Гарри Поттер и Хранитель магии

— Я хочу пить, — просипел Гарри. Зря он боялся, что ему будет скучно из раза в раз повторять одни и те же слова! Только что зал, где находились они с Лестрейнджем, покинули колдуны из российского посольства: Люциус, несмотря на сопротивление визави, старался поддерживать отношения с магической Россией и использовал свадьбу Гарри как предлог: ни один праздник англичан и русских не совпадал, и посланники издевательски сетовали, что никак не могут пересечься с министром в неформальной обстановке. Даже в Самайн и Рождество русские работали, а Люциус пытался, призвав на помощь все свои познания в русском языке и воспоминания о Долохове, постичь, что такое старый новый год и как его можно праздновать, почему день солнцестояния отмечают ночью, и как может быть связано текущее председательство русских в комитете по правам личности, которое они не собирались уступать рвущимся на их место португальцам, с непрекращающимися жертвоприношениями духу зимы, которые осуждали все кругом.       Русские приглашение на свадьбу приняли, явились с подарками, потому Гарри не ждал подвоха, но Лестрейндж вытаращился на одного из секретарей господина посла с неподобающим его положению выражением лица, а потом, когда они вновь остались вдвоем, сказал, что русские, изучавшие документы и не забывающие ничего, нашли способ щелкнуть министра магии по носу, и этот секретарь — младший брат Антонина Долохова Роман, и Люциуса сейчас хватит инфаркт, а потом полягут в Мунго авроры, которые охраняли министерскую резиденцию. — Они так похожи? — обеспокоенно спросил Гарри, вспоминая, не Антонин ли убил Фабиана и Гидеона Прюэттов. Память отказывалась давать ответ. Вроде да… или это был Мальсибер? Люциус не любил распространяться о рубеже десятилетий, и с восемьдесят девятого по девяносто второй в его застольных воспоминаниях была тишина. Гарри иногда влезал в затянувшуюся рану, Люциус пытался увиливать и сменить тему, и Гарри обычно не хватало опыта, чтобы настоять на своем. — Для нас да, — Рабастан откашлялся. — Антон… он с Руди общался много и с Люциусом, со мной не особо, но я его хорошо помню. Остальные его без маски только на суде и увидели. — Насколько Роман его младше? — спросил Гарри, принимая стакан с водой у слуги, который протянул ему его через щель между дверьми. — На двадцать лет, наверное, — неуверенно сказал Рабастан. — Это же русские. У них между братьями разница и в пятьдесят случается. — Почему так? — удивился Гарри. — Россия — это все же восток, а траур по жене на востоке минимум одиннадцать лет, — объяснил Лестрейндж. — А если супруга была замечательной женщиной, то и все тридцать. И только попробуй не соблюсти, придут ее братья и докажут, что ты еще недостаточно печалился. — Разве колдуньи часто умирают? — спросил Гарри и сам себе ответил. — Ну да. Полно вдовцов. — Эмансипация, — скривился Рабастан. — Женщины делают все то же, что и мужчины, только еще и рожают, а потом начинается: «Почему же ведьмы так рано умирают?» Потому что повесь на себя груз килограммов не знаю во сколько, пусть он тебя магией изнутри шарахает, а ты живи, как будто ничего особенного, и всем доказывай, что твоя жизнь не поменялась, и особенное отношение тебе не нужно. Это все либералы! — Опять либералы. Либералы всем детей заделали, что ли? — фыркнул Гарри. — Нет! Либералы решили, что бережное отношение к женщине в положении — это неравенство. — Представляю себе, как колдуны вроде тебя понимают слово «бережно», — вздохнул Гарри. — Запирать дома, отнимать палочку, привязывать к кровати? — Иногда да! И это разумно. Гормоны, женщина не может адекватно воспринимать себя и окружающий мир. А еще это дорого! То есть надо следить за ней, за ее состоянием, чтобы