, — хмыкнул Лестрейндж. — Причем если бы меня спрашивали, я бы пригласил фокусников откуда-нибудь из Нидерландов, чтобы они залили кленовой смолой, а потом трансфигурировали ее в камень — такие чары практически вечны, к тому же есть формула отмены: если в дом вошли враги, просто превращаешь пол в смолу, а потом сразу обратно в камень — весело, правда? — Только что придумал? — обреченно спросил Гарри, заметив нездоровое воодушевление: слишком много людей, Лестрейндж разволновался, вот и результат. — Да. — Я ведь не фокусник, мои чары не продержатся долго, да и отменить «вечные» я точно не смогу, — сказал Гарри. — На них же руны вычерчиваются, чтобы не было обратного превращения. — Да, точно… — протянул Лестрейндж, явно расстроившись. В голосе снова появилась детская интонация, предвещающая беду. Гарри торопливо поднялся — еще не хватало, чтобы он впал в ступор и печаль из-за того, что ему возразили и не оценили. — Но мне нравится идея со смолой, — сказал он, тронув Рабастана за локоть. — Я так и сделаю, спасибо тебе.       Рабастан перевел на него расфокусированный взгляд, пришел в себя явно усилием воли, встряхнулся и оскалился улыбкой. Такие перепады настроения у него случались все реже, но сейчас он устал, к тому же находился не у себя дома и не в мэноре. — Кстати, твой домовенок подрос, — сообщил Лестрейндж, когда они с Гарри поднимались к остальным. — Мы с Блэком заставляем его пыль и стружку убирать. Справляется. — Не могу представить, как вы руны вырезаете, — фыркнул Гарри. — Блэк вырезает, я прижигаю, — отозвался Рабастан и ткнул пальцем в оконную раму. — Вот, видишь? Между окном и ставнями есть зазор. Мы заказали точную копию того, что было, я перерисовал цепочки со старых рам, а теперь Блэк вырезает, а я заканчиваю. На века будет. — Гарольд, хочешь обедать тут? — раздался за их спинами голос, и оба подскочили от неожиданности. — Тут Беатрис еще, — неловко улыбнулся Рабастан. Опять он забыл, подумал Гарри, здороваясь с итальянкой и уверяя, что не стоит беспокоиться. Он вдруг вспомнил разговор с Блейзом и спросил, зависит ли восстановление почвы после воздействия Адского пламени от того, что на этом месте планируется вырастить. Беатрис, радуясь, что может поддержать разговор, кивнула, повторив слова Забини о Мэренелле и просьбе Люциуса. — Сейчас, — сказал Гарри и вызвал Патронуса. — Сеф, будь добра, подойди к нам, мы у лестницы на второй этаж.       Панси, победно заметив устремленные на нее взгляды после того, как все услышали, что Поттер зовет ее по-особенному, спустилась почти сразу, вопросительно глянула на Гарри, и тот сказал, что мадам Забини просто спасет участок возле дома, но… ты ведь хотела что-то свое растить? Если Беатрис знает, как тебе в этом помочь, он будет рад заплат… — Никаких денег, просто пусти меня одного в свою библиотеку, — перебил Рабастан и пожаловался. — Люциус ее закрыл, без тебя не попасть. — Вообще-то не ты будешь зелья варить, — заметил Гарри, увидев, как Беатрис сразу угасла. — Ну и что? — не понял тот. — А то, что я хочу заплатить исполнителю. — Нет, — просто отозвался Лестрейндж. — Что значит… — Что никаких денег она от тебя не получит, — пожал плечами Рабастан. — А я бы почитал коллекцию Поттеров. — Но… — Гарольд, — он закатил глаза. — Я с тебя денег не беру, а у моей жены тем более нет на это причин. — А если хочется что-то купить самой? — влезла Панси. — У вас же не общий сейф. — Я не отказываю, — отозвался Лестрейндж хмуро. — И мне не нравятся разговоры о деньгах — Малфоев хватает для этого, вы-то куда?       