Гарри Поттер и Хранитель магии

      Время прянуло с места и понеслось стрелой. Гарри в какой-то момент в Тайной комнате словно очнулся и понял, что на его часах двадцать первое декабря, и он шарахнулся назад, словно прочь от этой мысли. С грохотом посыпались стоявшие стопкой учебники. — Что ты там скачешь? — ворчливо спросил Драко, появляясь в дверном проеме с коробкой; Гарри растерянно оглянулся, не узнавая ничего вокруг себя. — Черт, опять эти проклятые книги! Откуда столько? Складывай давай!       Они наконец-то собрались все перенести из Тайной комнаты в усадьбу: Рабастан и Сириус прислали позавчера портал во двор и письмо, в котором с гордостью сообщали, что все работы закончены, на земле еще продолжатся весной, пока только размечено, где будет беседка. Дорогу проложили, но транспортный выезд будет с противоположной стороны усадьбы, чтобы не делать объезд вдоль забора. В усадьбе была совсем крошечная, по сравнению с той, что располагалась в мэноре, сокровищница, вход в нее располагался снаружи через замаскированную тайную галерею: Драко и Гарри без долгих обсуждений решили сложить все, что связано с Салазаром Слизерином, туда: и книги, и сокровища. — Я и не думал, что мы так обросли вещами, — сказал Гарри. — Семь ящиков! И это мы с тобой мебель оставили. И скелет. — Если мы оставим все пледы, метлы и посуду, то ящиков будет четыре, — сказал Драко. — Оставим, — быстро согласился Гарри. — Когда доспехи Основателей потащим в Хогвартс обратно? — На выпускной же хотели, — пожал плечами Драко. — Или ты и их хочешь в свою сокровищницу? — Нет, вообще не хочу, — сразу открестился Гарри. — Что это вы несете? — спросила Гермиона, когда встретила выходивших из школы Драко и Гарри с закрытыми ящиками. — И куда? — Что за хамство, Грейнджер? — скривился Малфой еще до того, как Гарри успел ответить. Гарри покосился на него и промолчал. — Вот сколько лет прошло, а ты все еще ведешь себя как дикарь. — Что такого в вопросе? — спросил Гарри, когда схватил Малфоя за руку и активировал портал к усадьбе. — Ничего, — отозвался Драко и хитро добавил. — Зато мне не пришлось отвечать.       Они прошли в приветливо открывшиеся ворота усадьбы и остановились посреди двора, осматривая дом. Полностью очищенный от хищных растений, дом сверкал прозрачными стеклами, отражавшими небо. Снег укрыл черный пустой двор, и теперь дом казался сказочным, как жилище Макнейра. Драко и Гарри переглянулись и, оставив ящики на пороге, рванулись внутрь дома.       На них пахнуло сухим теплом, стоило только переступить рунную цепочку. Домовенок, найденный Гарри в день, когда открыли усадьбу, появился, исчез, снова появился и поклонился, опять исчез. Гарри не смог удержаться от смеха, увидел сверкнувшую в полутьме улыбку Драко и вдруг прижал его спиной к перилам, тронул губами эту улыбку. — Через четыре дня Рождество, а кто-то даже елку не поставил, — сказал Малфой, закинув руки Гарри на плечи. — Рождество? — удивился Гарри. — Уже?       И снова это отвратительное чувства наблюдения за собственной жизнью со стороны — как читая книгу не сразу понимаешь, о каком именно дне идет речь, так и тут Гарри не сразу понял, что совсем скоро Сочельник. Хотя Мораг говорила ему тогда, сразу после педсовета. Когда это было? — Елка дома всегда стоит с двадцать второго, — продолжил говорить Драко. — Только зал закрыт. — Не хочу никакую елку, в мэноре же будет, — отмахнулся Гарри и снова потянулся за поцелуем. — Ты ведь меня не выгоняешь из дома таким образом? — Пока нет, — усмехнулся Малфой. — Смотря как будешь себя вести.       