Гарри Поттер и Хранитель магии

      Панси не спалось в новогоднюю ночь. Комната, которую отдали ей, находилась неподалеку от галереи, ведущей к центральной лестнице главного дома. Панси сначала думала пойти в малую библиотеку — не тот живой лабиринт, в котором Гарри очутился в первый день пребывания в мэноре, а другую, скорее даже не библиотеку, а гостиную, в которой находились книжные полки, но потом решила, что еще успеет, и лучше дойти до кухни и доесть праздничные блюда: из-за Малфоев и Гарри, который трясся над морепродуктами, она тоже прониклась, а акулы даже у Малфоев были на столе только по праздникам. Домовики не видели ничего особенного в том, что обитатели Малфой-мэнора ходят по ночам на кухню, потому Панси немедленно усадили за стол и заставили все пространство перед ней тарелками и блюдами, а на полотенце разложились в ряд множество приборов, включая китайские палочки и десертные ложки: домовые эльфы привыкли, что Драко может есть горячее десертной вилкой, Гарри — ножом, а Сириус и Рабастан, когда их не видят, вообще едят руками, потому подстраховывались на всякий случай.       Панси наблюдала за бесшумно суетящимися по кухне домовиками и думала, насколько же неуютно оттого, что почти все они немые. Молчание нарушалось только тем, что кто-то внезапно ударялся головой об стул или стену, наказывая себя за ошибку. Те, что говорят, работают в доме непосредственно у господ, хотя ведут диалог со слугами только Нарцисса и Гарри: Малфои только отдают приказы. Ненависть Малфоев к домовикам уже перешла в разряд анекдотов: эстет Люциус терпеть их не мог из-за внешнего вида, Абрахас — из-за примитивной манеры речи, его просто выводили ошибки и короткие фразы, даже спокойный и уравновешенный Бальтазар однажды увидел, что домовик наблюдает за ним во время свидания — домовикам, особенно юным, свойственно любопытство, присущее домашним животным; скандал был невероятный, Бальтазар под хохот сестры орал и щелкал кнутом, обещая отрубить головы всем, кто хоть сунется в его покои, и до конца жизни во всех помещениях, которые принадлежали ему одному, убирался сам, даже ковры чистил. Когда хозяином дома стал Абрахас, несколько десятилетий домовики не могли даже выйти из хозяйственных помещений. Уже потом, когда Абрахасу пришлось отослать всех людей из-за Люциуса и его несдержанности, они снова появились в доме, но глава семьи отрезал почти всем языки, чтобы не раздражаться лишний раз из-за их лепета. Панси о психозе Абрахаса не знала, как и многие, считала, что Малфои специально покупали немых домовиков.       Как же отличался Малфой-мэнор от ее собственного дома! Паркинсоны, когда прежде были богаты, жили во дворце, самом настоящем легализованном у маглов дворце, который так и назывался и даже входил в музейный комплекс: Панси порой видела экскурсии вдалеке. Дом Малфоев дворцом не был, но Абрахас, имевший дело с русскими, в частности с богатой старой семьей Долоховых, решил, что его фамилия достойна роскоши восточных императоров. Порой сменявшаяся на готическое великолепие европейская скромность, присущая почти всем чистокровным, была чужда Малфоям: Абрахас покупал паркетную доску из дуба в одну гостиную, из магического золотого палисандра в другую, вез каменные плиты со всего мира, заказывал лестницы, существующие в единственном экземпляре. Он безумно любил выстроенный им дом, и все в нем несло отпечаток его личности: чем дальше вглубь, тем сложнее и запутаннее лабиринт. Каждая галерея была в своем стиле, со своими украшениями. Красота в деталях — Абрахас заказывал дверные ручки по собственным эскизам, все разные в каждую комнату, но в одном духе. В мэноре были мосты над двухэтажными залами, как во сне, разноуровневые галереи, где-то потолки были четыре метра, где-то всего два — дом напоминал многослойную головоломку. Римский зал, мраморный зал, летний зал, голубая, белая, синяя гостиные, белая спальня, золотая спальня, где-то в глубине холма таятся гранитный зал, видевший больше смертей, чем эшафот, и бархатная спальня, в которой проводились обряды пострашнее тех, что имели место в ритуальном зале.       