Гарри Поттер и Хранитель магии

— Мама, ну видно же! — Гермиона, злясь на саму себя за некстати проявившуюся истеричную несдержанность, выхватила бюстгальтер из рукава и расстроенно уронила руки, стоя перед зеркалом, потом ожесточенно содрала с себя кофту через голову, не расстегивая. — Эта вообще не подходит, вырез огромный! — Надень жилетку на голубую блузку, которую купили позавчера, — с олимпийским спокойствием произнесла миссис Грейнджер, сидя в кресле с бокалом в комнате дочери. Воспринимать готовящуюся к свадьбе лучшего друга Гермиону на трезвую голову оказалось невозможной задачей. — Не буду я надевать эту чертову жилетку, из-за нее кажется, что у меня горб! — У тебя сверху будет жакет, — удивляясь самой себе и своему терпению, напомнила миссис Грейнджер. — Гермиона, тебе в этом костюме только поздороваться, весь следующий день ты в длинном платье, третий — в коктейльном. Никто не виноват, что та блузка на тебе больше не сидит. — Все потому, что я разжирела, — Гермиона села на пол и обхватила голову руками. Кто бы мог подумать, что сшитая к сентябрю блузка, которую Гермиона планировала надеть на Новый год, а когда пришло приглашение на свадьбу Гарри с подробным описанием трех дней празднования, то на церемонию приветствия, просто выстрелит в зеркало пуговицей при резком вдохе. — Ты красотка! — крикнул из соседней комнаты отец.       Гермиона, прибыв домой, рассказала родителям про традицию с платьями — хотела посоветоваться, что делать. Вернуть Виктору? Или демонстративно носить, пусть хоть застрелятся, хоть заавадятся — ей все равно? Родители категорично отвергли предложение отдать подарок назад, а отец напомнил, что Гермиона вроде как собиралась учиться на континенте, где о британском сумасшествии и не слышали; неужели она собирается пропустить все мероприятия в высшем учебном заведении? — Но то платье от Лагерфельда на свадьбу Гарри лучше не надевать, — добавила мама. — А то мало ли, запишут тебя в любовницы…       Виктор написал Гермионе сразу, когда исчез Гарри, сказал, что его семья приглашена на свадьбу в Малфой-мэнор, и предложил, если она не против оказать ему услугу, встретиться заранее, чтобы она его просветила насчет того, что планируется. Поняв, что не ко всем Малфои или кто там у них отправлял приглашения (она представила себе Рабастана, подписывающего открытки, и ей стало смешно) были столь благосклонны, потому подробности писали тем, кто, вероятно, будет играть какую-то значимую роль, чтобы не опозорились и праздник не испортили, Гермиона ответила согласием, и с самого Рождества нет-нет, а поглядывала в сторону висящего в чехле платья, дожидавшегося своего звездного часа во второй день, ну, а утром в день встречи с Виктором, за сутки до начала празднования, примерила наряд, в котором собиралась идти.       Настроение мгновенно упало. Гермиона представляла себе, как появится в черно-белом, как ходит Ли, на пороге Малфой-мэнора — она намеревалась и показать, что будет делать что хочет, и норм не нарушить, явившись в строгом и закрытом, как и полагается в первый день, но в брюках, как внезапно увеличившийся за семестр размер разрушил все грандиозные планы. К заранее купленным жакету и брюкам решительно не подходило ничего. — Пойди в том платье, которое для первого экзамена, — предложила миссис Грейнджер. — А на экзамен купим другое. — Ты не понимаешь всей цели, — подал голос отец из смежной комнаты. — Наша дочь планировала шокировать своим образом самого господина министра магии! Зачем, солнце, у него же есть жена? И он старый? — Я ничего не планировала, его даже не будет в первый день!       Сколько раз за зимние каникулы она порывалась написать Гарри и спросить, как он, ведь она видела, как он переживал последний семестр! Малфоя тоже было не узнать: конечно, он никогда не отличался особым уважением к учебному процессу, но просто так внезапно пропасть на две недели, попутно отказаться от возможности представлять свой факультет — это слишком даже для него. Гарри, и прежде не отличавшийся уравновешенностью, срывался на всех, даже на ней, и не замечал этого, или уходил и прятался. С одной стороны праздник, а с другой Гарри…       Кого она обманывает. На самом деле ее куда острее беспокоит, как там Драко, потому что это его бросили… нет. С собой Гермиона пыталась быть честной. Как там Драко, потому что теперь он практически свободен. Он сам показал, что помолвка для его симпатий и отношений ничего не значит, препятствием не является, более того, он сам выбрал Гарри невесту. Гермиона в глубине души была уверена, что Малфой Гарри симпатизирует, куда без этого, но на самом деле любит куда меньше, чем он его. А еще Драко явно интересовался девушками, причем определенного типажа — ее типажа — и никаких симпатий к другим парням не проявлял, хотя рядом с ним вечно Нотт и Забини, в последний год особенно похорошевший. На их фоне сам Драко казался несколько блеклым и невыразительным. Гермиона замечала, что Гарри, как бы ни страдал по Малфою, мог невольно засмотреться на Теодора, как и она сама, как Рон вопреки голосу разума и инстинкту самосохранения не сводил глаз с Паркинсон. Коря себя за неуместные мысли, Гермиона нарочно заставляла себя думать и переживать за Гарри хотя бы дольше по времени, прогоняя мысли о Драко, но тот, как назло, то и дело вспоминался: или на глаза попадалось что-то, что можно было связать с ним, или выплывало название фильма, который она ему пересказывала, даже деньги напоминали ей о Малфое, и когда родители завели разговор об инфляции, она даже подавилась.       Виктор в обговоренный день быстро нашел ее квартиру и появился на пороге, как положено в магической Болгарии: с корзиной фруктов в дом и множеством комплиментов в адрес жилища, из-за чего польщенно зарделась хозяйка. Мистер Грейнджер поздоровался с ним за руку, мысленно спросив у Господа, что вообще надо его непоседливой дочери, когда существует такой вариант. Гермиона схватила куртку и потащила Виктора на улицу, в лифте пообещала отвести его сейчас в любимую кофейню.       Она как-то сразу поняла, чем закончится свадьба Гарри лично для нее: Виктор скажет ей, что до экзаменов всего полгода, а значит, они могут закончить с перерывом в отношениях. И сразу же решила для себя, что нет. Виктор отличный друг, им вместе интересно, но… быть с ним в перерывах между его тренировками ей не хочется. Смотреть за тем, как он бьет рекорды в деле, которое она считает бессмысленным, она не собирается. Когда она была у него в гостях в Болгарии, его семья приняла ее ласково, больше всего ей понравилось, что стоило Виктору только заикнуться о том, чтобы ее поселили в комнате поближе к его собственной, как отец семейства без лишних слов поднял его и отвел в сторону, а потом пристыженный чемпион признался Гермионе по секрету, что отец напомнил ему не только про законы, но и про то, что такое поведение девушка может расценить как давление. Безусловно, все все понимали, но Гермиона чувствовала себя комфортно, хотя прежде думала, что в восточной и южной Европе женщина за человека не считается: славяне и в магловском, и в магическом мире славились патриархальным укладом. Гермиона никогда не жалела об отношениях с Крамом, и будь шанс прожить все снова, повторила бы, но она выросла. Как выросла из детских нарядов, так выросла из суждений и отношений, и теперь они были ей просто малы. Она мысленно сравнила Виктора с книгой, которая была невероятно любимой раньше, но теперь, перечитав, понимаешь, что в ней на передний план выходят нестыковки сюжета и провалы экспозиции, трогательное волшебство исчезает, и чтобы сохранить любовь, надо удержаться и не перечитывать снова. Виктор занимал почетное место в ее личной истории, но не был тем, с кем ей хотелось бы идти вместе дальше.       