Они поднялись на второй этаж, где были гостиные, и Гарри понял, что старинной низкой мебели больше нет, вместо нее даже на вид удобные диваны и кресла в такой расстановке, чтобы легко можно было достать книги с полок, дойти до развешанных по стенам карт. Пианино, прежде стоявшее чуть ли не посреди комнаты, съедая пространство, теперь находилось у стены. У каждой комнаты, как в мэноре, теперь было свое назначение: первая дверь от лестницы явно вела в шахматную гостиную, где на полках складировались различные настольные игры в деревянных коробках, стояли несколько столов, покерный, бильярдный и обычный. Пол, как и в гостиной на этаже наследников в мэноре, покрывал ковер, служивший картой для «Цивилизации». Вторая гостиная была музыкальной — там стояло то самое пианино, лежала на кресле гитара. — Это что, все ноты? — опешил Гарри, разглядывая заполненные полки. — Ноты?! Почему так много? — Композиторов вообще много жило, — противным голосом сказал Драко. — Давай-ка в слова фамилиями? По одному-два на каждую букву? — Я никого на «а» не знаю, — сказал Гарри. — А так Бах. — Бетховен. — Берлиоз. — Брамс. — Бизе? — Ого, удивил. Вагнер. — Вивальди. — Гайдн. — Дебюсси. — Лист. — Моцарт. — Мендельсон. И ты его должен был сказать, а не я. — Не смешно. Паганини. — Рахманинов! — Чайковский. — Штраус. — Другой Штраус. Ничья? — Ничья. Все равно ты ни одного произведения не узнаешь!       Они заглянули в библиотеку и несколько минут потеряли, снова разглядывая фреску на украденной стене. Гарри заметил, что шкаф, прежде закрывавший изображение, снят и переставлен, а светильники расположены так, чтобы от взора зрителя не ускользала ни одна деталь. — Ты обещал мне море, — вдруг сказал Драко. — Я помню, — повернулся к нему Поттер. — Твое море третье в очереди. Сначала дорисую наш портрет семейный, потом зимний мэнор, потом море. — Тебе много осталось? — поднял брови Драко. — Только Геллерта, — покачал головой Гарри. — Ну и копию сделать. Мэнор… я его сотый раз рисую, каждый раз что-то не так, и приходится делать заново. — Я читал, что нельзя написать магический автопортрет, — задумчиво проговорил Драко. — Может, и магический дом нельзя написать, находясь внутри него? — Ты все-таки меня выгоняешь, — хмыкнул Гарри. — Поттер, не тупи! Ты можешь устроить тут свою мастерскую так, как хочешь! И дорисовать в ней все, пока в мэноре бедлам. — С чего это в мэноре бедлам? — Господи, да что ж такое, за что это мне?! — взмолился Драко и вдруг крикнул с таким отчаянием, что сразу после его слов на усадьбу обрушилась звенящая тишина. — Ты женишься через две недели! Мэнор готовят к свадьбе наследника!       Они не вернулись в Хогвартс, все равно пара учебных дней осталась (Люциус прислал письмо, что он прикроет, но могли бы и предупреждать), и отправились в Малфой-мэнор рано утром в Рождество, отсидели традиционный завтрак и сбежали назад и нагрянули снова только вечером тридцать первого декабря, когда встретились за праздничным ужином со всей семьей. Гарри сидел на своем месте между Драко и Панси, которая уже и не наведывалась в дом родителей, и ощущал нарастающую пустоту, словно его органы внутри тела поедали сами себя, выедали его изнутри, и осталось только жадное сердце, сожравшее все и теперь вынужденное умереть в одиночестве. Гарри смотрел в тарелку, и ему, как в кошмаре, казалось, что мелко нарезанные овощи и кусочки мяса шевелятся, как опарыши. Его затошнило. Так, надо отвлечься, думать о чем-то другом. О чем? Например, о том, что он скоро подарит Люциусу картину, он наконец закончил ее. Абелард и Геллерт обрели черты и словно жизнь: фигуры на холсте не двигались, но Драко сказал, что эта картина даже лучше магических, сразу понятно, что никакой магии не было, все честно. — Разве с магией не честно? — спросил Гарри, старательно оттирая белое пятно с руки. Краска отказывалась