Теперь Паркинсоны ютились в доме, в котором раньше и ночевать бы не остались: две спальни, одна гостиная, кабинет. Даже зала нет. Не сравнить с Малфой-мэнором, но Панси грело душу то, что и усадьба Поттера по сравнению с нынешним домом ее родителей — хоромы. И нет, она ни галлеоном им не поможет, хотя отец явно рассчитывал на поттеровские деньги и связи: как же, надо ведь пристроить братьев! Всю свадьбу в друзья набиваться будут. Интересно, если она просто скажет Гарольду, чтобы он ни в коем случае не любезничал с ее родителями, он послушает? Начнет расспрашивать? Что-то подсказывало, что нет. Впрочем, судя по церемонии, у него времени не будет выслушивать ее отца. Люциус как только успел в двух экземплярах написать им обоим настоящий талмуд по предстоящему празднику.       Панси отодвинула опустевшую тарелку, поднялась на ноги и вышла из кухни. Решив еще раз посмотреть на елку — она в мэноре всегда была волшебной — она по дороге в свои комнаты свернула в мраморный зал, тихонько открыла дверь и сразу же увидела кресло Люциуса. Наверное, он сам сидит и созерцает, мысленно усмехнувшись, решила Панси, осторожно шагнула внутрь — вдруг он заснул, не хотелось бы разбудить.       Люциус действительно спал на диване, откинув голову на подлокотник, волосы свесились до самого пола. А рядом, уткнувшись ему в руку и обессилев от молчаливых слез и переживаний, спал Гарри, вцепившись в Малфоя как утопающий в спасательный круг. Драко рассказывал Панси, что если они с отцом заговорятся до полуночи, то и спят там, где их сморило, наверняка и Гарри так же, но в свете того, что сказал ей Теодор, она даже не подумала сравнить. Радость и относительное спокойствие, которые были в ней, когда она решила пойти посмотреть на елку, мгновенно растворились в какой-то детской обиде с оттенком злорадства: да, ее не любят, но и Люциус в упор не видит отношения Гарри. Панси неслышно отступила к дверям и, оказавшись за ними, усилием воли успокоилась. Это ничего, ничего. Ей не говорили, она не знает, обвинять Гарольда ни в чем не будет — да и не в чем, ему еще хуже, чем ей — просто поможет ему переключиться. Да и Люциус наверняка сказал Гарри, чего именно ждет от него, какого поведения в качестве главы семьи.       Что хорошо, так это то, что сам Люциус на ее стороне, а для Гарри он — непререкаемый авторитет. Это даже можно использовать, приводя его в пример как образец супруга. Влюбленность подростка во взрослого, к тому же возникшая при таких обстоятельствах, вполне может быть чем-то преходящим, пусть привязанность и останется на всю жизнь. Главное — не смешивать два понятия, убедить Гарри в том, что ее отношения с ним не имеют схожих элементов, в конце концов, создать их собственные традиции. Гарри восприимчив, и эту черту Панси ценила.       И какое же счастье, что помогать готовиться к свадьбе ей будет не мать! Вот она бы точно заметила, что между ними не все гладко, а давать ей в руки оружие против себя — информацию — мисс Паркинсон не желала. Панси хотелось рассмеяться, когда она вспоминала лица родителей: при них Нарцисса спросила ее, кто будет с ней несколько дней перед свадьбой, те думали, что она назовет их, они уже распланировали, что с Панси будет мать, а отец как раз прицепится к Гарольду, но Панси, смакуя каждое слово, ответила: — Из Роттердама хотела бы приехать моя тетя со своим мужем и сыном. — Хорошо, — Нарцисса сделала вид, что не замечает изумления Паркинсонов. — А подруги?       Это тоже обсуждалось заранее. У Панси не было подруг, по крайней мере, она никого не назвала бы подругами, но по традиции их должно быть минимум две, а если невеста хочет показать свою общительность и то, что с многими ладит, то и до шести. — Джинни Прюэтт и Дафна Гринграсс, — назвала Панси. Все равно от Дафны никуда не деться, она ей теперь тоже будущая родственница, а так хоть Драко будет занят и не станет ее бесить. — Давай еще Астория, ты ведь не против? — спросила Нарцисса. — Конечно, — Панси удержалась и не закинула ногу на ногу люциусовским жестом — она стала замечать за собой, что когда одерживает какую-то победу, ей хочется повторить его, но это поведение подойдет только мужчине и в определенном возрасте, потому она сдерживалась. Астория… да, она испытывала к ней неприязнь, ведь она заняла ее место; не сказать, что ее нынешнее положение многим хуже, в чем-то тяжелее, но Гарри хотя бы с Грейнджер не спал, после которой вообще непонятно, как можно смотреть на кого-то еще. И почему мир так несправедлив, и у грязнокровки фигура, что за такую и убить не грех? Ей ведь не нужен никто, она хочет, чтобы ее ценили за интеллект и внутренний мир. Вот и была бы страшная, посмотрела бы тогда Панси, как она продолжает настаивать на внутренней красоте и тщете всего материального. Впрочем, что-то ей подсказывало, что Гермионе было бы все равно. Зацепила же она чем-то Крама в тот момент, когда на нее без слез не взглянуть было. Виктор, наверное, охренел, что срубил такой джек-пот; другой вопрос, что Грейнджер вроде как все еще считалась свободной, несмотря на все многозначительные подарки и больше похожие на романы письма из Болгарии. Гермиона пыталась объяснить Панси про какого-то русского поэта и его музу, которая, по мнению Панси, просто приготовила себе запасной вариант, но Грейнджер видела в этом безумно романтичную историю любви, говорила с таким восторгом, что Паркинсон ей даже не возражала.       