никто ее не расстроил и ничто не расстроило, то есть пусть лучше не видит ничего, кроме родного дома и сада какого-нибудь, что там женщин радует. Этот сад должен быть. И дом тоже. И вообще, или тратишь деньги на зелья, или нечего требовать от женщины, чтобы она тебе кого-то там рожала. — Пусть размножаются только богатые, — закончил за него Гарри; спорить с ним он физически не мог, настолько то, что говорил Рабастан, было абсурдно и парадоксально логично. — И бедные тогда сами собой вымрут. Сразу решим все проблемы. Почему ты еще не главный экономист страны?       Они вместе сели на диван, на котором Рабастан раньше лежал один, Гарри, поморщившись, попытался поднять руки и размять плечи, но не смог из-за узких рукавов и тугого пояса. — Хорошо еще, не лето, — покосился на него Рабастан. — А то ты встречал бы гостей в шатре на улице, а там помер бы от жары. — Я уже ног не чувствую, — пожаловался Гарри, и тотчас они поднялись снова: двери раскрылись, пропуская внутрь из галереи благообразного старика с длинной окладистой бородой, почти как у Дамблдора, только короче, в компании совсем юной девочки, которой на вид было лет десять. Гарри не услышал уже привычного шепота Рабастана на ухо и вопросительно глянул на него: Лестрейндж сиял так, словно у него наступил личный праздник. — Твоя младшая семья, — вслух произнес он. — Эзра и Рахель Поттер. — Здравствуй, Гарольд, — поприветствовал старик. Глаза у него были быстрые, темные, он смерил взглядом Лестрейнджа и дальше обращался только к Гарри. — Письмо, которое мы получили, принесло нам и радость, и печаль. Мы не знали о бедственном положении Поттеров в этой стране, но рады тому, что ты обрел счастье. — Бедственное положение в прошлом, — ответил Гарри, крепко пожимая руку Эзре, и искренне добавил. — Мы так рады вам.       Он посмотрел на Рахель. Девочка подняла на него прозрачные голубые глаза, слишком большие на худеньком лице; в них отражалась какая-то светлая неземная печаль. — Здравствуйте, лорд Поттер, — проговорила она, и Гарри стало неловко. — Зови меня по имени, Рахель, — сказал он, наклонился и поцеловал ее запястье. Девочка совсем засмущалась и схватилась за руку Эзры. — Или дядей, — подумав, добавил Гарри. — Мы рады видеть тебя, — сказал старик, и Гарри кожей почуял неладное. Как говорил Люциус? Люди говорят тебе, но ты не слышишь, слушай, Гарольд, слушай, что тебе говорят! Мы — он и Рахель, рады — нет вопросов, видеть — может, это ему не нравится? Ведь не видеть, они гости… Тебя. Тебя. Он запнулся на этом слове и вскинул взгляд на Эзру. — Я никогда не думал, что у меня есть родные люди не только здесь, на острове, — осторожно сказал он. — Вы живете в Америке? — Относительно недавно, — уголками губ улыбнулся Эзра. Почему-то он напомнил Гарри Геллерта, несмотря на более явное сходство с Дамблдором.       Эзра. Рахель.       Недавно.       Сириус говорил о связях с востоком.       О Господи. — И я не подумал бы о родстве с мехашшефами, — договорил Гарри, напрягшись так, что свело живот. Мехашшефы, главные враги Гриндевальда! Вряд ли Люциус знал, кого зовет. — Я горжусь тем, что в нас одна кровь. В доме моего отца вы — долгожданные и всегда любимые гости.       Словно оттаяли черные острые глаза старика, шумно выдохнул Рабастан. — Мы не объявляли кровной мести Гриндевальдам, — сказал Эзра, и Гарри понял, что до того тот беседовал с ним сквозь зубы: такая волна доброжелательности исходила от него, что он невольно разулыбался. — Да и Люциуса и его сына не считаем ответственными. Представь себе, как мы удивились, узнав, что он взял тебя на воспитание! Потомок Гриндевальда! — Мы говорим на немецком только по субботам, — пошутил Гарри. — Британский дух в нас не вытравить.       