сходить. Пятно по форме напоминало след хватки от ладони, как будто кто-то схватил его за запястье. Белый — это Драко. Его след на его руке; не на кисти, а чуть повыше, он всегда так его хватает. — С магией любой придурок может, — поморщился Малфой. — А так только ты. — Поттер так и не нарисовал мне море, — врезался в мысли высокий голос Драко, который беседовал с отцом. — Скажи ему, что он так потеряет перспективного клиента. — Я сказал тебе, сначала я нарисую две другие картины, — проговорил Гарри. — Одну я закончил, вторая опять… не получилась. — Мог бы и передвинуть меня в очереди, — закатил глаза Драко. В свете свечей не было так заметно, что щеки у него вспыхнули. — Мы знакомы как-никак. — Не заслужил, — криво улыбнулся Гарри и снова уставился в тарелку. В своей усадьбе в нем такого отторжения к еде не наблюдалось, хотя туда ее приносили те же домовики из мэнора, готовили так же, вкус и запах были теми же. Гарри впервые в усадьбе сидел на месте главы семьи, но никак не мог осознать своего статуса. Ходил по галереям и комнатам, но словно не верил, что это все — его. Они с Драко, не сговариваясь, спали в гостиных: иногда вместе на полу в шахматной, иногда расходились, и Драко устраивался в музыкальной, а Гарри уходил в библиотеку. Там он заметил, что многие книги новые, вспомнил, что разрешил Люциусу покопаться и взять что-то. С оттенком разочарования понял, что Малфой забрал все, что хоть как-то могло быть связано с некромантией: не доверяет, перестраховывается, но потом вспомнил, что сам думал о том, как бы расспросить Рабастана или даже Рудольфуса. Что ж, они с отцом одинаковые в этом отношении. Все равно ему казалось, что настоящие сокровища вроде книги Экризидиса вряд ли хранились в общей библиотеке. Зато теперь у него целый стеллаж добротной литературы эпохи романтизма, золотого века магического искусства.       Панси участливо заглянула ему в лицо, даже ничего не спросила, только ободряюще сжала на мгновение его руку, и ему от этого стало еще хуже. Будь она стервой по отношению к нему, требуй она от него все больше — он бы делал, но его словно извиняло бы ее отвратительное поведение; но Панси, всем демонстрировавшая тяжелый характер, с ним была ангелом небесным, поддерживала его и помогала. Он испытывал стыд перед ней потому, что обманывал человека, от которого видел только хорошее. Панси ведь не виновата, что он просто ее не любит. Даже нет, не так, что он любит не ее. Она ему нравится, хорошая подруга, вполне можно понять Драко, который с ней всегда был не разлей вода, красивая, и рисовать ее просто — не то что тот же самый Драко, с которым один неверный штрих — и он кажется старше лет на тридцать.       Драко вдруг завел разговор про Грейнджер, которой Крам прислал платье, и скандал, который разразился после. О том, что Гарри возглавил факультет, он тактично умолчал. — Бред, — поморщился Люциус. — И полностью противоречит семейным традициям некоторых британцев: например, наша семья и свадебные платья. Невесты моих сыновей, а их у меня трое, считаются моими дочерями, и я не обольщаюсь, что хоть кто-то из их родителей не воспользуется замечательной возможностью спихнуть на меня расходы за свадебные наряды. Но Персефона, не надейся, моей любовницей тебе не стать. — Мое сердце разбито, — фыркнула Панси. — Так надеялась! — Вообще это даже не традиция, а устоявшийся слух, пущенный теми, кто не получал подарков, — продолжил Люциус, лихо ей подмигнув. — Им не доставалось, так пусть и другие не радуются. — Ты все пороки оправдываешь завистью деньгам, — сказал Гарри. — Потому что это правда! Деньги, кровь и женщины, три причины зависти, три столпа, на которых зиждется омерзительный храм либерализма. А