Гарри Поттер и Хранитель магии

      Драко заметил, что магией Батильда Бэгшот пользуется, но заклинания у нее какие-то не те. Например, вместо того, чтобы зажечь огонь под чайником, она сделала так, что под ним распустились цветы, и даже не заметила этого. Типичная ошибка второкурсника. Драко мягко взял чайник из ее руки и наклонился над плитой сам. Гарри тем временем с сомнением смотрел на печенье в вазочке.       Томас, она назвала его Томасом, а Драко приняла за Абрахаса. Томас Реддл? Мило. Драко, словно почувствовав его нервозность, обернулся через плечо и подмигнул ему. Пока грелся чайник, Драко украдкой отчистил чашки заклинанием, и Гарри уже без опасений придвинул себе одну из них — в Тайной комнате не боялся, вряд ли тут в них наливалось что-то пострашнее. Батильда Бэгшот, судя по ее словам, была уверена в том, что «Том» только что закончил Хогвартс и сдал последний экзамен — она посетовала на чересчур холодный июнь, ну это так кажется потому, что она старуха. — Вы молоды, леди, — галантно сообщил Драко, садясь за стол. — А месяц действительно холодный.       Гарри на миг представил себе на его месте настоящего Абрахаса, и его замутило. Воображение живо заменило Драко на Абрахаса еще в некоторых воспоминаниях, и он почувствовал, что если будет думать об этом и дальше, его по-настоящему стошнит. Драко одновременно приподнял левый уголок губ в кривой улыбке и выгнул правую бровь, искоса глядя на Батильду: один в один Абрахас, который издевательски улыбался Гарри, косясь на Лили. — Как твоя сестра, как Исида? — участливо спросила Батильда, наклонившись к нему. — Геллерт — хороший мальчик. Его просто неправильно поняли… — Я знаю. С ней все хорошо, она ведь со мной, — улыбнулся Малфой и поскорее прижал к губам край чашки, делая вид, что пьет. Батильда переключилась на Гарри: она припомнила, что он собирался пойти преподавателем, и отговаривала его — поезди, посмотри мир, Том! Это Абрахас теперь глава рода и никуда не может отлучиться после смерти Бальтазара, но ты-то свободен. — Да… — тянул Гарри, борясь с холодным чувством страха. Она путает Драко с Абрахасом — а вдруг ему придет в голову, что это потому, что он его не внук, а сын? Опасно, опасно, это не должно даже звучать, об этом нельзя даже думать. Тем временем, сидя напротив него, не находил себе места Драко Малфой: Батильда называет Гарри именем Темного лорда, а он ведь крестраж, чертов крестраж! Нельзя его называть, нельзя будить в нем эту часть души, обращаться напрямую к ней ни в коем случае. Черт знает, как функционирует живой крестраж!       Батильда Бэгшот явно хорошо знала обоих своих собеседников, вернее, тех, кого видела на их месте перед собой. Расспросы ее были вполне оправданы, если принять как данность то, что она была им обоим близка. Может, они приходились ей любимчиками, когда учились? Но вдруг Батильда напомнила о каком-то давнем приеме Бальтазара в лондонском доме Малфоев, на котором кто-то вроде как оскандалился: Гарри про этот дом знал только то, что Абрахас его долго и мучительно продавал в семидесятых, поняв, что в городе не будет жить никогда, и что Люциус не так давно пытался купить его обратно, но ему заломили такую цену, что он махнул рукой. Драко мгновенно перетянул внимание Батильды полностью на себя, заговорив о мелочах, о которых Гарри бы и не подумал — видимо, приемы в Малфой-мэноре отличались каким-то особым этикетом. Он ведь никогда не бывал в других магических домах, вдруг подумал он: Нора, жилище Блэка, где только домовик, и Лестрейнджа не в счет. Да и вообще приемов почти никто не проводит: Люциус рассказывал о своем детстве и юности, когда из одного дома толпа гостей просто перемещалась в другой, мероприятия шли одно за одним, и Малфои, выбиравшиеся на три-четыре праздника в год, считались жуткими домоседами. Абрахас