Ей стало его жаль. Прежде с трудом подбиравший верные слова, Крам здорово продвинулся в изучении английского, и Гермиона понимала, ради кого именно он прилагал такие усилия — языки давались ему трудно — и находил время в бесконечном водовороте тренировок и матчей. Он сказал ей о семье, передал от них привет, стесняясь, спросил, пойдет ли она на выпускной в платье, которое сделала его сестра. Гермиона мгновенно выкрутилась, сказав о том, что мама тоже подарила ей платье: она знала о его безграничном уважении к родителям, потому он даже не расстроился, и пообещала носить платье в университете. В кофейне они сели за отдаленный столик, Гермиона порадовалась, что не стала надевать юбку, потому что пока она была в Хогвартсе, в заведении сменили обстановку, заменив простые стулья на низкие кресла: хороша бы она сейчас была в юбке. — Покажи мне свое приглашение, — попросила Гермиона. — Что у тебя написано?       Крам с готовностью протянул ей то же самое письмо, что было отправлено ей самой, только имя другое, но к ее версии был приложен второй лист, где расписывались мероприятия всех трех дней, и даны намеки, как стоит одеться: первый день шел с пометкой, которая обозначала неофициальность церемонии, о чем подробно рассказывала та самая книга по этикету, купленная Гермионой перед третьим курсом. Второй день — сама свадьба, третий — продолжение праздника с присутствием представителей. — Интересно, кто будет представителем Паркинсон, — вполголоса сказала Гермиона, поднимая глаза на Виктора. — Если она считается дочерью лорда Малфоя с момента помолвки. — Что? — переспросил Крам. — Ничего, — ответила та, пытаясь прогнать из головы дурацкую картину, где на месте жениха и невесты во главе стола будут сидеть Сириус и Люциус. Потому что она не вынесет, рассмеется, и этого министр магии точно не простит.       На континенте существовали совершенно другие традиции. Свадьбы праздновали редко, но если решались на такой шаг, то подходили к вопросу с размахом: гости неделю жили в доме молодоженов, нередко свадьбы объединяли, чтобы сыграть на три-четыре пары в одно время и не потратить трехлетний бюджет семьи на одно событие. — У Гарри будет средневековая свадьба, — сказала Гермиона. — Первый день даже не считается праздником, просто прибытие гостей. — Церемония прибытия, — понимающе кивнул Виктор и зло усмехнулся. — Не удивлен. — Это еще что значит, — нахмурилась Гермиона. — Ну, у Люциуса Малфоя же родился сын, — сказал Крам, губы его презрительно скривились. — И он вроде как дал ему фамилию Блэк. Но на гобелене Ксаверия Сафаревича появился Гриндевальд, то есть Малфой продолжил род Гриндевальдов. Ты и дальше будешь говорить, что мне надо разграничить в голове политику и историю? — Это просто ребенок с такой фамилией, — Гермиона покраснела. Она усиленно доказывала Виктору, что Люциус, несмотря на свое происхождение, просто политик. Да, консерватор, ну и что, он ведь не псих, как его дед. Дети за отцов не в ответе. — Нет. Это решение Люциуса Малфоя высказать свое глубокое почтение Гриндевальду и его идеям. — Он его родственник! — Гермиона сама не верила собственным словам. — Я понимаю, для всех он Темный лорд и так далее, но для него-то просто дедушка. Может, это способ получить недвижимость. — Нурменгард, например, — кивнул Крам. — Самый неприступный замок, который не может быть взят, если внутри есть хоть кто-то, владеющий магией. Вся магия Нурменгарда в том, что там должен быть кто-то живой. И вот наследник Гриндевальда получает после его смерти Нурменгард, только наследник не в цепях, с волшебной палочкой и полностью свободен. Ведь он ничего не совершил, верно? Вот скажи мне, если бы вдруг вскрылось, что твой прадед — Гитлер, ты бы обрадовалась, если бы твои родители взяли его фамилию? — Это вообще не то!       Гермиону вдруг пронзила мысль, которую она не смогла отогнать. Гарри, говоря снова о венской поездке, все же признался в родстве Малфоев с Геллертом, упомянул им с Роном кровников Гриндевальда, тех, кто не отказался от идеи мести. Назвал фамилию Сафаревич, рассказал про Шиманских, что они уже нападали на мэнор, и только стихийная магия Люциуса и самопожертвование единорога Абрахаса спасли семью Малфой от истребления. Крам сказал, что Гриндевальд появился на гобелене Сафаревича, он знает, значит, они с Сафаревичем, как и Гриндевальд с Сафаревичем, родственники, но не это так встревожило Гермиону Грейнджер. Гарри сказал, что Люциус боится за семью: Лестрейндж и его жена оберегают Абеларда, Уолден или Сириус сопровождают Нарциссу, Драко без звука отчитывается отцу о своем местоположении (кроме их совместных побегов в грот или Годрикову лощину). По сути только самому Гарри никто не угрожает, но с другой стороны, месть всегда слепа и безрассудна. Гарри говорил, что кровники Геллерта будут использовать любой шанс на месть. — Твоя семья — кровники Гриндевальда, ведь так? — тихо сказала Гермиона, не шевелясь. Вызвать Патронус мгновенно и отправить в мэнор Гарри не получится, обездвижить — он ловец, он быстрее и уклонится от заклинания. А если Авада? Гермиона, о чем ты думаешь?!       Он хочет их убить. Убить его, Драко.       Виктор несколько секунд смотрел ей в глаза, потом пожал плечами. — Были, — нехотя сказал он. — Мой дядя, старший брат моего отца, от лица всей семьи примирился с Абрахасом Малфоем, отцом вашего министра. — Вы не враги Гриндевальдов больше? — внутренне дрожа, уточнила Гермиона. И нормально выдохнула, только когда он ответил. — Нет. Мы враги Геллерта, — Крам вздохнул. — Даже этот Абелард… с точки зрения клятв и взаимоотношений и долгов мы вообще никак не связаны. Конечно, существует вариант: если Геллерт выйдет каким-то образом из Нурменгарда, то весь мир, не сомневаясь, возьмет Малфоев в заложники, чтобы вернуть его обратно. Так что в чем-то даже хорошо, что Люциус так к нему… привязан… — он брезгливо поморщился. — Будь Геллерту все равно, система хрупкого равновесия давно бы скатилась в новую войну. — Потому Малфоев не трогали никогда, — ошарашенно проговорила Гермиона, вспоминая все, что знала о них. — Люциуса Малфоя отпустили из Азкабана только потому, что Геллерта бы не удержали? Или как? — Там очень непонятный есть момент… — протянул Виктор. — И одновременно причина, почему никто не любит вашего директора. Малфоев не трогают, потому что если с ними что-то случится, при побеге Геллерта они не будут выступать в качестве противовеса. — Можно же пригрозить его убить, в