Беатрис совершенно спокойно сказала, что лучше обсудить во дворе, чтобы понимать, что где планируется делать; Гарри посмотрел на Панси и неловко кивнул ей, показывая, что разговор окончен, а сам вслед за Лестрейнджем направился вглубь дома, отмечая про себя, что здесь все уже обновлено: стены стали светлее, более ровными, исчезли тяжелые гардины, появилось множество новых светильников, чтобы разбавить мрачность галереи. — Жалко, что эти окна не выходят на реку, — сказал Гарри. — Только из комнат. — Холодно было бы, — отозвался Рабастан. — Здесь пришлось бы тогда делать другие окна, меньше и по размеру, и по количеству. Или всю зиму держать ставни закрытыми. — Где все портреты? — оглянулся Гарри. — Пока в мэноре, — ответил Лестрейндж. — В доме была не самая… безвредная магия, все, что было волшебным, исказилось — вспомни хотя бы паразитов, поэтому сейчас портреты в лучшем случае молчат, а кого-то и затыкать приходится. Еще выясним, можно ли с ними что-то сделать. Никто не оставлял дементора в жилом доме на столько лет, даже не посоветоваться ни с кем. Разве что с Экризидисом, он с этими дементорами чуть ли не целовался, — он сам рассмеялся своей шутке, от которой у Гарри мурашки побежали. Тут они и вышли к остальным.       Драко, Рон и Гермиона ожидаемо грызлись, Сириус, отвыкший от массовых перебранок за столько лет тишины мэнора, когда он ссорился только с Лестрейнджем, а тот вместо ответа предпочитал приглашать в дуэльный зал, только переводил взгляд с одного на другого, не в силах прекратить битву титанов. Драко, очутившись в верхней галерее, огляделся и презрительно сказал, что проще было бы снести два деревянных этажа и отстроить заново на каменном. А вообще дом такой маленький, что ему тут дышать нечем. Гермиона ожидаемо бросилась на защиту вотчины Гарри, хотя самого его там не было. Рон то вспоминал, что он хотел стать миротворцем, то взглядывал на Драко и желание дать ему по нахальной физиономии росло в геометрической прогрессии: за все — за Гарри и его переживания, за отвратительное поведение за все эти годы, за то, что сейчас он опять Гарри не отпускает, пользуясь его привязанностью, а теперь стоит в его доме и все критикует, как будто имеет на это хоть какое-то право. Рон уже и к Паркинсон относился куда лучше, чем к Малфою, хотя бы потому, что из-за Панси Гарри никогда не приходилось плакать.       Драко словно нарочно доводил окружающих, даже Сириус, знавший его лучше прочих, согласился с тем, что Драко был в этот день особенно омерзительным. Впрочем, стоило Гарри и Рабастану подойти, как Драко немедленно замолчал, а когда все же открыл рот, говорил мирно и только по делу: сказал, что в одном зале мэнора такой же смоляной пол с трансфигурацией, так что это вполне реально, и возможно, что где-то сохранился адрес мастеров, которые при Абрахасе перестраивали Малфой-мэнор.       В библиотеке, куда всех повел Гарри, Гермиона пришла в состояние детского восторга: в это место никто не входил, кроме Люциуса, тот привел домовика, велел, чтобы он ничего не трогал, только очистил от пыли и паутины, потому книжный лабиринт стоял на прежнем месте, ведя к уютному уголку с высокой стойкой для чтения. — Тут картина, — вдруг сказал Рон, когда Гарри проводил гостей до него. — Где? — не понял Гарри. — Вот, — Рон показал на едва заметную узкую цветную полосу за книжным шкафом. — Или узор какой-то. Его просто заставили.       Гарри и Драко переглянулись и молча принялись вытаскивать книги с полок. — Осторожнее, вы! — зашипела Гермиона, бережно обнимая какой-то том с растрескавшимся корешком. — Басти, ты можешь вынуть полку, чтобы ничего не поломать? — спросил Драко, когда они освободили шкаф и остановились в окружении гор книг. — Посвети, — обернулся к Рону Гарри. Рон зажег Люмос, Рабастан вынул из пазов две полки и отставил их к стене и охнул, разглядывая то, что скрывалось за ними. Они все сгрудились у стены, разглядывая старинную фреску, изображавшую группу из четырех фигур. — Это та сказка о трех братьях, — прошептала Гермиона. — Видите? Мост, река — последний брат переходит через нее. А первый уже говорит… — Со Смертью, — закончил за нее Драко. — Какое… нетрадиционное изображение. — Это еще мягко сказано, — хмыкнул Лестрейндж. — Если я еще хоть что-то помню из истории искусств, то это мужское одеяние. — Но у нее грудь, — заметила Гермиона напряженным голосом. — И когда это мешало быть мужчиной?! — Рабастан! — одновременно закатили глаза Гарри и Драко. Сириус рассмеялся, отвернувшись в сторону. — Ну я правда не понимаю, почему грудь вас смущает, а рога