Первого числа прибыли голландцы. Гарри, который часов в пять утра разошелся с Люциусом, еще не встал, когда те появились, Люциус окопался в кабинете, велев звать его только в случае убийства, Сириус спал и отказался просыпаться, и потому встречать гостей пришлось Драко. Он был наслышан о знаменитых иллюзионистах, построивших «город отраженный», ожидал увидеть кого-то вроде миссис Паркинсон, все же та была одной из самых могущественных колдуний, но увидел невысокую миловидную женщину, довольно полную, в огромных темных очках, усыпанных крупными камнями, уверенно вышагивающую на высоченных каблуках. Сопровождавшие мужчины выше ее на голову были похожи как две капли воды: муж и сын. С радостным визгом сильнейшая колдунья Нидерландов бросилась племяннице на шею. — Какая ты красавица! — наконец отпустила ее тетя и соизволила повернуться к Драко, который тем временем здоровался за руку с ее мужем. — Как приятно познакомиться с вами лично, молодой человек. Ваш отец для меня еще личность неизвестная, но вот ваш дед… если вы в него не только внешне, род Малфой ждет счастье и процветание.       Какая у нее была улыбка, Драко и не помнил, чтобы кто-то улыбался с таким счастьем. — Благодарю, — Драко переглянулся с Панси. О тетушке из Роттердама знал весь Слизерин. Мало того, что она обрушила в пыль гендерный стереотип о том, что иллюзионисты и «фокусники» — это только мужчины, который раньше ставила под вопрос только Минерва Макгонагалл, так она была еще и гуру в вопросах межполового взаимодействия. Панси могла похвастаться таким бельем, что слава о нем выходила далеко за пределы спальни; Панси парой фраз заставляла делать за себя домашнюю работу даже Нотта, хотя тот еще не понимал, как так получалось; Панси выходила без потерь даже из скандалов, к разрешению которых привлекали декана; Панси легко садилась на шпагат и получила самое большое количество приглашений на Святочный бал от иностранцев. Миссис Паркинсон была младшей сестрой отца Панси, рожденной от другой матери, голландки по происхождению. У мистера Паркинсона было четверо единокровных братьев и сестер, и все они проживали в Нидерландах, образовывая настоящий клан, гильдию, состоящую только из родственников, все были мастерами чар и трансфигурации, но лишь одна вышла на высочайший уровень, став одной из создателей зеркального Роттердама. Выйдя замуж, она не стала менять фамилию, более того, настояла, чтобы сын носил двойную. Драко, никогда не видевший ее портрета, представлял себе роковую женщину вроде мадам Забини, но никак не веселую и задорную толстушку с улыбкой во весь рот и ямочками на щеках. Он вообще думал прежде, что знаменитая тетушка — родственница матери Панси, а никак не блеклого и совершенно никакого отца.       Дядя и кузен поцеловали Панси руку и последовали за Драко внутрь дома. Сама тетушка, взяв Панси под руку, рассыпала комплименты всему, что видела, и вдруг, словно спохватившись, начинала нахваливать саму племянницу. Драко вдруг подумал, что так и надо. Может, и раздражает, но рядом с теткой Панси было чувство такого уюта и спокойствия, какое он сам прежде не ощущал даже в собственном доме. Она восторгалась любому действию своего мужа, расписывала успехи сына, на Панси не могла налюбоваться, сам Драко внезапно поймал себя на том, что после ее слов о себе, схожести с Абрахасом и королевской выправке приосанился и нос задрал. Нарцисса так вела себя с ним, когда он был маленьким. Это с одной стороны раздражало, с другой казалось проявлением внимания, того самого, которого ему не хватало, которое, как смог, дал ему Уолден. Драко чувствовал, что кому-то интересно, как он: не чего добился, не что сделал, а как он сам, что у него на душе. При этом он отдавал себе отчет, что ему лишь кажется; у миссис Паркинсон просто такая манера.       