Он уже хотел было откланяться, как Рабастан неуловимо толкнул его в бок. Гарри повернулся и увидел, что Лестрейндж, продолжая стоять навытяжку, держит непонятно откуда взявшийся обтянутый бархатом небольшой поднос, на котором лежали дорогая брошь и браслет. Гарри вспомнил, как Люциус в одну ночь собрал приданное Корентайн, и подумал, что, видимо, глава правящей семьи обязан одаривать членов младшей в честь любого праздника. Наконец возобновленное знакомство — значимый повод. Вручив Рахель браслет, великоватый для тонкой руки, Гарри вдруг обратился к Рабастану: — Отправь Рахель к Сеф, — сказал он. Лестрейндж мгновение смотрел на него возмущенно, но кивнул, и Гарри остался с Эзрой вдвоем. — Я вообще не знал о существовании младшей семьи, пока вы не прислали мне письмо на совершеннолетие, — сказал он. — Джеймс умер, когда я был совсем маленьким. — Ты не подумай, мы не виним тебя, Гарольд, — проникновенно сказал Эзра. — Мы сожалеем. Рахель — моя правнучка, и ты мог расти как мой внук, если бы я только знал. Но мы не знали о том, что ты остался последним из правящей семьи: умерли Чарльз и Джеймс с супругой, но у Чарльза оставался брат. — Он… ритуал пошел совсем не так, как планировалось, — с трудом подобрал слова Гарри. — Мы упокоили его полгода назад. — А твой крестный? Сириус Блэк, Джеймс писал о нем. — Он был в Азкабане все эти годы, сейчас недееспособен. Я жил у маглов, пока отец меня не забрал, — он решил не говорить про вассалитет ни слова. Пусть в глазах его родственников глава правящей семьи никогда не был слугой.       Они помолчали, оба опустив головы, наконец Эзра тяжело вздохнул. — Никто из нас не в силах изменить прошлое, — сказал он. — Твой путь привел тебя сюда, и я стою рядом с тобой. Ты не один, Гарольд; семья для нас — не простой звук. Я совершил грех и был наказан за это позором, потому что того, кто мне родной, воспитал тот, кого я презирал. Это наказание мне за гордыню: Люциус Малфой позаботился о моей семье, когда я праздно жил. Я понял, и я буду любить твоего отца потому, что ты его любишь. — Я прошу лишь об одном, — сказал Гарри. — Не испытывай стыд. Я хочу, чтобы ты радовался за меня. Рахель — твоя правнучка, но… сколько у меня братьев, сестер, племянников и других? У меня большая семья? — Трое кроме нас с ней, — ответил Эзра. — Мои старшие сыновья, первая жена и брат погибли на войне, младший родился спустя много лет, когда я снова смог видеть людей. Я, моя вторая жена, внук и его жена, Рахель — это все, кто остались. — Что стало с твоим сыном? — спросил Гарри. — Его поколение было странно беспечно, — задумчиво сказал Эзра. — Они жили текущим моментом. Моему внуку было немногим больше, чем тебе, когда погиб Джеймс. — Джеймса убили, — напомнил Гарри. — Моего сына и его жену тоже убили, — сказал Эзра. — И он даже не понял как. Наркотики, — пояснил он. — Волшебники отчего-то считают, что магия может спасти от всего.       Гарри никак не ожидал, что разговор заведет их сюда, и понятия не имел, что теперь сказать. Посочувствовать? Спросить, надолго ли они останутся в Англии? Он не испытывал ничего по поводу давней смерти незнакомых ему людей, но ощущал, что выразить свое равнодушие будет неправильно. — Я сказал Рабастану отвести Рахель к моей жене, — немного невпопад сказал он, но даже не запнулся. Почему же тогда имя Драко так стыло на языке, это тоже магия? — Я надеюсь, они друг другу понравятся, — улыбнулся Эзра. — Рахель стесняется, но быстро освоится. — Можете всегда рассчитывать на меня, если что-то… понадобится или… — неловко сказал Гарри. — Я очень рад, что у меня есть… вы.       