чистокровные не завидуют. — Ну да, — закатил глаза Гарри. — Смысл завидовать, если можно заключить брак с причиной зависти? — опять подмигнул Люциус. — Зависть, агрессия и возбуждение имеют по сути одну природу… — Прекрасная тема для обсуждения за столом, — сказала Нарцисса. — И тогда твои дети будут совершенны. Либералам не понять, — закончил Люциус и посмотрел на жену. — Рад, что ты всегда во всем меня поддерживаешь, дорогая. — Можно без политики хотя бы сегодня? — взмолился Гарри. — Новый год, нет, опять надо испортить все твоими либералами! Одна политика, и все хотят на твое место! Нет, не все! Удивлю, но большинство тебе вообще не завидует, тебе сочувствуют и потому все прощают! Что опять они тебе сделали, дышали не в том ритме?! — Как страшно, лорд Поттер изволят гневаться, — бросился на помощь Рабастан, прежде чем Люциус осознает, что на него орут. — Тебе успокоительного дать? — повернулся к нему Драко. — Это еще что, Джеймс новогодние застолья ненавидел, — добавил Сириус, пнув Гарри под столом и сделав страшные глаза.       Даже Нарцисса потянула Люциуса за рукав, и тот смолчал, но когда ужин кончился и все разошлись, велел Гарри задержаться. — Ты позволишь мне задать тебе вопросы? — прозвучал голос Люциуса, и Гарри, уже готовый к тому, что сейчас ему, возможно, в полушутливой, а возможно и нет форме выскажут претензии по поводу его поведения, неверяще посмотрел на него. — Ты у меня разрешения спрашиваешь? — удивился он. Разве его не должны сейчас уничтожить, напомнив, кто на самом деле достоин сочувствия? — Да, потому что если ты не хочешь разговаривать, мы просто разойдемся, — Малфой закинул ногу на ногу. Он в инвалидном кресле сидел с таким удобством, словно это было обычное мягкое кресло из библиотеки. Движение было более размашистым, чем обычно — значит, Гарри его все же сильно задел. Люциус всегда демонстрировал особую вальяжность, когда кто-то намекал на его увечье. — Можем и поговорить, — осторожно сказал Гарри и подманил стул, сел на него. — Из-за чего ты переживаешь сильнее: из-за того, что придется покинуть мэнор и жить отдельно, из-за нового статуса главы семьи и появления зависящего от тебя человека, из-за самой идеи женитьбы и узаконивания отношений, которых по сути и нет? — спросил Малфой совершенно спокойно. — Есть, — возразил Гарри и покраснел. — Между вами слабой интенсивности дружеские отношения с элементами романтических, — сказал Люциус. — И заметь, я вовсе не имею в виду, что это неправильно, наоборот, в подобного рода браках меньше конфликтов, особенно на начальном уровне. У тебя не просто ранний брак, у тебя очень ранний брак, и так уж сложились обстоятельства, что его заключение сейчас — наиболее оптимальный вариант: во-первых, ты не можешь жениться на иностранке, потому что ты не создаешь, а возрождаешь род, причем самостоятельно, ты ведь не вассал; будь ты вассалом, в раннем браке не было бы необходимости. Поттеры — британцы, Персефона, несмотря на свои голландские замашки, воспитана вполне в британском духе. Во-вторых, чем быстрее у тебя появится наследник, тем лучше. Ты будешь еще молод, когда вырастут твои дети и внуки. Скажу так, будь жив Чарльз семнадцать лет назад, ты не рос бы сиротой. Мало кто осмелится бросить вызов могущественной семье. Ребенка из многочисленного и уважаемого клана вряд ли втянут в авантюру, потому что за ним будут стоять те, кого нельзя не принимать в расчет. — Почему мне придется покинуть мэнор? — спросил Гарри, пропустив мимо ушей слова о детях. Люциус непонимающе мигнул. — Ты ведь всегда хотел свой дом, — осторожно сказал он. — Да, но… — Гарри замолчал, не зная, как описать свои чувства. Ему нравилась усадьба, и он часто представлял себе, как