в Малфой-мэноре что-то устраивал крайне редко, он терпеть не мог, когда в доме появлялось много чужих людей, которые могли смотреть на то, как он живет, видеть созданные им самим интерьеры: он все делал для себя и своей семьи и небольшого круга друзей, а никак не на потеху толпе; исключениями были несколько дней рождения Люциуса, который как раз не был против похвастаться жилищем, и свадьба. Самыми гостеприимными во времена Абрахаса были Розье, Блэки и Селвины; когда закончилась война, что-то пытались делать Нотты, но безуспешно, им кроме новогоднего детского праздника ничего не позволяли, и Паркинсоны: отца семейства даже не подозревали в связях с Пожирателями смерти. В целом культура приемов практически умерла, но Люциус роскошными совершеннолетиями своих сыновей попытался вдохнуть в них жизнь: кроме него, никто не устраивал таких уж празднеств. На магловских приемах детей, к которым Гарри и Драко к своему вящему неудовольствию относились еще целый год, отделяли от взрослых, и пока Люциус и Нарцисса с удовольствием проводили время за алкоголем и картами, мальчики изнывали от скуки и считали минуты, пока можно будет наконец-то исчезнуть. Их магловские ровесники их абсолютно не интересовали. Гарри и сам себе удивлялся, когда забивался в угол с книгой: но маглы его возраста были настолько неинтересные, что он не знал, о чем с ними говорить. Общих тем у них не было: они не знали и магловскую классическую литературу, которую в обязательном порядке заставлял читать Люциус, хотя обоим было неинтересно — Гарри любил книги о приключениях колдунов в стародавние времена, Драко предпочитал любовные истории и так называемый «дворцовый роман» — произведения о политических интригах, переговорах, взаимоотношениях внутри династий. Легенд маглы не знали, а «Властелин колец», единственное, что примиряло Драко и Гарри с магловским литературным искусством, был обсужден со всех сторон миллион раз. Драгоценными камнями, над трактатами о которых Гарри умирал по вечерам, магловские подростки не увлекались, Драко со своей экономикой и проектами казался маглам еще более скучным и странным, тем более никто из них не мог поддержать разговор о современной музыке, фильмах и так далее. Если уж случалось задержаться за столами взрослых, Гарри находил какого-нибудь ювелира или врача, Драко вцеплялся в банкиров, Люциус злорадно смеялся над их жертвами, и по дороге домой оба спали, вымотанные огромным количеством новой информации. Гарри, слушая Батильду, вдруг посмотрел на Драко, который с улыбкой во весь рот рассказывал о новогоднем вечере, произошедшем задолго до его рождения, совершенно новым взглядом. Он был взрослым. Чувство, в сто раз более сильное, чем на его совершеннолетии, когда Драко впервые явился в костюме Абрахаса и собрал их всех в римском зале, захлестнуло Гарри. Малфой больше не казался ребенком, подростком — высокий рост и резкие черты лица делали его старше: немудрено, что Батильда перепутала его с главой рода Малфой. Она ведь, наверное, и не знает, что Люциус возглавляет страну, вообще не помнит его, уже не в курсе факта его появления на свет — она навсегда осталась в том лете, когда Том Реддл сдал последний экзамен и пришел со своим старшим приятелем к бывшему профессору, уже год как отдыхавшей на пенсии — ведь она его выучила, и он получил высший балл…       Батильда Бэгшот была невероятно рада гостям. От количества прожитых лет разум ее туманился, но когда она увидела стоящих на площади нежданных гостей, ассоциация мгновенно отправила ее в тот самый летний день, когда она увидела их вместе в последний раз — Абрахас навещал своего юного друга в Хогвартсе, кажется, они сошлись, когда Том был на пятом или шестом курсе: его изобретение заинтересовало Абрахаса, и он, поддерживавший связь с бывшим деканом, вышел на одаренного