Азкабане-то хоть жив, — сказала Гермиона. Крам посмотрел на нее в ступоре: — За что? — Чтобы Геллерт вернулся в тюрьму, — сказала Гермиона. — Если уж вырвется. — А если он не поверит? — полюбопытствовал Крам. — Убить? — Невиновного?! Убить невиновного и добиться того, чтобы все маги ополчились на того, кто поднял руку и пролил невинную кровь? Мио, — он слышал, что так говорит Гарри, и тоже называл Гермиону так. — Ты не совсем понимаешь. Все законы основаны на одном правиле: зло должно быть наказано. То, что Геллерт выйдет из заточения — зло, но убийство невиновных даже сравниться с этим не может. Это все равно что вешать за переход дороги в неположенном месте! — Нет, законы предотвращают… — Я говорю о магических законах. — Ладно. Но у меня чувство, что вы живете по каким-то пещерным законам. — Мы живем, — напомнил Крам. — Ты тоже волшебница. Зло — это тот, кто переступает черту. Если для того, чтобы сдержать Геллерта, придется пролить кровь невиновных снова, мир потонет в этой крови. — Снова, — повторила Гермиона. — Ты сказал «снова». Геллерта ведь нечестным путем победили в прошлый раз? «Злым» путем? — Русские убили его вассалов, — сказал Крам. — Всех вассалов. И только это сломило его хребет. И должна была быть месть, но… это был кто-то из его соратников, кто сдал русским вассалов. В ту войну пали все законы, и после нее колдуны договорились, что такого больше не повторится. Так вот, когда Люциус Малфой оказался в Азкабане, все ждали… ну не того, что Геллерт вырвется, а того, что попытается. Но он сидел тихо. Потом появился Дамблдор, который и предложил Абрахасу сделку: обмен Люциуса на вассалов. И я руку даю на отсечение, что это сделал Геллерт. — Что сделал? — обреченно спросила Гермиона. — Избавил свою семью от угрозы, что с ними поступят так же, — пояснил Виктор. — А на чьей стороне ваш директор, раз делает все, что взбредет Геллерту в голову?       Они замолчали, потом Гермиона вскинула взгляд. — Ты ведь не причинишь зла? — едва слышно спросила она, и не надеясь, что он поймет правильно.       Понял. — Мне дорог мир, — проговорил Виктор. — И Малфои — часть этого мира. Кровь моей семьи жжет меня, когда я иду по земле, но мир дороже. В память о тех, кто погиб, глава моей семьи отказался от кровной мести и протянул руку дружбы Абрахасу Малфою — брату жены убийцы своего отца. Ты не угадала, — он невесело усмехнулся. — Если от кого и ждать угрозы, то не от меня. Что ж, мне сразу показалось, что Гарольд умнее, чем притворяется. Это он просил тебя держать меня рядом, чтобы я чего не натворил?       Гермиона кинулась уверять, что нет, ни в коем случае, Гарри вообще ни при чем, и это было правдой, возможно, потому Виктор поверил и даже извинился за свои подозрения. Но на душе у Гермионы все равно было неспокойно: она так испугалась за Драко, что скажи ей Виктор про то, что он хранит идею кровной мести, она бы убила его, не раздумывая, и пошла в Азкабан с гордо поднятой головой. Теперь это понимание грызло ее изнутри. Неужели она настолько ужасный человек, что за чувства такие провоцирует в ней Малфой?       Гарри говорил так же, как Виктор сейчас: они согласились забыть обиды, даже смерти, только бы не допустить войны в будущем. Это… это и есть то самое бремя лордов из древних семей? Забывать личные обиды ради всеобщего блага и мстить за чужую честь в ущерб собственному счастью и мучительно всю жизнь искать баланс между Сциллой и Харибдой, строить между ними узкий мостик для других, которые пройдут по нему, а ты этого даже не увидишь. — Можно мне список всех гостей посмотреть? — спросил Гарри, когда прошли первые приглашенные, которых Гарри видел впервые и вообще не ожидал встретить когда-либо в своей жизни. Он и Рабастан находились в вытянутом зале, похожем больше на широкую галерею, вход в который располагался метрах в тридцати от них, и как только открылась дверь, Лестрейндж мгновенно шепнул Гарри на ухо имена гостей: Альберт Фредерик фон Изенбург-Гехинген и Мария-Луиза Эйтель. — Рад видеть вас в столь значимый день для меня и моего рода рядом со мной и моей семьей, — сказал Гарри, гадая, кто это вообще. — Разделенная с вами радость лишь возрастает.       Гехинген, Гехинген… точно что-то знакомое… и тут он вспомнил: Гехингены — прусская королевская династия, а перед ним старший принц Альберт собственной персоной с невестой. Родство Малфоев с Гриндевальдами обеспечивало им место в длинной очереди на прусский престол.       Принцесса была некрасивой, но это не бросалось в глаза: ее приятное открытое лицо освещалось улыбкой, и длинный безгубый рот и круглые глаза терялись за ненапускной доброжелательностью. Гарри поклонился ей, дальше пруссы ушли в правые двери, которые распахнул перед ними прибывший из замка слуга. Гарри пропустил момент, когда прибыли Фрэнк и другие из французского замка, и воспринял их присутствие как должное. — Зачем тебе список, — проговорил Рабастан, немедленно укладываясь снова. — Я все портреты видел, всех помню. — Тогда говори мне не только имена, а еще кто это вообще, — сказал Гарри. — Это ведь принц Пруссии! Наследник престола! — Пруссия — не самая богатая страна, Австрия лучше, — невозмутимо отозвался Лестрейндж. — Но он принц! — Здесь он твой гость, — напомнил Рабастан. — Ты тоже, знаешь ли, не от сохи, несмотря на фамилию. — Кто бы говорил, — сказал Поттер. — Твоя вообще переводится как «чужак». — Так и есть, — Рабастан открыл один глаз, глянул на Гарри. — Мы — потомки береговых жителей, которые были рыбаками и… пиратами, конечно же. Один из основателей моего рода — Гектор Судия. Слышал о нем?       Гарри мотнул головой: — Драко что-то рассказывал, — коротко сказал он. Мигом бросило в жар, слова прозвучали неразборчиво, словно после свадебного обряда сама магия связала его язык и запретила произносить имя его. — Драко вряд ли читал внимательно, — поморщился Лестрейндж. — Да и теория, которой я придерживаюсь, расходится с… религией Малфоев. — Расскажи, — попросил Гарри, осторожно присаживаясь на приготовленное для него кресло. — Ты ведь знаешь версии происхождения Малфоев, — Лестрейндж перевернулся на живот. — Религиозную и более… практическую. — Первую знаю, — нахмурился Гарри. — Владыка мертвых… — Да, про сидов понятно, — перебил Рабастан. — Единственные во всем мире потомки нелюдей. Есть и вторая, более приземленная: Малфои — потомки некроманта и девушки, которую он вернул к жизни. Почему некромантов так мало и прочее: вызывая кого-то с того света, некромант живет за двоих — чувствует, творит магию, если вызывает волшебника… Это тяжело. Это для многих становилось непосильной ношей. Некроманты рода Лестрейндж уходили вслед за своими любимыми, потому что проще самому умереть и воссоединиться там, за чертой, чем удерживать человека на этом свете. Потому на каждом из нас клеймо, — он расстегнул воротник и показал Гарри татуировку со странным символом, похожим на немецкую букву U с умляутом, но перевернутую. — Это символ, который не даст призвать никого из рода Лестрейндж без его на то желания. И удержать его в этом мире не позволит. — Татуировка свежая, — заметил Гарри с нехорошим предчувствием. — Рядом со мной некромант, — просто сказал Рабастан. — Ты, Гарольд. Не то чтобы я тебе не доверял, но я понимаю, что если я умру, а Драко скажет тебе меня призвать, ты это сделаешь. Мне хватает… одного господина.       