будет жить там, но когда перспектива переезда стала реальной, ему вдруг стало до слез жалко своей комнаты через стенку с Драко. — Тебя никто не выгоняет, — сказал Люциус, поняв это. — И твои спальня и гостиная останутся твоими, никто не собирается их отдавать кому-то еще. Ты правда считаешь, что в мэноре комнат недостаточно? — Просто я… и семья… — Ты не перестаешь быть моим ребенком, Гарольд, — перебил Люциус. — Да и мне гораздо удобнее, чтобы ты оставался здесь. Если хочешь, часть времени можешь проводить в усадьбе, часть в мэноре, но вообще этот вопрос пока что не особо актуален, потому что ты будешь учиться на континенте.       Они замолчали оба, глядя друг на друга. — Я не справлюсь, — шепотом сказал Гарри. — Я не умею. Ты все умел и Нарциссу любил, когда женился, потому у тебя все и получалось. Я не готов. Я все испорчу. — Ничего у меня не получалось, — вздохнул Люциус. — Мой отец меня во всем подстраховывал, а друзья вытаскивали. Нарцисса… и ей было непросто, особенно поначалу. Ты уже достаточно вырос, чтобы я говорил с тобой откровенно… некоторые мои предпочтения — не совсем то, о чем мечтает юная девушка, воспитанная романтичной матерью и обожающим ее отцом. Отсутствие опыта в моем случае выражалось тем, что я не мог понять, когда следует остановиться. — Ты делал ей… нарочно больно? — осторожно спросил Гарри, вспоминая сцену из воспоминаний, когда Рудольфус, сияя в полутьме улыбкой, растирал кровь по шее и груди. — Не совсем, — повел плечом Люциус. — Скорее, я не думал о том, что она может чувствовать. Воспринимал ее как игрушку, куклу, которую могу снять с полки, когда захочу, и поставить обратно, если надоест. В расчет принимались только мои желания, и даже нежность я проявлял не потому, что со мной в постели другой человек, который для меня предельно открыт и передо мной беззащитен, а потому что я сам хотел чувствовать правильность выбранной линии поведения. Я понятно объясняю? — Да. И… и? — Доверие, которое оказывает тебе другой человек, начинает ограничивать тебя самого — если ты нормальный, конечно, а ты нормальный. — Ты так не считал, — криво улыбнулся Гарри. — Геллерт тебя убедил, что я нормальный! — Мы все неидеальны. Так вот, бояться ошибок не стоит — я сейчас не только о семейной жизни. Возможно, ты не в курсе, но твой отец имеет некое влияние, так что если случится какая-то неприятность, он сможет вытащить тебя — но потом накажет. С Персефоной тоже будут ошибки. Ты наверняка обидишь ее, а что-то, что будет делать она, станет раздражать тебя до такой степени, что ты придешь ко мне и скажешь, что зря женился, и вообще лучше бы род на тебе прервался. Мы выпьем, я расскажу тебе позорную историю из своего прошлого — их много, ты успокоишься и вспомнишь что-то хорошее, что-то, что она сделала для тебя. Прежде чем ты начнешь собираться, настроившись мириться, я скажу, что уже послал от твоего лица извинения, и ты наорешь на меня, а потом переместишься к себе, чтобы там пожаловаться на мое отвратительное поведение и вмешательство в твою личную жизнь.       Они оба рассмеялись, так же одновременно успокоились и уставились в пол. — Я ее не люблю, — вдруг сказал Гарри, задержал дыхание и зажмурился, как перед прыжком в воду.       И ничего не случилось. — Скажи мне только одно слово, и я все отменю, — подумав, сказал Люциус. — Свадьбу, приглашения… ты просто вернешься в школу. Или не вернешься, если не захочешь. — Не надо ничего отменять, — подумав, сказал Гарри. — Просто я ее не люблю.       