студента, который в тот период всем врал про каких-то родственников-магов из Америки, которые связались с ним и теперь его поддерживают. Фамилия Реддл американская, потому на острове у него и нет чистокровных родственников. Абрахас неизвестно, поверил или нет, но с школьником активно общался, а где Абрахас, там и Рольф Лестрейндж, от него не отстает Эйвери. Поняв, кто теперь стоит за одаренным, но… непонятным студентом, ему стал благоволить и декан — хотя тот и прежде приглашал его в свой клуб, но теперь они могли обсуждать общих знакомых, и Том передавал Слагхорну приветы от известных в высоких кругах Британии колдунов. Батильде не нравилась идея клуба Слагхорна, но она признавала, что смысл в этом есть: где еще знакомиться одаренным юношам и девушкам? Не будь завсегдатаем застолий декана Абрахас, никто не сказал бы ему о Томе, они бы не сдружились и не пришли сегодня. Они ведь только что были у нее, поговорили, Том преподнес цветы — куда они делись, кстати, да неважно. Они, пробыв всего полчаса, вдруг куда-то заторопились, наверное, подумали, что она занята, но ей было скучно — целый год на пенсии, никто и не заглядывает: вопреки ее ожиданиям, о ней забыли практически мгновенно и бывшие коллеги, и ученики, только младших наследников матери, помнящие о приличиях, отправляли к ней на праздники с подарками, да вот сейчас явился Абрахас со своим юным другом. Теперь они неожиданно вернулись. Абрахаса Батильда знала сначала по школе — он учился с Минервой Макгонагалл, лучшей на курсе, даром что полукровка, и своей сестрой: они всегда сидели втроем и задавали самые каверзные вопросы; точнее, задавали девушки, Абрахас молчал с таким видом, словно это он их подговорил спросить. Потом он стал другом Геллерта — ну как другом, Геллерт поступил крайне непорядочно с его сестрой, но потом оказался в Нурменгарде за массовые преступления против магии и человечества, и стало негоже судить его с точки зрения морали. Бальтазар Малфой даже не ставил под вопрос статус появившейся у Исиды девочки: она считалась полноценной наследницей, как если бы была рождена в законном браке. Кто косо смотрел в сторону Исиды, тот мгновенно наталкивался на холодный и заинтересованный взгляд главы рода Малфой. Эрну не скрывали, хотя и не демонстрировали, как было принято в некоторых семьях; Малфои старались никак не выделять ее. Бальтазар радовался своему новому статусу деда едва ли не больше, чем когда стал отцом. Абрахас о сестре и ее ребенке заботился, на Геллерта зла не держал; Батильде это нравилось, и она упорно убеждала себя, что он — хороший человек, а то, что возле него находиться зябко и холодно, так это просто причуды интуиции — не всегда стоит ей доверять. Ведь тот же Том на него смотрит едва ли не влюбленно даже сейчас, это видно по позе, когда он, словно не отдавая себе отчета, весь тянется к нему, слушая, что он рассказывает ей, и не чувствует никакого мороза по коже.       Батильда Бэгшот практически не видела, и когда находилась дома одна, не зажигала свет — он не был ей нужен. Абрахаса и Тома она сейчас видела только как два размытых силуэта, но зато она чувствовала их магию, потому и узнала. Том был молчалив, и она в шутку сурово спросила Абрахаса, чем он так расстроил мальчика. Неужели так сложно никого один день не критиковать? — Ничем я его не расстраивал, — она по голосу услышала улыбку. — Вам показалось. Он просто устал. Мне хотелось прогуляться по лощине, он не смог меня отговорить. — Разве это кому-то под силу? — рассмеялась Батильда и вдруг спросила. — Ты все еще ищешь что-то о магии дивного народа?       Гарри уловил мимолетом брошенный на него отчего-то виноватый взгляд; Драко снова уставился в чашку. — Да, — невнятно ответил он и жалко добавил. — Но я только читаю.       