Гарри не услышал ненависти или угрозы в его голосе, только горькое сожаление. Впервые он подумал о том, что по слову Люциуса Рабастана предал собственный брат, который, если судить по рассказам самого Лестрейнджа, Люциуса и даже Сириуса, прежде ради него был готов на все. Если бы Руди не дал позволения на вассалитет, Люциус все равно вытащил бы Рабастана, просто, как Сириуса, лишил бы дееспособности или ограничил, и только. Но Малфой буквально велел отдать ему единственного наследника одной из древнейших семей, и глава рода легко пошел на это. Вряд ли Рудольфус не осознавал, но понимал, что если не сделает того, что от него требуется, Люциус просто отвернется и оттолкнет. И больше не вернется. Так в тот момент показалось Гарри, хотя не отпускало чувство, что он что-то упускает. Рудольфус там, в воспоминаниях Люциуса, говорил слишком короткими фразами, смотрел слишком уж остановившимся взглядом, как будто повторял поведение настоящего сумасшедшего — Волдеморта, кого же еще. Ощущение неправильности, такое же, как и рядом с младшим братом главы рода Лестрейндж последнее время, не отпускало Гарри, и в нем формировалось подозрение: а были ли безумны братья? Ладно, у Рабастана приступы при перенапряжении, но он ведь легко выходит в магловский мир со своей женой, провел совершеннолетие Драко. Если у него и были значимые проблемы, то они были в первые два года после Азкабана. Если так, если принять как данность тот факт, что Рудольфус был адекватен, то зачем он согласился на вассалитет Рабастана? Гарри почувствовал себя глупо, словно ответ лежал прямо перед ним, на поверхности, а он все равно не мог понять. — Лестрейнджи властвуют собой при жизни и после смерти, — продолжил Рабастан. — Мои предки сами выбирают, являться им или нет. Но Лестрейнджи не всегда были некромантами: волчья голова со змеиным языком — мы были зельеварами и использовали способность говорить со змеями, чтобы просить их яд для зелий. Но еще раньше мы были рыбаками и пиратами. Гектор Судия, по сути, был первым, кто доплыл до Америки из европейцев, может, до островов, неважно. Он привез оттуда девушку, которая, как и он, могла говорить со змеями. Это реалистичный вариант истории, но есть также и религиозный: Гектор Судия говорил с морским дьяволом. Дьяволу не нравилось, что человек столь удачлив в его стихии, и Гектор сказал: «Дай мне в жены свою дочь, у нас родятся дети, и моя счастливая звезда будет их оберегать». Дьявол согласился, но у Гектора родилась только дочь: глаза у нее были черные, в них отражалась только одна звезда, она не могла видеть свет и боялась его, но, как и говорил Гектор, она была счастливой. Однажды она встретила человека и полюбила его — он просил ее ждать его, но она не сдержала слова. Весть о том, что она скончалась, родив дитя, настигла его в пути, и он возжелал… — Он был вторым братом, — перебил Гарри, догадавшись. — Вот почему надо изучать живопись, — усмехнулся Рабастан. — Лестрейнджи чужаки из-за колдуньи с красной кожей и черными глазами. Малфои вероломны, потому что девушка, которую Малефлуа вытащил из реки, давала обет безбрачия, а сам он клялся на крови, что возвращать мертвых к жизни не станет. Чтоб ты знал, Гарольд, у некромантов дети от мертвых рождаются только в сказках, ни у кого нет такой силы, но, говорят, Малефлуа сам себя воскресил, и земля родила его в муках, как рождает мать, так что то, что его могущество пытались ограничить, логично. Возможно, он был единственным, чьи дети родились с мертвой кровью. Малфои верят, что они одни — нелюди, — Рабастан усмехнулся. — Лестрейнджи, Гонты, Блэки в меньшей степени, Селвины… Поттеры, кстати… мы верили, что за каждым магом стоит нелюдь у истоков семьи. У Малфоев сиды, у Лестрейнджей и Гонтов, потомков второго брата, демоны. — Нельзя все объяснять нелюдской природой, — Гарри скрестил руки на груди. — Вы верите в это, и ваша вера вас и меняет! Нелюдская природа не формирует вас как личность. Если так посудить, с религиозной точки зрения у меня тоже кто-то был, но я не знаю, и потому это не проявляется. — Мне кажется, ты вообще не понимаешь концепции религии, — сказал Лестрейндж. — Нет разницы, истинно ли то, во что ты веришь. Если твоя жизнь изменилась из-за чего-то, как ты можешь сказать, что этого чего-то не существует, что оно нереально? — Вот вообще не понимаю о чем ты, — Гарри даже головой потряс. Но стало получше: Рабастан так его загрузил, что даже тоска по Малфою поблекла. — Я о мировосприятии, — с незнакомой терпеливостью сказал Рабастан. — Смотри, мы ведь точно знаем, что за гранью что-то есть, потому что мы видели тех, кто ушел. Но не знаем, что именно, потому что спросить… — Нет.       Гарри вскочил. А вот теперь он понял, к чему на самом деле вел Рабастан. — Я тебе уже говорил, не буду я!       Лестрейндж тоже сел. — Да я подстрахую, — проговорил он. — Ты ведь видел, я после того, как Врата открыл, за два часа восстановился, хотя вообще-то от них на неделю свалиться можно, а если сердце слабое или магии маловато, то и вслед за упокоенным уйти. У тебя ритуальный зал в распоряжении, если Люциусу не говорить, он и не запретит! — Он все равно все забрал, — подумав, сказал Гарри. — В библиотеке половины книг нет. — Ну… если совсем честно, то некоторые книги забрал не Люциус, — хмыкнул Рабастан. — В свое оправдание могу сказать, что они все равно были не в библиотеке. Хотя и там было кое-что интересное, не Экризидис в оригинале, конечно, но интересное. — Значит так, — Гарри упер кулаки в бедра. — Ты вернешь все, что украл. — Я не украл, а взял на время ремонта, чтобы не испортить старинные книги, — невозмутимо отозвался Лестрейндж. — И зачем тебе, если ты все равно не читаешь? А мне просто интересно.       Ответить Гарри не успел: прибыли Эйвери. Эймерей, на сей раз без иллюзии, казался серым, Гарри едва удержался и не спросил его о самочувствии; когда лорд Эйвери прошел в другой зал, Эйм задержался и до следующего гостя проболтал с ним и Рабастаном. Кроме Лестрейнджа почему-то никто вообще не говорил о свадьбе, это слово не звучало. Гарри поздравляли, но не говорили, с чем именно. Эймерей выслушал слова Гарри об инициативе Дамблдора по поводу международных школьных матчей, удивился вместе с ним, но сказал, что может связаться с департаментом международных связей, возможно, из них получится даже деньги какие-то выбить. Конечно, он не обещает, но все же. — Джин тогда сыграет, — невзначай проронил Гарри. — Мне-то уже все, я совершеннолетний, а она успеет, если первый матч состоится в этом году.       