Люциус наклонился вперед, оперся локтями на колени и вдруг взял руки Гарри в свои, как во время их разговоров в первый год жизни Гарри в мэноре. — Любовь бывает разная, — сказал он. — Не вини себя за то, что не видишь какой-то неземной прелести или что сохраняешь спокойствие рядом с ней. Многое из того, что ты ждешь от себя, приукрашено… — Нет, не приукрашено, — перебил его Гарри. — Я это чувствовал, это было, и это было настоящее! Я даже повторить это не смогу по отношению к другому человеку. И когда я даже изображаю, я предаю то настоящее. — Я не буду спрашивать, о ком ты говоришь, — сказал Люциус, выдержав долгую паузу, такую долгую, что Гарри успел подумать, что он и вовсе не ответит. — Потому что, как мне кажется, я знаю, о ком ты. Но лучше будет оставить версию без подтверждений, иначе наши взаимоотношения претерпели бы неминуемые изменения: мы не смогли бы делать вид, что не слышали сказанного.       Гарри медленно поднял глаза: знает? Не знает? Догадывается? А вдруг он думает про кого-то другого? Про кого? Может, знает сплетни про Нотта? Ли? И не спросить же… А Люциус продолжал: — То, что я скажу, может тебя возмутить и даже оскорбить… но я тебя понимаю. Я думал однажды, что мое сердце заполнено солью и пеплом и не способно не то что на чувство, на жизнь. Я любил так, что мне казалось, что когда я один, я лишь часть себя. Я заключил помолвку и в тот день пообещал себе, что моя жена никогда не узнает; я буду скрывать от нее ужасную истину, заключающуюся в том, что мне плевать на нее. Я оказался неправ: моя любовь к Нарциссе совершенно другой природы — созидательной. Я не разрушаю себя, я не часть себя, я живу, а не существую от встречи к встрече, от взгляда к взгляду, от прикосновения до прикосновения. Несмотря на кабалу официального брака, я куда более свободен с ней, потому что принадлежу самому себе, мой разум принадлежит только мне, а сердце ей, и именно поэтому я не изменяю, но мои решения — это лишь мои решения, на которые не воздействовали чужое настроение, косой взгляд или неласковое слово. Любовь — привилегия свободных; любое рабство, добровольное или нет, не может называться любовью. С тем, кого я любил прежде, я не знаю даже, к чему бы я пришел. — Так ты ее любишь? — спросил Гарри, запутавшись окончательно. Если уж отношения Люциуса и Нарциссы окажутся спектаклем, он вообще больше ни во что верить не сможет. — Да, — сразу сказал Малфой. — Более того, здесь вопрос формулировок. Мой отец никогда не разделял любовь и страсть, считая, что их можно испытывать лишь сообща, а любое отделение одного от другого — признак душевного нездоровья. Потому он хранил верность своей покойной жене, моей матери, без особого труда: его никто не привлекал, влюбиться он не мог, потребности в физической близости не испытывал. Я же разделяю и любовь, и страсть, и влюбленность. Влюбленность — то, что заставляет потерять голову, желание обладания и контроля: стремление заставить другого человека поступать определенным образом — это к слову о невзаимной влюбленности, которая тоже не может стать любовью. Страсть — другими словами похоть: желание собственного тела, не зависящее от личности другого человека. Тоже желание обладания, но чисто физического: сравнимо с желанием купить что-то или съесть. Любовь — это привязанность с готовностью идти на компромисс и принимать ответственность за другого человека. Если я говорю, что люблю, это означает, что я буду рядом. Да, у нас будут сложности, проблемы, мы можем ссориться, не понимать друг друга, но я не уйду. Моя любовь — это гарантия того, что я не уйду. Я говорил это Нарциссе, и это сильнее брачных клятв. И я говорю это тебе. Ты на определенном месте в моем сердце, и это место твое, и у тебя не будет замен, что бы ни случилось. Ты боишься, что не будешь идеальным мужем, отцом, главой семьи — по причинам, которые являются твоим личным делом, раз ты не хочешь меня посвящать. Ты