Гарри не поверил; старуха снова хрипло рассмеялась. Гарри вообще впервые слышал, что о сидах есть какая-то литература, кроме сказок: Драко никогда не говорил ему… а, нет, он упоминал записи Абрахаса, быть может, речь об этом? — Я говорила уже это. Как ужасно быть последним из кого-то, Абрахас, — проговорила старая ведьма. — Тебе дан великий дар: выбирать свою судьбу, не меняя ее, не разрушая все вокруг себя — ты можешь быть одним среди себе подобных, а не цепляться за тех, кто ушел. Ты родился восьмого августа под знаком бога змей, твой символ — ороборос, две природы в тебе находятся в союзе. — Нас двое, — вдруг ответил Драко, и Гарри от изумления раскрыл рот. Он уже ничего не понимал. — Исида выбрала первой, и потому смерть следует за мной. Мой дракон белый.       Батильда протянула сморщенную руку, высохшую, как у мумии, и погладила Драко по щеке; тот неожиданно не отдернулся. — Звезды не властны над нами, — сказала она. — Пророчества сбываются независимо от того, что мы делаем или не делаем, знаем о них или нет, — возразил Драко. — Я неверно выразился. Смерть не следует за мной. Она во мне. — Это что было вообще?! — стоило им выйти за дверь домика Батильды, как Гарри накинулся на Драко. — Что это значит?! — Батильда Бэгшот писала не только «Историю магии» — это детская книжка, в ней нет ничего, кроме истории самих магов. Она занималась историей связей расы людей с другими расами, живущими на земле: вампиры, гоблины, оборотни, великаны, гномы, не те выродившиеся, которые паразиты, они вообще не гномы, просто называются так, а те, которые живут под землей и сотрудничают с гоблинами, ну и сиды. Я читаю записи Абрахаса и все то, что связано с сидами, — отозвался Драко, избегая смотреть на него. — Абрахас занимался исследованиями в области ксенологии и ксеноархеологии, в мэноре часть коллекции — это его находки во время раскопок и контактов. Он очень хотел написать историю народа Туата де Дананн, что-то вроде Библии, священных текстов, потому что по сути Малфои принадлежат к вере, передающейся из уст в уста. У нас есть договор с сидами, но документов других просто не существует. Абрахас даже под водой копал и написал целую библиотеку. Он кое-что понял незадолго до своей смерти и записал… не знаю, почему папа не смотрел. Наверное, Абрахас оставил все мне, а не ему.       Гарри похолодел от этих слов: неужели, неужели Абрахас оставил свидетельство о том, что именно он является настоящим отцом Драко? Он мог, зачаровал так, чтобы Драко мог посмотреть только после совершеннолетия, вот и все… А Драко продолжал. — Смерть Абрахаса — не несчастье, — проговорил он. — То есть несчастье лишь отчасти, отчасти — результат свободной воли. Дальше я скажу с его слов, я считаю… немного по-другому. Он родился вместе с Исидой под знаком оробороса, а рождение близнецов под этим знаком — всегда страшное испытание. Исида выбрала жизнь человеческую, то есть смертный удел, а Абрахас, в противовес ей, практически отказался от человеческой природы. Сиды — жители царства мертвых, и мир вокруг Абрахаса стремился прийти в гармонию. Он нес в себе жизнь, и его окружали смерти: его родители, Исида, Эрна, даже Габриэль, скорее всего…       А еще вассалы Гриндевальда, Чарльз Поттер, заключивший с ним союз, Рольф Лестрейндж и лорд Волдеморт. Один Эйвери остался, подумал Гарри. — Он осознал это перед самым концом, — продолжил Драко. — Давно ты стал таким верующим? — сквозь зубы спросил Гарри. — Насколько я помню, ты даже сомневался в родстве с сидами, потому что кроме Малфоев нет их потомков, а это просто невозможно, а теперь тебе осталось только найти себе плавающего коня и уйти в море.       