Гарри знал от Панси и Гермионы о том, что Джинни нашла себе жертву. Эйм ему самому нравился, и он был бы не против, чтобы они были вместе: да и Рон как удачно попал в ученики к лорду Эйвери. Когда Джинни уверенно сказала ему, что никогда не будет встречаться с Ноттом, хотя «он нормальный», потому что ему это было бы неприятно, несмотря на то что они вроде как мирно расстались, Гарри почувствовал такое умиление и благодарность, что слезы на глаза навернулись. Не факт, что она сама Теодору бы понравилась, но Джинни заранее отсекла не обрученного и даже не сговоренного ни с кем внука султана только потому, что ему было бы неприятно, хотя на дне рождения Драко тот явно проявлял к ней симпатию, и она могла бы не с Эймереем сидеть полночи, а с Теодором.       И все равно он ей не сказал правду. Гермиона, не зная, причинила ему боль, Джинни потенциально имела шанс повторить ее ошибку, но он все равно молчал. Поступок и поведение Джинни ему нравились, но он почему-то не мог доверять ей так, как Гермионе и Рону. И то Гермионе больше, потому что Рон относился к Драко негативно, и это прямо чувствовалось кожей, а Гермиона больше сочувствовала, и ее отношение к Драко понятно не было. Гарри говорил себе, что Драко кинул ее совершенно по-свински, потому она должна быть на него обижена, и не переживал о ее симпатиях. Уж кто-кто, а Гермиона, в отличие от него самого, не из тех, кто простит недостаток внимания или попытку манипулировать.       Гости, приходившие теперь практически каждые пять-десять минут, в большинстве своем были Гарри не знакомы. В какой-то момент он сбился со счета, лица снова слились в одно. Малефлуа, на сей раз никакой боевой группы, из знакомых только Ойген — сколько их вообще? Гарри и не знал даже; младшая семья практически в полном составе, какие-то русские, Крамы — отец Виктора с женой и старшим братом, сам Виктор пришел куда позже и вместе с Гермионой, что для Гарри стало сюрпризом, но ее выражение лица явно сулило Краму неудачу на личном фронте; явился Каркаров со сводной сестрой. — Почему так мало женатых колдунов? — спросил Гарри, когда они с Рабастаном наконец остались вдвоем. — Потому что у них своя голова на плечах есть, — отозвался Лестрейндж. — И им чужая, чтобы думала за них, не нужна. — Спасибо тебе просто от всей души, — зло сказал Гарри. — Ты сам женат! — Так у меня обстоятельства, — развел руками Рабастан. — Как и у тебя. Покажи мне хоть одного колдуна из полной семьи, который рано женился. Люциус рос без матери, Руди и я тоже, Джеймс осиротел незадолго до совершеннолетия, Фрэнк Лонгботтом… ну, ему нужна была жена, это точно, а с Алисой у него и шансов не было уйти живым из-под венца. Мой отец воспитывался призраками, Бальтазар Малфой женился в сорок с лишним, но вообще Малфои все довольно рано женятся, до тридцати. Кто еще… ну кто еще рано женился? — Молли Уизли. — Она женщина. Но если ты про ее мужа, то он либерал, это не считается. — Он чистокровный. — Но либерал ведь! Так что ему немного мозгов, пусть и женских, не помешало бы. Хотя бы женских. — Ты не уважаешь женщин, — сказал Гарри. — Это вообще ни в какие ворота не лезет, особенно если учесть, что у меня полно подруг. Ты и про Нарциссу думаешь, что она глупая? Так скажи это отцу, и я посмотрю, понадобится ли тебе вообще погребальный костер после этого. — Это ты их себе равными не считаешь, — фыркнул Рабастан. — Ты со своим покровительственным отношением просто показываешь, что они, женщины, это что-то далекое и непонятное, о чем надо заботиться и дышать в их сторону бояться, потому что как же! Это ведь женщины! — передразнил он. — Ты постоянно говоришь, что они… — Лестрейндж не дал ему договорить. — Я уважаю тех, кто этого достоин, вне зависимости от пола. Я никогда ничего не скажу про Нарциссу, потому что она, если ей что-то нужно, добьется этого. Когда она разозлилась, она меня гоняла по дуэльному залу, как… да никто никогда меня так не гонял. А ведь это область, в которой она не блистает. Белла. Она женщина? Женщина. Ее умственные, физические и магические способности превосходят всех, кроме, пожалуй, Руди. И то не знаю, кто был бы в их поединке победителем, если бы они не берегли друг друга. Твоя Панси. Ты говоришь, что у меня предубеждение, но она, в отличие от тебя, обладает чувством юмора, с ней интересно беседовать и даже выпить можно. — Ну, ты уважаешь трех женщин. Поздравляю! — Я и мужчин не особо уважаю, — пожал плечами Рабастан. — Когда ж ты поймешь-то, что в большинстве своем люди идиоты и уважения не заслуживают? — Это я уже понял, — вздохнул Гарри. — Но если так рассуждать, как ты, мы всегда будем воевать. — И именно для этого была изобретена вежливость, — сказал Рабастан. — Или справка от Монтегю. Могу говорить, что думаю, не опасаясь последствий; рекомендую — два визита в год в Мунго стоят того, чтобы иметь роскошь не лицемерить.       Рональд Биллиус Уизли признавал за собой некоторые пороки. С какими-то боролся, на какие-то давно махнул рукой. Первым пороком Рона была лень.       Лорд Эйвери позволил ему пробыть дома всего сутки на каникулах, потом велел явиться в поместье Розье, где проживал с сыном, и сообщил опешившему Рону, что он не зверь, потому еще полчаса, чтобы поздравить родителей с Рождеством и Новым годом он даст, но все остальное время он проведет в дуэльном зале маленького поместья, потому что опять же лорд Эйвери не зверь и в такой холод выгонять его пока не станет. — Меня Гарри на свадьбу пригласил, — едва вымолвил Рон. — Именно, — отозвался Эйвери. — И именно поэтому мы с моим сыном идем на жертву и все время до свадьбы сервируем стол по-праздничному, — Эймерей, сидевший в кресле и присутствовавший при этом разговоре, застонал и закрыл лицо раскрытой книгой. — Одна ошибка — один лишний круг бегом по залу вечером. — Благодарю, я поужинаю у себя, — кисло сказал Эйм, с сочувствием глянув на Рона.       Зря Рон думал, что старый лорд будет учить его банальному этикету: Маттиас Эйвери был личностью более масштабной, потому решил подойти к воспитанию комплексно. Рон сначала должен был стол полностью сервировать, потом под пристальным взглядом лорда прислуживать изнывающему от абсурда происходящего Эймерею, потом только по всем правилам принимать пищу самому. На вопрос, зачем ему это все вообще, лорд Эйвери сказал, что манеры должны быть в крови, а раз их нет, то надо выезжать на полном и доскональном понимании процесса. Если Рон будет знать, кто какое действие рядом с ним делает, он не попадет впросак. — А сейчас тебе скажут, что этот навык обязательно пригодится в обучении воинскому искусству, — едва слышно проговорил Эйм. Он не смеялся и испытывал не меньшее смущение, чем сам Рон, и это несколько мирило Уизли с действительностью. — Тот же принцип в когорте, — сказал лорд Эйвери. — Зная, что должен делать каждый, ты не ошибешься сам.       Рон перехватил взгляд Эйма, который всем своим видом показывал «Ну я же говорил». Несмотря на подсказки и иногда прямую помощь Эймерея, Рон регулярно сначала бежал, а потом полз много десятков кругов по дуэльному залу, из-за чего в постель просто падал.       Вторым пороком Рона Уизли была зависть. Когда он увидел Малфой-мэнор впервые, то не сразу понял, что он состоит из трех домов, уставившись поначалу только на главный. В вечерних сумерках сверкал и переливался огоньками в окнах и под крышей белый-белый дворец, белее даже снега кругом. С неба падали снежинки, укрывали словно мехом статуи вдоль широких расчищенных дорожек, а дом притягивал взгляд и казался теплым из-за желтого света в окнах. У широкой лестницы стояли слуги из замка, как выразился Гарри на своем совершеннолетии, явно под согревающими чарами.       