нет! — возмутился Лестрейндж. — Я говорю вам, что изображал художник, исходя из древних канонов творчества: это мужчина. Это показано подчеркнуто мужским костюмом и выбранными цветами. То, что у него грудь и рога — это лишь символы! Боги, почему вы все такие дегенераты?! В Хогвартсе что-то распыляют, я не могу понять? Особенно вы, — он посмотрел на Драко и Гарри. — Подсказка для дебилов: гобелены. — Ты думаешь, в мэноре то же изображение? — недоверчиво проговорил Драко. — Но усадьба куда старше даже ритуального зала, Малефлуа жили в другом месте. — Именно потому в мэноре гобелен, а тут фреска, — Рабастан прижал ладонь к стене рядом с изображением. — Эта стена поднята сюда, возможно, перенесена из прошлого дома. Может, это вообще трофей. — Трофей? — переспросила Гермиона. — Ну да, — кивнул Сириус. — Это часто случается, дома магические, то есть они частично состоят из артефактов. Например, на Гриммо камин селвиновский, его выломали и перенесли, потому что прадедушке он приглянулся, и оттуда можно попасть практически куда угодно, даже где закрыта каминная связь. Хогвартс — полностью артефакт. — У нас тут кто-то чувствует вину аж за колонизацию, — протянул Драко, глянув на Гермиону. — Так что даже индийскую кухню есть нормально не может, давится. А если кто-то наденет китайский халат, то все, культурная апроприация угнетенных. И не объяснить же, что магический Китай окружающих три тысячи лет нагибал. — Слышала я про Малфоев, — прищурилась Гермиона. — И про музей в мэноре! — Британский музей тебе привет передает. Некая Андромеда рассказала про коллекцию в мэноре, не так ли? — хмыкнул Драко. — Ну да, я бы на ее месте тоже ныл: отец ведь не ее выбрал, а ее младшую сестру.       И посмотрел на Рабастана. — Не смотри на меня, — огрызнулся тот. — Я вообще не хотел жениться. — Даже на Нарциссе? — подначил Гарри, не подумав, что тут Сириус. Сказал и сам замер, боясь взглянуть на крестного. Это ж надо было так… — Ни на ком, — задрал подбородок Рабастан. — Женитьба делает из человека тряпку. Надо общаться с себе подобными. — По твоей логике и спать надо только с мужиками, — заметил Драко. — А еще из нас всех женат только ты. Ты не наблюдаешь тут совсем незначительного абсолютного отсутствия логики? — Не замечаю, — отрезал Рабастан и снова уставился на фреску. — Трофей… Поттеры не воевали, но с другой стороны, фреску прятали, возможно, никто не знал о войне между семьями. Поттеры были мирными, хотя посредниками не выступали, тогда это, наверное, все же их. Но почему третий брат, потомками которого вроде как и являются Поттеры, здесь только переходит мост? Старший говорит со Смертью, а в центре стоит второй брат. И он является главной фигурой — Смерть расположена у дерева, а средний брат как бы между зрителем и Смертью. — Потому что это было нарисовано в доме потомков среднего брата, — вдруг сказал Сириус, который отошел к стойке и передвинул ее. — Вот это я и искал. Это шов, его замазали, но внизу он виден, и на нем руны… готские руны, их для закрепления использовали с тысяча восемьсот пятидесятого по восемьсот восьмидесятый, потом поняли, что лучше по старинке. То есть это изображение со стеной было перенесено в усадьбу, но относительно недавно, лет сто двадцать назад. И заставлено книгами, чтобы никто не увидел. Это трофей с войны семей, которую мы все пропустили. — Потомки второго брата — Лестрейнджи и Гонты, — сказал Драко и пораженно усмехнулся. — Господи, Поттер… интересно, кто же из твоих родственников грабанул семью Темного лорда? И, что самое главное, зачем? — Гонты обеднели за три поколения до появления Морфеуса Гонта, который был настолько вырожден, что ему не открылся даже кодекс, — прикинул Рабастан. — Чарльз примерно того же поколения, что и мой отец… так, тогда это был Рейнар Лестрейндж и, соответственно, Даймон Гонт. Даймон разорился по собственной глупости, или кое-кто из предков Гарольда нагло попытался отнять фамильное дело Малфоев, да так, что те даже не заметили. Кто у Поттеров, я, конечно, не вспомню, но… — Феликс, — вдруг сказал Сириус. — Феликс Поттер, который «счастлив по рождению и имени», как в нашей семейной книге написано, он ведь женился первый раз на Минхир Блэк. — Который и сколотил состояние Поттеров! — подхватил Лестрейндж. — Точно! Я не связывал, потому что Феликс заявил о своем богатстве за года три до разорения Гонтов, то есть куда раньше. — То есть он просто точно знал, что его схема по разорению Гонта сработает, — подхватил Сириус. — Сейчас на том свете кто-то по фамилии Малфой локти кусает.       