Драко усмехнулся. — Абрахас… убедил меня. Потомков сидов нет потому, что их истребили или вернули их отцам или матерям, не желая видеть их среди людей; интересно, как сиды должны были отреагировать на то, что их детей презирают и убивают? Абрахас сопоставил свое рождение и все знамения по обычаям сидов со своей судьбой, провел анализ всех событий по дням. Он сам был смертью, Поттер — и это цитата. Поверь, это было не самое легкое чтение, — он криво улыбнулся. — Особенно если учесть, что он писал на гэльском и с таким количеством метафор, что я чуть с ума не сошел. Хуже Библии в триста раз. Когда он заразился драконьей оспой, у него была возможность вылечиться, но он, видимо, решил дать мне шанс. Он так и написал, что дарует мне жизнь. Представляешь, они проводили ритуал жертвы, чтобы я родился! Белла и Руди отдали маму от лица рода человеческого сидам — у меня до сих пор мурашки, когда я только представлю. Меня даже на гобелене не было, я не существовал в мире живых вообще! — Что-что написал Абрахас? — помертвев от страха, переспросил Гарри. — Что дарует мне жизнь, — мигнул Драко. — И я тебе только что расшифровал, на случай, если ты тупой: у него был шанс вылечиться, но он добровольно на это не пошел, чтобы я выжил. В целом так и есть. Он умер до того, как папа вышил мой медальон на гобелене, и я как бы только тогда и родился, на несколько лет позже своего фактического появления на свет. Ну, а как иначе? Поттер, не тупи, как иначе он мог мне жизнь даровать. Ты понял? — Понял, — непослушными губами выговорил Гарри. — Да.       А Драко не понял. Не понял! Кровь бросилась Гарри в голову, зашумело в ушах, сердце застучало так, что он едва не задохнулся. Он думает, что Абрахас выразился метафорично и в этом случае — видимо, подстраховался на случай, если его записи попадут в руки Люциуса. — А можно мне будет прочесть? — спросил Гарри. — Я не понял, что значит «Абрахас был смертью». — Ну это условно, говорю же, там метафоры. Он как сид — смерть зависит от его решения. Пока он сам не решил умереть, даже драконья оспа не могла убить его, — поморщился Драко. — Знаю, звучит нереалистично, но… — он глянул на Гарри. — Это же вера, а не наука, верно? К тому же это ведь один из документов, которые можно отнести ко всему, что связывает людей и сидов — они все метафоричны, даже тот договор, причем метафоры… неожиданные. И написано на гэльском! Ненавижу гэльский. — Ты тоже будешь писать про сидов для потомков? — сказал Гарри, спрашивая себя, когда это Драко успел выучить гэльский. Или он его знал? Что еще он скрывает? — Если узнаю что-нибудь, — кивнул Драко. — Хочу записать тот ритуал, который отец на Самайн проводил. Все перерыл, ничего про него не нашел.       Они аппарировали в ресторан в магловской части Лондона, но имевший зал для магов, прошли через него и уселись среди маглов. Гарри едва успел спрятать палочку. — У тебя разве есть деньги? — удивился Гарри. — Оскорбительный вопрос, — констатировал Малфой. — Вовсе нет, ты вечно без фунтов! — Как будто у тебя они с собой, — фыркнул Драко. — Да! — Ну, тогда ты и платишь, — вздохнул Драко и не глядя протянул официанту меню. — Я хочу разорить своего спутника, поэтому побольше и подороже, — велел он ему. — Под красное вино семьдесят второго года, да, я знаю, что оно у вас есть. — Филе миньон с фуа-гра и соусом из лисичек, — предложил официант, даже присев. — Я похож на мадемуазель, что желает произвести на своего кавалера впечатление феи, которая пыльцой питается? — поинтересовался Малфой, наконец обернувшись, и сказал утомленно. — Стейк. Точнее, два. Для начала. Вустерширский соус и побольше соли, — Гарри не удержался и фыркнул, отметив, что несчастный магл не смог сдержаться и не выразить удивления, глянув на скелетообразные руки Драко и его проваленные щеки. — Что ржешь, Поттер? — он снова посмотрел на официанта. — А этому джентльмену салат из травы. Чтобы он сжег больше калорий, пока вилкой орудует, чем получил. — Салат из морепродуктов, — сказал Гарри, закрыв свое меню. — С красным вином не сочетается, — заметил Драко. — Плебей. — Не тебе мне это говорить, — отозвался Гарри. — Вы с отцом на пару семгу сахаром посыпаете, я не жалуюсь, так что переживешь.       