Рон частенько думал, в каком доме может жить Гарри у Малфоев, но и представить не мог такое. Он ожидал роскошь, но не уют; богатство, но не сказку. Малфой-мэнор, украшенный к празднику, даже выглядел весело, что хотелось, как ребенку, прокатиться по гладким каменным полам, пробежаться по галереям, заглядывая в портреты и лавируя между молчаливых спешащих слуг. Здесь жил Гарри. Отсюда приходил в Нору, чтобы погостить, и сюда возвращался — Рону стало тошно от этой мысли. — Давно я тут не была… — за спиной Рона протянула Молли, машинально взяв мужа под руку. На свадьбу Люциуса ее, конечно же, не приглашали, но на его дне рождения, когда ему исполнилось двенадцать, она побывала и помнила мэнор, весь украшенный какими-то синими цветами и лентами — Люциус одно время болел синим цветом, отказывался надевать что-то другое, нашел в сокровищнице перстень с синим камнем и устроил Абрахасу скандал, что будет носить его вместо кольца наследника. Абрахас позволил взять перстень, но настоял на том, чтобы Люциус носил оба сразу, а на праздник распорядился сменить даже ковры в угоду новой мании своего наследника. «Меня укачало, — кисло сообщил Рольф Лестрейндж. — Слишком много синего». «На абордаж, — хмыкнул Мэтт Эйвери. — Господи, в глазах уже рябит». «Ты не боишься потерять ребенка на фоне этого… всего? — поинтересовался Реддл. — С другой стороны, хорошо еще, что это не желтый, вот тогда бы мы все с ума сошли». «Блондинам идет синий», — сказал Абрахас, с досадой понимая, что привыкшие к белому глаза вообще отказываются различать Люциуса. «Ищи рыжего, — к лордам, наблюдавшим за детьми, подошел Прюэтт — они еще не разошлись окончательно. — Где Руди, там и твой. Рольф, не хочешь отдать сына в преподаватели? Благородная профессия…» — и хитро глянул на Реддла, которого все, кроме трех лордов и их детей, звали лордом Волдемортом; никто не связывал старосту Слизерина с образом мрачного и влиятельного колдуна, прибывшего с континента. Прюэтт знал, но придерживался джентльменского соглашения: он молчит, Волдеморт его не задевает. «Я был молод, и мне нужны были деньги», — фыркнул Темный лорд под общий хохот. — Зачем вообще нужен такой большой дом? — тихо спросил Артур. — Никогда не понимал. Ужасно неуютно.       Рон перевел на него скептический взгляд, но Молли с пониманием кивнула: она тоже не привыкла к таким громадным помещениям. Разве это дом? Разве здесь возможно знать и любить каждый уголок? Рудольфус и Люциус в детстве носились по мэнору ураганом, за все годы проживания в доме Люциус еще не во всех комнатах побывал. Как Молли не понимала огромных кораблей, на которых непонятно, на суше ты или на море, так не видела смысла в громадных поместьях. Понятное дело — леса, земля, охотничьи угодья, как у Лестрейнджей, но не дом же, в котором свободно могут разместиться человек пятьсот, а живет всего четверо! — Пятеро, — поправил Рон. — Паркинсон последнее время тоже тут живет. — Гарри разве тут будет жить после свадьбы? — повернулась к нему мать. Рон покачал головой: — У него усадьба, — сказал он. — Маленькая, и земли почти нет. И река рядом. И лес, но он ему не принадлежит. — Река рядом, — задумчиво повторила Молли. Ей вспомнился снова приземистый каменный дом с огромным окном, выходящим на реку. Она сидела на широком деревянном подоконнике, теплом от солнца, и смотрела на блики, играющие на воде. Над головой шумели вековые деревья, поскрипывая ветками, словно потирали под лучами сморщенные старческие руки, и покачивалась цепь, на которой висел щит с грифоном — прославленным символом колдунов древнего рода, свидетелей того, как уходили в морскую даль бессмертные, вытесненные людьми с полюбившихся им берегов. Из рода Прюэтт происходили герои, осмеливающиеся бросать вызов сидам перед тем, как те окончательно ушли, оставив землю людям. По легенде, которую рассказывал Молли, Сандре отец, не только трем братьям из сказки на пути повстречалась Смерть: однажды к одинокому низкому дому у реки подошел усталый путник и спросил путь к переправе. — Размыло дорогу, — сказал кузнец, услышавший, как его окликнули со двора, и вышедший из-под навеса. С удивлением он понял, что странник совсем юн; может, монах — истрепанный плащ наводит на такие мысли. — До брода еще много миль, да и река разлилась. Войди в мой дом, отдохни, пока пройдет непогода.       Путник удивленно посмотрел на него, блеснули из-под серого капюшона глаза, но лицо озарилось улыбкой, и он последовал за хозяином дома. «У нас гость», — сказал кузнец жене, открыв дверь, она обернулась, поприветствовала его ласково, усадила за стол и бросилась к двери в погреб, чтобы достать лучшее угощение: незваный гость не был доброй приметой в этих краях, но кузнец не зря жил особняком и презирал обычаи, призывающие отказывать в помощи и гостеприимстве. Его жена, ведьма, которую он буквально отбил, только с ним оттаяла и тоже согласилась помогать, переборов свою ненависть и страх по отношению к людям. Впрочем, мало кто принимал благо из рук ведьмы и ее мужа. — Сними плащ, я просушу его у огня и починю, — предложил кузнец. Гость неторопливо допил из собственной чаши, которую достал из кармана, горьковатое вино, что хозяйка поставила на стол — урожай в этом году был совсем беден — и снял с головы капюшон.       Словно светлее стало в доме. Перекрученные и спрятанные под воротник волосы развернулись и стекли по груди странника белым золотом, тускло блеснула тонкая кольчуга. Юное лицо с глазами тысячелетнего старика глянуло на кузнеца, но тот не дрогнул, протянул руку за плащом и вдел в иглу толстую нитку. — Я имел дело с людьми, — проговорил сид, радостно наблюдая за ним. — Они звали меня другом и врагом. Но гостем я еще не был. — Я рад назвать тебя так, — ответил кузнец, делая первый стежок. Только сейчас он заметил прорехи на спине — этот плащ снят с убитого подлым ударом сзади. — Куда ты держишь путь? — Я возвращаюсь, — сказал сид. — На остров, где звенят серебряные ветви, а белые лепестки устилают путь. В пещеру, пронизанную золотыми лучами, по ночам из которой мы смотрим на звезды и гадаем по опрокинутым созвездиям. Три жизни людские я ходил по земле; три дара отдал людям, три слова принял от них. Я устал и хочу вернуться к своей жене. Славно в твоем доме, — он огляделся. — Меня не звали под свой кров люди, а когда я приходил, были только стены.       Волны срывали крыши с домов, затапливали деревни, и чудом уцелевшие жители стояли, дрожа, на прибрежных скалах и смотрели издали, как между остовов ходят нелюди, смеются и с любопытством рассматривают то, что осталось, весело прыгают через трупы, выкапывают из густого песка чудом уцелевшие расписные глиняные плошки и показывают их друг другу, а потом на то место, откуда взяли понравившуюся вещицу, кладут крупную раковину или нитку жемчуга, а иногда и старинную монету с потонувшего корабля. Ох как бьют перепуганные матери детей, которые приносят домой что-то, что оставили на месте бедствия сиды!       