Вернулся Рабастан, Эзра откланялся, и Гарри рухнул на диван, прижимая ладони к щекам. — У меня есть младшая семья, — ошарашенно проговорил он. — Мехашшефы! Моя младшая семья — мехашшефы! — Ну, если говорить откровенно, только Эзра, — поправил Рабастан. — Вот он действительно мощный, а остальные… ну… во-первых, их тут нет, а во-вторых, будь они с ним на равных, прибыли бы тоже. Не думаю, что он передавал мастерство детям от второй жены, это не принято. Может, Рахель что и перепадет… А у него самого заклятие Империус, причем такое, что с ним заговаривать американцы боятся. Я про него слышал, но не знал, что это твой родственник. — Мехашшефы были против Гриндевальда, — отнял руки от лица Гарри. — Ведь да? — Ага, — кивнул Лестрейндж. — Почему отец их позвал? Они ж могли быть кровниками. — Мехашшефы редко сразу признаются в том, кто они. И они в любом случае твои родственники, — сказал Рабастан. — Даже если у них и были обиды, ты — глава правящей семьи Поттер, Люциус — твой отец. Ты одним своим существованием примиряешь врагов, Гарольд.       Рону на шею Гарри просто свалился, испытывая непомерное счастье оттого, что хоть с кем-то можно перестать держать лицо и расслабиться. Правда, сперва он его не узнал: Рон словно еще вытянулся, камзол, похожий на тот, что надевал под парадную мантию Рабастан, сделал его визуально старше. Он прибыл с родителями, но Гарри не почувствовал в нем обычного его раздражения от их присутствия: выбрав свой путь и успокоившись, отдалившись от матери и отца, Рон стал куда терпимее относиться к ним, и Гарри искренне порадовался за него, но в то же время ощутил грусть. Именно в этот момент он понял, что их пути расходятся. Да, они останутся добрыми друзьями, но того, что связывало их прежде, больше не будет. Гарри прежде думал, что когда Рон будет жить так, как живут они с Гермионой — размеренно, по плану, установив четкие цели — они сблизятся еще сильнее, но вышло в точности до наоборот: ставшая общей культура обнажила предельные личностные различия. У них все стало хорошо, и конфликты сошли на нет — делить им стало нечего. И для Гарри стало очевидно, что с таким Роном, собранным, понимающим и принимающим, думающим и выросшим, ему не по пути. На одной ностальгии не построить будущие отношения, а у Рона теперь своя дорога. Не определись он, Гарри бы злился на него за несобранность и инфантильность, но Рон следовал бы за ним, и они продолжали бы дружить на том же уровне. У Рона теперь своя, новая орбита — воины, гвардия, Визенгамот. Конечно, они будут пересекаться, и встречи эти будут радостными — словно кто-то, проплывая на корабле мимо берега, машет рукой, наклонившись с высокого борта. Гарри стало горько, и одновременно он испытывал гордость за друга — но не всей душой, а словно со стороны. — Басти, — окликнул он, когда Уизли ушли, и они снова остались вдвоем. — У тебя есть друзья? — Блэк, — недовольно признался Рабастан и вздохнул. — Только ему не говори. — А почему именно он? — не удержался от усмешки Гарри. — Так получилось, — сказал Лестрейндж и задумчиво повторил. — Как-то так получилось…       Когда прибыли Гермиона и Виктор, у Гарри уже начал заплетаться язык. Вопреки своим коварным планам, Гермиона все же надела платье и была этим фактом крайне недовольна, и только то, что Люциуса нигде нет, и он не оценил бы диверсию, даже будь она осуществлена, несколько мирил ее с действительностью. — Ты как? — шепнула Гермиона Гарри на ухо, когда они обнялись. — Ты… готов? — Мы уже провели обряд, — сказал Гарри. — Мы женаты.       И ничего не почувствовал. Ни злости, ни обиды, ни сожаления. Эти слова были просто словами, никак не соединялись с его чувствами и внутренним ощущением. Не сравнить с той эйфорией, которую он испытывал, когда в кабинете Чар Драко согласился на «что-то до летних каникул», с условием потом все забыть, а ведь тот договор был временный, и Драко довольно подло страховался от возможной ответственности.       