Они дождались, пока принесут заказанное, и некоторое время ели в молчании. — И зачем ты нас сюда переместил? — спросил наконец Гарри, залюбовавшись тем, как Драко левой рукой отрезает кусок от своего стейка. Его всегда завораживал вид Малфоя за столом — если уж он ел, то как в последний раз. Гарри от одного зрелища снова почувствовал голод, рот наполнился слюной, хотя он только что доел. Драко поднял несколько затуманенный взгляд от своей тарелки, и вид его немедленно стал злобным. — О. Прости.       Ну да, как он не догадался, что это свидание: Драко ведь развел его на деньги и обхамил — главные признаки романтического настроения. Малфой вытянул ноги под столом и совершенно бесцеремонно сунул ботинок Гарри между голеней, зажал его ногу и снова сосредоточился на своей еде. — Тебе вина налить? — спросил Гарри, жестом велев официанту поставить бутылку и уйти, не трогая бокалы. Драко кивнул. Гарри поставил перед ним наполовину наполненный бокал и дождался, пока он за ним потянется и заденет пальцами его руку, и только потом убрал. Его прекрасный замок из кирпичиков-воспоминаний сейчас приобрел роскошную арку из этого вечера: они сидят в красивом месте вдвоем, мир вокруг играет музыку повседневной жизни, а весь свет, который только существует, сконцентрирован в Драко, пальцы которого на фоне ярко-красного вина в тонком бокале кажутся туманным льдом. Кольцо Салазара звякнуло о стекло, когда Драко перебрал пальцами, перехватывая бокал поудобнее, и Гарри застыл в этом звуке. Все, что сейчас их окружало, стало сакральным, невыносимо прекрасным, потому что являлось частью происходящего, и даже воздух, который касался Драко, казался Гарри особенным. Он даже не представлял, что возможно так любить кого-то, что мир вокруг преображается просто потому, что его освещает чужой взгляд. И не осталось слов. Тот, кто придумывал человеческий язык, не чувствовал ничего подобного, иначе в мире существовало бы слово, одним звуком своим обрушивающее в пыль города. Белые камни — дары сидов, которые вели людей такими путями, какие не были им предназначены. Владыка мертвых, стоя у переправы, дал людям то, что обеспечило бы ему интересное зрелище, одному дал возможность защититься от себя, второму — спрятаться. И лишь средний брат получил возможность говорить с теми, кого хотел видеть, и сама смерть не могла разлучить его с теми, кого он любил. Так кто был другом, кто подал руку владыке царства мертвых с радостью? Сиды играют — так говорят о них те, кто смотрит со стороны. Что сказал бы средний брат: что его обманули или даровали ему благословение? Драко, как сид, как прародитель рода Малефлуа, дал ему царский подарок: возможность видеть, как преображается мир рядом с ним. И Гарри был благодарен. — Где-то существует Вселенная, — вдруг спокойно и даже безразлично проговорил Драко. На губах у него появились красно-коричневые полоски от вина. — Где я живу на острове и раз в год схожу на тот берег, на котором расположен твой дом. — Что мы делаем? — еле выдохнул Гарри. — Если у нас только один день в году. — Мы говорим, молчим. Ты рассказываешь мне, что хочешь стать целителем, — Драко опустил вдруг взгляд, а щеки вспыхнули нестерпимым стыдом. Гарри затаил дыхание — он знал, что он планирует сказать что-то нежное, чему противоречит вся его натура. — Тебя ненавидят из-за меня в твоей деревне, — продолжил он и судорожно вздохнул. — Все знают, куда ты ходишь в ночь Самайна и с кем проводишь время, и пусть твоя подруга пытается тебя прикрыть, тебя все равно ненавидят. И когда проводят жеребьевку, кто-то, ты даже не успел увидеть его лицо и понять, кто это, вдруг предложил отдать сидам тебя.       