Но кузнец не знал об этом. Что-то слышал, конечно, но не вдавался в подробности. Родителей своих он не знал, потому бережно хранил найденную в раннем детстве жемчужину, черную и словно бархатистую на ощупь, если камень может быть нежным при прикосновении. Он считал, что не сиды приказывают волнам, они лишь выходят на берег вслед за ними. Много лет уже сидов никто не встречал, хотя все знали об их незримом присутствии: в ночь пропадали люди и возвращались такими же, но спустя десятки лет. Ходили, как лунатики, в надежде снова встретить бессмертных, напевали странные мотивы, повторяли плавные и одновременно быстрые движения — а потом бросались со скал в море, надеясь встретить тех, с кем плясали в звездную ночь на первом снегу.       Теперь сид сидел в его доме, озаренный огнем из жаркого очага, но лицо его не раскраснелось, а кузнец смотрел на гостя. — Мне хотелось бы поблагодарить тебя, — проговорил сид. — Даруй мне ответ, — сразу сказал человек. Его жена показалась в дверном проеме, встревоженно глядя на нелюдя. — Спроси. — Кто ты? — спросил кузнец. — Жив ли ты? Кто ты для себя и для нас? — Я существую, — ответил сид, не промедлив ни секунды, словно знал заранее, о чем ему скажут. — Вы смотрите мне в глаза, когда впервые видите свет и когда видите его в последний раз. Все живо, и все знает о смерти, потому что ждет ее, а встретив, не узнает в лицо. Я же не знаю ее. Меня некому встретить. — Потому что ты есть Смерть, — сказал человек. — Другие называют меня так, — кивнул сид. — Увидеть сида к беде, к несчастью. Так сколько смертей ходит по свету? — Ты обещал мне ответ, а лишь запутал сильнее. — Я обещал ответить, а не что ты поймешь ответ, — возразил сид. — За чертой безграничное знание. Там ты и поймешь. — Там ты мне объяснишь? — Смерть — это слово, — проговорил сид. — Услышав его, ты постигнешь все, но если ты будешь жив даже мгновение, ты передашь слово другим людям, те — другим, но совместить знание с жизнью невозможно. Готов ли ты истребить род человеческий, чтобы утолить любопытство? — Нет, — сказала вдруг жена кузнеца, что стояла и слушала их беседу. — Не говори! Пусть мертвые говорят на своем языке, живые на своем. Пусть останется грань между мирами. — Это первый раз, — сид повернул к ней голову. — Трижды кровь твоя спасет род человеческий. Первый раз ты своим отказом спасла всех людей. Второй раз дочь твоей семьи спасет всех тех, в ком живет магия. Третий раз дочь спасет угасший род, одну семью. Да будет так по мудрости женщины и любви ее к детям человеческим.       Молли Уизли снова окинула взглядом Малфой-мэнор. Наверное, зря она не говорила об этой легенде своим детям, даже Билл не знал о ней. Она посмотрела на Рона. Девушка из рода Прюэтт спасла колдунов Британии после разгула инквизиции, и осталась лишь третья, которая станет спасением угасающего рода. Разве могла она подумать, воспитывая Джинни свободной от всех обязательств перед мифическими силами, что все равно так повернется жизнь? Что-то было не то в семье Эйвери: насколько Молли знала Маттиаса, он был не из тех, кто спокойно позволил бы единственному сыну оставить семейное мастерство и заняться законами. Эймерей не производил впечатления волевого и конфликтного человека, вряд ли он выстоял бы под давлением отца. Вероятно, он просто не способен стать воином в силу объективных обстоятельств: не потому ли Эйвери так вцепились в Джинни? Она может избавить семью от проклятия, ее дети будут чисты от всех сглазов и порчи, от всего зла, что когда-то желали колдунам семьи Эйвери: те были воинами, и было достаточно проклинающих.       Третьим пороком Рональда Уизли была косность мышления. Жизнь его была довольно простой и понятной и усложнялась только с приходом в нее друзей, которые не являлись членами семьи. Сначала был Гарри, который, несмотря на богатство и пресловутую избранность, не пошел за Малфоем, а остался с ним. Гермиона, которая вдруг пришла на помощь на занятии, а он так смутился, что нагрубил ей. Потом Гарри открылся с новой стороны и оказался куда сложнее, и Рону пришлось выбирать уже самому: принимать его так, как когда-то сделал он, или оставить его. Он принял: загнал подальше свое убеждение в том, что встречаться с парнями, тем более если они со Слизерина, нельзя, согласился на жуткого в своем гневе Нотта, спокойного, как сытая рептилия, и смертоносного в минуту ярости, потом принял мысль о том, что Гарри на самом деле встречается с Малфоем. Затем выяснилось, что Люциус Малфой, идейный враг его собственного отца и всех нормальных людей, стал для Гарри отцом — не номинально, а фактически, он любит его искренне. Рон не мог этого понять. Как ни пытался, он все равно не видел в Люциусе ничего хорошего, за что такой человек, как Гарри, мог бы его ценить и любить: Гарри всегда был великодушным и щедрым — Люциус, наоборот, мелочным и жадным; Гарри был скромен и приятен в общении, хотя мог и вспылить — Люциус издевался, высмеивая то, что люди не могли исправить; Гарри выбирал людей по тому, нравились они ему или нет — Люциус во всем искал выгоду. Естественно, Гарри ему понадобился, потому что он богатый наследник, а Гарри упоминал, что Люциус участвует его деньгами в своих операциях и берет половину прибыли. Гермиона Рона, когда он высказал ей то, что думает, не поняла, потому что задумалась надолго и наконец медленно проговорила: — Все эти годы он был с ним рядом. Он сказал, что гордится им, своим сыном. — Это не делает Малфоя лучше! — Делает, — возразила Гермиона. — Он для меня не просто министр, глава государства и так далее. Он отец моего друга. — Поэтому ты больше не критикуешь министерство! А я думал, ты пытаешься быть объективной. — Есть вещи, которые мне не нравятся, — согласилась Гермиона. — Но смысл мне говорить о своем недовольстве, находясь за бортом системы? Выучусь и начну менять ее изнутри. А если я просто буду говорить, то только расстрою Гарри. Никто же не говорит тебе, что твоя любимая команда заняла предпоследнее место в том году. — Гермиона!!! — Это то же самое! Все знали, что ты за них болеешь, потому и не говорили. Не надо видеть в Люциусе дьявола, — добавила она. — Он обычный человек. Большая часть его состояния — это наследство, то есть не он стал таким богатым, а его предки, а он сам просто не разорился. Это ведь тоже не изменить, он просто родился в такое время и в такой семье: Абрахасу Малфою было больше сорока, его сестра умерла, он был единственным наследником. Малфой-мэнор — майорат, он не делится при наследовании, Блэков нет, и он получил все. Так, если хочешь, звезды сложились. — Ему даже война на пользу пошла, — проворчал Рон. — Все все потеряли! Кроме Малфоев.       Рону было мерзко от самого себя, когда он так думал, но то, что Люциус не может ходить, примиряло его с действительностью. Хоть что-то у него было хуже. Хоть в чем-то он уступал.       