Если Панси так будет себя с Поттером вести, он точно так же будет ей в рот смотреть, как этот загипнотизированный, мрачно подумал Драко, глянув на дядю Панси, и щелкнул пальцами, вызывая домовика. «Проводи гостей в их комнаты», — велел он, откланялся и ушел на свой этаж, заглянул к Гарри, не подумав, что у того могут стоять сигнальные чары. — Который час? — Гарри показался из одеяла, протер глаза. — Половина десятого, — ответил Драко, проходя внутрь комнаты и неслышно взяв очки Гарри. Тот зашарил рукой вокруг себя, ища их. — Можешь еще спать, — добавил он.       Почему-то ему не хотелось, чтобы он встретился с голландской тетушкой. — Да ладно уж, встану, — проговорил Гарри, садясь. — Ты мои очки не видишь? Может, упали. Я без них даже палочку не найду. — Держи, — Драко протянул очки, и Гарри с облегчением их надел, проморгался и неловко улыбнулся. Он последнее время убирал волосы в хвост, даже когда спал, забывал снять резинку, а сейчас Драко заметил, что он совсем как Сириус: волнистые волосы доходят с одной стороны до плеча, с другой — едва закрывают шею. Он шагнул к нему и машинальным жестом вплел пальцы ему в волосы, заставил посмотреть на себя. — Тебя надо постричь, — сказал он. — Как так получилось вообще, что у тебя волосы с этой стороны выросли не так, как с той? — Это после выброса, — Гарри даже не стал вырываться, просто уткнулся лицом ему в живот, обнял за ноги. — Что? — не разобрал Драко. — Магический выброс, — пояснил Гарри. — Меня тетка постригла ужасно просто, какие-то проплешины были, особенно с этой стороны, — он показал на место, где пряди волос доходили до плеча. — Теперь тут они всегда быстрее растут.       Драко, не сводя с него глаз, сел на край кровати и более короткие волосы заправил за ухо. — Так будет незаметно, — сказал он и поцеловал его в губы. Надо сказать ему, так, как та женщина говорит, но у него язык не поворачивался даже озвучить то, что он считал правдой. «Ты красивый» или даже простое «ты мне нравишься», что может быть воспринято как шутка, то есть, ничего страшного в этом нет… Он так и не смог. Слова о любви и привязанности оказались для него неподъемными: проще непростительное применить, чем вдруг оказаться рядом с другим человеком не то что обнаженным, а без кожи. Неужели он ему не верит, не доверяет? Драко даже рот открыл, но все равно не смог выдавить ни звука. Гарри, чего-то от него словно ждавший, отвел глаза.       Они еще посидели молча, Гарри, не отдавая себе отчет, потянулся рукой и вцепился в полу рубашки Малфоя, как дети держатся за родителей, оказавшись в незнакомом месте. — Папа отправил приглашение твоей младшей семье, — вдруг сказал Драко. — Не знаю, дошло ли, и приедут ли они, но он точно отправил. Так что не удивляйся, если вдруг услышишь фамилию «Поттер». — А Уизли? — спросил Гарри. Они оба старательно обходили в разговоре тему свадьбы, говорили просто «праздник» или вообще никак не называли грядущее событие. — Да, конечно, — закатил глаза Драко. — Ронни и его родителям. — Я так понял, будут те, кто на совершеннолетии, — сказал Поттер, и Драко чуть с кровати не упал. — Ты что, рехнулся? — весело спросил он. — На совершеннолетии? Первая свадьба сына министра магии, лорда Визенгамота и главы рода Поттер. Я же тебе говорил тысячу раз, когда мы жили у тебя в усадьбе, ты что, не помнишь?       Гарри старательно игнорировал все, что хоть как-то было связано с церемонией, потому написанные Люциусом положения были напрасным трудом. Он помнил совсем другое.       Как Драко по утрам сидел на лестнице его усадьбы и смотрел на нетронутый снег во дворе.       Как они оба ходили по самому краю берега возле потемневшей реки, не замерзшей окончательно и с грохотом переворачивающей льдины, разбивая их о камни.       Как сундуки в сокровищнице наполнились золотом и драгоценностями, а та самая корона, которую Гарри так часто видел на Драко, снова как влитая села на его голову, а над серыми глазами замерцали самоцветы. Как Драко попробовал сыграть что-то на гитаре, и в результате просто сидел и перебирал струны; как он закончил картину с семейным портретом и завесил ее, чтобы не видеть на ней посторонних; брызги синей краски на полу и стенах и свой осипший от волнения голос: «Каждый видит свое. Что ты видишь?» — Я не могу все держать в голове, — сказал Гарри и вдруг вспомнил, что однажды сказал ему сам Малфой. — У меня голова не пустая.       Пустая. Ни одной мысли не остается, когда Малфой снова наклоняется и целует его. Два дня.