Он медленно поднял взгляд и протянул руку вперед, натолкнулся на пальцы Гарри, царапнув его ногтем, и накрыл его ладонь своей. — Тебя отдали мне от рода человеческого, и мы не расстались, потому что даже Смерть не властна забрать то, что принадлежит сидам. В той Вселенной не нарушают древнего закона. — И что мы делаем? — повторил Гарри, чувствуя, как все внутри него начинает дрожать. — Мы топим корабли, — торопливо проговорил Драко, глаза его заблестели, словно он приготовился сказать что-то невероятно значимое. — С людьми, которые посмели поднять руку на… — не успел.       И он заплакал.       Как в детстве, когда они сидели возле квиддичного поля после того, как их напугал Барти Крауч, но тогда он заплакал от нервов и пережитого страха, а сейчас плакал от горя, бессилия и обиды на весь мир, что он чувствует такое непередаваемое, невероятное — а это не нужно, неправильно, невозможно. Гарри сам едва удержался, понимая, что его внутренняя дрожь — это те же слезы, только он не может их выплеснуть, выразить, потому что ему нельзя.       У него свадьба. И если он сейчас сделает хоть шаг с намеченного пути, он не сможет вернуться назад. У Драко слеза упала в тарелку и образовала белый круг. Малфой вскочил и бросился в уборную, а Гарри в полном отчаянии закрыл лицо руками. — Что-то желаете? — подскочил официант, не зная, что и думать: он наблюдал за странными посетителями, готовый броситься по первому движению, но чувствовал, что его присутствие расценят отрицательно. — Да, — проговорил Гарри, не опуская ладоней. — Убейте меня. — Ч-что?       Гарри выдохнул, вспомнил Сириуса, Рабастана, их методы решения проблем и решительно откинулся на спинку стула. — Водки, — велел он, надеясь, что отравится.       Драко опустил руки под ледяную воду и уставился на свое отражение. Собственная реакция поразила его и выбила из колеи, он придумал такую речь, что в конце ее Поттер должен был рыдать, но никак не он сам. Но озвучив, он попался в собственную ловушку. Мысль изреченная господствует над тем, кто сказал ее. Драко зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что рядом с ним перед зеркалом стоит какой-то мужчина.       Он уступил ему место и взял одно из приготовленных свернутых полотенец, вытер руки и бросил его в корзину. Уже повернулся было, чтобы выйти, как боль пронзила сердце, парализовав все его существо. Он схватился за стенку, сосредоточившись только на одной мысли: вдох-выдох-вдох — после этого ему станет легче. Всегда становилось.       Магл поймал его за рубашку и рванул воротник в разные стороны так, что стрельнули пуговицы. Молча, не проронив ни единого звука, не задав ни одного идиотского вопроса, наклонил его голову вперед, и Драко мгновенно стало проще глотнуть воздух. Внезапно он дернул пряжку его ремня, и Драко пришел в себя на одной ярости. — Руки убрал! — прошипел он, стараясь сфокусироваться. — Ремень расстегни, припадочный, а то задохнешься, — отозвался тот. — И сердце проверь. Это коронарный спазм почти наверняка. Скорую вызвать? — Нет, — Драко мотнул головой. — Прошу прощения. И спасибо.       Он снова вздохнул на пробу, зажав рукой ребра — больно, но уже не так страшно. Может, попробовать магловские обезболивающие? Искоса поглядывая на своего спасителя, Драко умылся и привел себя в порядок, как смог приладил воротник. Не будь тут свидетеля, применил бы Репаро, благо палочка в рукаве, но нет, тот следил за ним так внимательно, словно они были знакомы дольше пары минут. — Не продолжай разговор с тем парнем, — вдруг сказал магл. — Если у тебя запасного сердца в кармане нет. Что случилось-то? — У любимого человека свадьба. С моим лучшим другом. И я сам их познакомил, — он посмотрел на магла. — Весомо? — Найди того, кто будет любить тебя, — пожал плечами тот. — Это лечит. — Я уже