К свадьбе Гарри Поттера Молли Уизли сшила Рону первый в его жизни камзол. Последний настоящий полный костюм она шила Фабиану на похороны — Гидеону одежда уже была без надобности, хоронили пустой гроб с прядью волос из медальона, и сев за выкройку впервые, Молли Уизли не могла сдержать слез, радуясь, что ни мужа, ни сына нет дома. Ее пронзило острое понимание того, что жизнь прошла; да, она будет жить еще долго, но жизнь ее была скоротечна, как… как у маглов: дети разлетелись, никого не стало, и теперь она встретит старость, медленную, но неотвратимую, вдвоем с мужем. Об этом ли она мечтала? Этого ли хотела? Она видела себя вечной матерью, всегда в окружении детей и внуков, но что же вышло вместо этого: пустой дом и редкие визиты сына, вечно уставшего и повзрослевшего за полгода на десяток лет. Женится он минимум лет через пятнадцать, когда точно встанет на ноги: если Эйвери сына не смог окольцевать до тридцати пяти, сам женился в сорок с небольшим, что говорить об ученике? Близнецы семью строить не намерены и вовсе, по крайней мере пока, как и Перси, у которого на первом месте карьера. Чарли далеко, Билл видеть родителей не хочет. Джинни… пустит ли она ее в свою жизнь? «Как-то по-дурацки жизнь прошла», — прозвучал в мыслях Молли голос отца. «Дети — цветы на наших могилах, — ответил лорду Прюэтту Абрахас, покачивая водой в бокале. — По крайней мере, Люциус на моей — уж точно. Да и Рольф с Рудольфусом последнее время… не ладят. Боюсь ложиться спать: вдруг меня разбудит известие о том, что он ему горло перерезал». «Рольф забыл кое-что, когда радовался, что затащил под венец мою сестру, — хмыкнул Прюэтт. — Она пошла наперекор отцу, потому что Рольф ей понравился, оставила открытым окно в свою спальню, палочку забыла в гостиной, и я удивлен, что не пошла ночью голой купаться, чтобы он точно не струсил. И теперь в его детях наша кровь, а мы делаем то, что хотим. Внуки моего отца отомстили Рольфу сполна». «Рабастан довольно послушен», — пожал плечами Абрахас. «Молись, чтобы Рольф умер до того, как Басти поднимет голову и выйдет из тени своего брата. Рудольфуса хоть со стороны видно, — отозвался Прюэтт. — Где мы ошиблись, Абрахас? Кто растил наших детей, что мы делали, где мы были? Абрахас, жизнь клонится к закату. Мы не стары, но жизнь-то кончается». Теперь и сама Молли поняла, о чем говорил тогда ее отец. Она вдруг позавидовала Люциусу, у которого совсем недавно родился еще один сын: он будет нужен следующие двадцать лет, а там, может, кто родится и у Драко. Да и Гарри, Гарри женится — у него будут дети, и он придет к Люциусу за помощью и советом… Миллисент Прюэтт, выходя замуж, уверяла саму себя, что хочет быть желанной и нужной, потому и связывает свою жизнь с тем, кого любит и кто любит ее саму, не фамилию, не пресловутое избавление от проклятий. Артур, как настоящий гриффиндорец, даже лорда Прюэтта не побоялся. Не устрашились они и сложностей, которые подстерегали их на жизненном пути, и бедности, и ославления. Но кто бы мог подумать, что выбирая сердцем, Молли придет к тому, что останется одна, в то время когда Люциус, выбиравший головой, похоронивший свою дикую страсть, о которой Молли знала, пусть и скрывала, оказался счастлив и любим. Мэтт Эйвери, несчастливый в браке, все равно не остался в одиночестве — у него сын с ним рядом, а будут еще дети. Рабастан и Сириус, уж на что пример трагический, но и они с теми, кто их любит: хотя бы Гарри и Драко. А она одна. Не стало детей в доме, и выяснилось, что с Артуром ей не о чем говорить. Про маглов ей неинтересно, а про детей она не может и слова сказать — душат слезы. И она шила камзол для Рона, радуясь боли в пальцах — не все можно сделать магией — и усталости: это словно была ее плата за то, что на целых три дня она приобщится к миру, в котором не будет ощущать себя одинокой.       Артур Уизли бывал в Малфой-мэноре на обысках, но тогда дом не казался ему настолько огромным. У ворот поместья встречал незваных гостей громадный пес древней египетской породы жрецов и шел рядом, обнажая внушительные клыки, когда кто-то ускорял шаг или замедлялся. Абрахас и Люциус в одинаковых позах сидели в одном из залов, глядя друг на друга и переставляя шахматные фигурки по доске с таким видом, словно они одни во вселенной. Нарцисса, положив руку Люциусу на плечо, смотрела на доску и подсказывала, наматывая прядь его волос на палец. В кресле напротив сидел почерневший от горя лорд Лестрейндж, держа Драко на руках — в его сторону боялись даже смотреть. Абрахас умер, за ним следом ушел и Рольф — возобновились было аврорские и гражданские проверки мэнора, но когда злобный в своем бессилии Люциус стоял в коридоре, задвинув за себя Нарциссу с Драко на руках, уже готовясь выхватить палочку и покончить с этим дурдомом и сесть наконец в Азкабан уже навсегда, полыхнул камин, и оттуда вышел Мэтт Эйвери в мантии лорда Визенгамота. Взяв Драко у Нарциссы, он мгновенно его успокоил, словно заклинанием, и велел: «Проводи меня в гостиную, милая. И вели накрыть к ужину, господа побеседуют с твоим супругом минут… десять, а дальше он присоединится к нам». Никто не посмел ослушаться его, хотя законной власти у Эйвери не было. А Артур стоял и думал о том, что у него нет друзей. Кто, Грюм? Ремус? Нет, они и не общались бы с ним, если б не Орден. Абрахас, который, по мнению Артура, был худшим человеком на земле — еще неизвестно, что он делал со своим сыном, да и близость с Рольфом Лестрейнджем и участие в его мести не обеляли его репутации, к тому же женитьба на племяннице и родство с Гриндевальдами — умел дружить так, что после его смерти его друзья защищали его семью. Рольф Лестрейндж едва ходил, но исправно перемещался в мэнор и сидел, как статуя, в проходной гостиной на случай визита авроров, намотав поводок жуткой собаки на руку. После смерти хозяина египетский страж привязался к Рольфу настолько, что издох через неделю после того как понял, что он больше не придет.       Люциус стоял перед ним, держа подрагивающую палочку в руке, а не валялся в ногах только потому, что ему было с кем оставить Нарциссу и Драко. От Абрахаса остался Эйвери, у самого Люциуса был Уолден — уже потом нагрянула в Англию младшая семья, и по Косой аллее прошелся Доминик Малфой, надолго оставив память о бешеном кузене хозяина Малфой-мэнора. Кроме того у Люциуса оставались Лестрейнджи, пусть оба в Азкабане, но не получалось забыть о том, кто всегда появлялся в дальнем конце коридора, если кто-то обижал Люциуса: тьма густела и сливалась в высокий силуэт, Рудольфус мог даже палочку не достать, он всегда нападал молча и страшно, и только сам Люциус, насмотревшись и удовлетворившись, мог его успокоить. Теперь на свободе Рабастан, звучат вопли на французском с заднего двора, значит, младшая семья тоже тут, окрик на немецком, но каком-то странном: ага, прибыли Малефлуа из Швейцарии. Эйвери, Блэк теперь на его стороне… друзья, у Люциуса, меркантильного слизеринца, озлобленного язвы и сноба Люциуса друзья. А он, живший всегда правильно, окруженный хорошими людьми, остался один.       Они все трое помедлили, поднимаясь по лестнице, погруженные каждый в свои думы. Двери Малфой-мэнора приветливо распахнулись, окрашивая золотым медленно падающий снег, просияли улыбками молчаливые слуги, расступаясь и давая им дорогу.