Рон, Гермиона, Драко и Гарри наблюдали за ними, только переводя взгляд с одного на другого. Лестрейндж и Блэк, забыв о слушателях, сыпали именами и датами и сошлись на том, что именно счастливчик Феликс Поттер и разорил дальних-дальних родственников, видимо, устав от их снобизма и праздности. Но сделал это тихо, чтобы не афишировать плохих отношений и не спровоцировать кого-то вступиться за обиженного Даймона; все посчитали, что Гонт просто идиот, ему даже не сочувствовали. Но одно дело разориться самому, другое — стать жертвой. Поттеры всегда были вполне благополучными, но не богатыми — пока семью не возглавил Феликс. Он не оставил детей, хотя был женат дважды, первая его жена была бесплодна — он не бросил ее, готов был жить с ней до конца, но она умерла, не дожив до сорока, потому что ее бесплодие было обусловлено множеством других болезней, а вторая родила девочку, которая в результате несчастного случая погибла в младенчестве. Несмотря на это, Феликс вошел в историю как счастливый и удачливый глава рода, у которого было множество племянников, деньги любили его, почти как Малфоев, а враждовал он, видимо, только с Гонтами, потому что те уже тогда потеряли всякие стыд и совесть.       Гермиона поразилась тому, сколько два отсидевших треть жизни в Азкабане знают. Она учила, специально брала книги по истории, по культуре и искусству, но сейчас поняла, что история хранится в семьях — вот она, сила чистокровных: знание. Рабастан и Сириус знают не потому, что стремились узнать, а потому что не может быть по-другому. И даже Рон, который вроде как вырос в либеральной семье, все равно знает все сказки и легенды, и даже имя Феликса Поттера для него не было незнакомым. Он не знал подробностей, но что-то слышал. Единственное, что хоть немного примирило Гермиону с действительностью — ошарашенное лицо Гарри. Он тоже понятия не имел, о чем сейчас спорят Лестрейндж и Блэк. Гермиона вдруг поняла, почему так. Они не знают даже магловских сказок. Гарри никто не рассказывал их в детстве, а Гермиона сама хотела читать что-то взрослое, чтобы отличаться от других детей. Потому огромный культурный пласт прошел не просто мимо нее, он был ею презираем. Пытаясь влиться в среду магического мира, Гермиона упустила детский период, а он у магов, возможно, один из самых важных. Гарри тоже упустил и никак не нагонит, хотя Драко рассказывал ему сказки, но Гарри не мог почувствовать в них тайну, они казались ему чем-то ненужным.       Панси тем временем объясняла Беатрис, как по ее задумке должен выглядеть участок перед домом. Оранжерея, по ее мнению, не вписывалась никак, но она увидела, что ее заботливо обошли, когда выжигали все Адским огнем, потому поняла, что придется ее оставить. Задача предстояла сложная: небольшое пространство должно было вмещать не только сад или какое-то его подобие, но и беседку, как принято в приличных домах, и гараж, в идею которого Гарри вцепился намертво. Подземный было не вырыть, с машинами Панси никогда дел не имела, потому даже не представляла, как это все может выглядеть. Как и Беатрис, но она обещала разобраться. Беседовать с нею было приятно, Панси с удивлением признала это. — Почему ты вообще этим занимаешься? — наконец спросила Панси. — Рабастан этим занят, — отозвалась та. — Но ты… — Я хорошая жена, — ответила Беатрис, но улыбка ее была какой-то скорбной. — Поняла, — Панси опустила голову. — Я сделаю все как можно лучше, — сказала итальянка, внимательно глядя на нее. — Я и не знала прежде, как важно любить дом. Он будет твоим, и тебе будет в нем нравиться. Ты полюбишь этот дом обязательно.