ждешь от меня слов, что нет, как же, ты ведь так стараешься, конечно, все у тебя будет идеально… не будет. Ни у кого не было идеальной жизни. Мой отец, который является для меня образцом для подражания, по независящим от него причинам не смог дать мне полноценную семью. Я сам отвратительно поступил с Нарциссой. Драко — боюсь даже представить себе, каким он будет мужем, с его-то характером. — А про меня ты что думаешь? — спросил Гарри. — Только честно. — Что мир немного сложнее, чем тебе кажется, — осторожно сказал Люциус. — Куда уж сложнее, — Гарри закатил глаза. — Я и так это знаю. — Дай мне договорить. Иногда у меня появляется ощущение, что ты не во всех видишь личности, — проговорил Малфой. — Для тебя есть люди, а есть… не декорации, а… ты отводишь некоторым людям определенное место, считаешь, что они играют определенную роль, а когда факты противоречат твоему убеждению, предпочитаешь игнорировать их. Иногда мне кажется, когда повисает пауза, что ты сейчас повернешься к Доминику, к Беатрис, к Уолдену и скажешь: «Ты что, забыл свою реплику?» В силу возраста Персефона не видит твоего отношения, но как ты повзрослел на моих глазах в несколько минут на миллион лет, так и она может внезапно вырасти и начать понимать. У тебя есть время, чтобы увидеть в ней человека. Мне хочется тебе напомнить, что людей, которые априори на твоей стороне, не так уж и много, и большинство из них — это мои люди, а не твои. У тебя есть я, Драко, Нарцисса, Сириус, Геллерт, Персефона, мисс Грейнджер, леди Прюэтт и мистер Уизли. Сириус бесправен, Уизли будет в личном ученичестве долгие годы, Геллерт в тюрьме, леди Прюэтт выйдет замуж. На твоем месте я бы ценил окружающих. — Я ценю, — пробормотал Гарри. — Я тебя не виню и даже не воспитываю, — сказал Люциус. — Это уже поздно делать, да и незачем. Когда я сказал на твоем совершеннолетии, что я испытываю гордость, глядя на тебя, я не преувеличивал. Ты знаешь, я не жду от тебя того, что ты будешь приходить и рассказывать мне о том, как у тебя все замечательно. Но я жду, что ты будешь приходить и говорить, что у тебя плохого, и мы будем вместе думать, как это исправить. Мне не нужен идеальный сын, хотел бы идеального, воспитывал бы и тебя, и Драко по-другому.       Они помолчали, потом Люциус выпустил руки Гарри и откинулся на спинку кресла. — Персефоне не нужен идеальный муж, — сказал он. — Но в отличие от меня, она твоего характера не знает, так что не жди от нее чего-то особенного. Ей страшно не меньше, чем тебе, только вот пойти не к кому. Дай ей шанс, Гарольд. — Ты был доволен моим выбором? — спросил Гарри, не решившись сказать, что выбрал-то Драко. — Я был им удивлен, — ответил Люциус. — Знаю, что Драко тебе подсказал, и с точки зрения улучшения положения семьи это отличный вариант. Я не могу понять, почему ты послушал его… — Потому что он желает мне добра, — прервал его Гарри. — Он хочет, чтобы у меня была счастливая жизнь.       Что-то умерло в нем, когда он сказал это. Драко помог ему поступить правильно, пусть сам потом сбивал его с этого пути. Но он сделал за него выбор, вместе с ним шагнул через черту — и оставил одного. Чудесный сказочный замок, пустой и заброшенный, в котором еще иногда раздавались их голоса, просел и осыпался внутрь, как будто дрогнула под ним сама земля.       Пробили полночь часы, но ни Гарри, ни Люциус не шевельнулись, застыв друг напротив друга. Наконец Гарри отмер: — У тебя годовщина помолвки, — напомнил он. — Или свадьбы? В любом случае Нарцисса будет крайне недовольна, если ты эту ночь проведешь не с ней. — Наша годовщина на Рождество, — сказал Люциус. — Ты действительно хочешь сейчас остаться один? — Нет, — сказал Гарри. — Я не хочу. Я не хочу один.