любил взаимно, — улыбнулся Малфой. — И? — И теперь у любимого человека свадьба, — неживым голосом повторил Драко. — С моим лучшим другом. Потому что иначе никто из нас не получит наследство. — И сколько стоит счастье? — усмехнулся магл. — Судя по твоей бижутерии, — он кивнул на руку Драко, — миллионов… десять? — Я миллиардер, — отозвался Драко. — Потенциальный. Или нищеброд, которого собственный отец проклянет. — А та, кого ты любишь? — спросил магл, подумав. — Скорее повесится, чем пойдет против воли отца, — ответил Драко. — Твоему отцу лучше видеть мертвого сына, чем непослушного? — магл сел на гранитный стол между раковинами. — Положи перед ним бумагу от любого кардиолога, обычно это возвращает родителям разум и корректирует систему приоритетов. — Тогда он лишит меня наследства, — вздохнул Драко. — А у меня есть младший брат. — Зачем тебе столько денег? — пожал плечами магл. — Если ты не сможешь купить дом, чтобы привести в него того, кого любишь?       Этот простой вопрос утопил Драко в боли, куда более страшной, чем боль в сердце. За все деньги мира он не купит то, что хочет; за все богатства не получит единственной малости — шанса сделать выбор без оглядки на других. И вдруг он понял почему. — Как думаешь, сколько я проживу? — тихо спросил Драко. — Еще лет десять? Двадцать? Вряд ли. Дальше я умру и оставлю его здесь совершенно одного: без семьи, отец от него отвернется. Он будет доживать свои дни, все, что ему отмерены, в таком горе, которое и представить невозможно. А так… его чувство долга заставит его жить дальше и быть относительно счастливым после. Относительно того, что могло бы быть. — Вот оно что, — протянул магл, мгновенно поняв и то, что Малфой говорит о мужчине, и то, что он впервые честен. — Так не в деньгах дело, — он усмехнулся. — Знаешь, а я впервые встречаю такое благородство. Правильно делаешь, что говоришь о наследстве, особенно ему, тому, кого любишь. Потому что пусть думает о тебе хуже. Да, пусть думает хуже — так он над твоим гробом не застрелится.       Выходя из уборной, Драко машинально глянул на часы: его исповедь длилась не больше десяти минут, приступ — двух. Поджидавший его Гарри, наливая в рюмку ледяную водку в таком количестве, чтобы выпить содержимое одним глотком, уже успел прикончить треть бутылки. Драко сел на свое место и, когда Гарри поднял на него взгляд, махнул рукой, мол, пей; краем глаза заметил, как магл, который ему помог и выслушал, прошел за столик, где его ждала женщина, и тоже нашел его взглядом. Интересно, эта женщина «та, которая любит»? Слишком уж со знанием дела говорил магл. Драко отвернулся и сосредоточился на Гарри. — Больно? — участливо спросил он. Гарри кивнул и снова выпил.       Все стало на свои места. Малфои расторгают помолвки по причине любви и, наверное, единственные, у кого кодекс любовь предусматривает. Но он вовсе не из-за наследства, признания и денег отказывается, а потому, что он не может отнять своей смертью у Гарри все, что у него есть. Он все равно потеряет его — так или иначе, какой бы ни была их жизнь, он умрет. Если Поттер прыгнет выше головы и станет вторым Авиценной, умрет чуть позже и менее мучительно. А дальше что? Гарри сидел перед ним, пил и не пьянел, и с каждой секундой лицо его становилось все отчаяннее. А дальше будет Люциус, который переживет своего сына, но Гарри помогать не станет. Будут погибший род Поттер и Панси, которую выдадут… хорошо если за Уолли, а то как Люциус сорвет на ней гнев? «Ради всеобщего блага», — сказал себе Драко и улыбнулся, не в силах удержаться: все по заветам Геллерта. — Что? — проговорил Гарри, поймав его улыбку. — Ничего, — отозвался тот. — Ты пей, я схожу Уолла дерну, чтобы он нас забрал. — А Хогвартс? — К черту Хогвартс, — поморщился Драко, ощущая отвратительную трезвость. — У Блэка переночуем.