Внезапно появился серебряный патронус Сириуса, и Рабастан вдруг бесцеремонно заторопил Виктора и Гермиону, а Гарри велел готовиться. «К чему?» — не понял тот. «Носферату, — отозвался Рабастан. — Честно говоря, мы все были уверены, что он не придет, но я сказал Блэку отправить мне Патронус, если он все же явится. Явился». «Носферату, — повторил Гарри и в ужасе глянул на Рабастана. — Константин Носферату, некромант!» «У него дурной характер, — напомнил Лестрейндж и сжал зубы, скулы отчетливо выделились на лице. — Не говори лишнего». «Зачем его вообще позвали? — едва слышно спросил Гарри. — Меня даже не спросил никто!» «Говорю же, у него дурной характер, — отозвался Рабастан. — Он пришел, поверь, если бы мы и не приглашали, а он захотел бы прийти, он точно так же стоял бы сейчас на пороге. Только нам было бы еще хуже».       Распахнулась дверь, и Гарри машинально коснулся пальцем очков. Вместе с мурашками появилось чувство любопытства: еще бы, это ведь тот самый знаменитый колдун, который в одиночку поддерживал страшную славу обо всех некромантах на планете. Никто больше, кроме него и Джованни, итальянской семьи, в поле зрения магического сообщества не попадал, даже считалось, что Константин — один из двух последних некромантов на земле. Он ничего не делал особенного, даже шел навстречу тем, кто искал его помощи, выступая посредником при попытке снять проклятия мертвых и просить прощения у тех, кто уже ушел. Но слава о нем шла дурная. Богат он не был, силен — этого никто не знал, никто никогда не видел его в бою. Константин был бесконечно одинок, и потому Гарри точно не ожидал, что в раскрытом дверном проеме покажется не одна, а две фигуры. Рабастан вытаращился так, что Гарри заметил это боковым зрением: тоже не ждал второго гостя.       Константин Носферату был с виду обычным человеком, выдающимся у него был только профиль: искривленный длинный нос придавал его лицу некоторую карикатурную мрачность, но в целом он казался даже симпатичным. Относительно высокий, относительно худой, одежда на нем была простая, но застежка камзола — богатая и искусная: так одеваются обедневшие знатные волшебники, подчеркивая статус и одновременно не пуская пыль в глаза показной роскошью. Волосы были темно-русыми, прямыми, длинными он их не отращивал. Гарри подумал, что у него никогда не задержался бы глаз на нем, встреть он Носферату в толпе.       Тем удивительнее был его спутник. Он оказался немного выше Константина, смуглый, темноволосый и темноглазый, он чем-то напомнил Гарри Теодора: та же мягкость в чертах. Единственное, что немного портило его — шрам от уха до ключицы, но он был скрыт волосами и воротником, Гарри, если бы не очки-артефакты, и вовсе не заметил его. Носферату поприветствовал Гарри, но поздравлять не стал. Голос у него был настолько обычный, немного противно дребезжащий, что Гарри даже ощутил некоторое разочарование. И почему все боятся? Он глянул на Рабастана и понял, что тот предельно напряжен, словно… словно он вне себя от ужаса.       Константин явно заметил кольцо с воскрешающим камнем на руке Гарри, но ничего об этом не сказал, вместо этого пустился в пространные размышления о значимости сделанного Гарри шага: он вступил во взрослую жизнь, теперь он действительно глава рода, а Гарри никак не мог понять, почему он его поучает, с чего бы такое внимание, и зачем его вообще звали. Может, если бы ему не прислали приглашения, он бы и не узнал. И не пришел. Его спутник поглядывал то на него, то на Гарри, и словно едва сдерживал улыбку, очевидно, заметив его обескураженность. Когда Носферату наконец-то закончил, Гарри едва удержал вздох облегчения. — Пойдем проветримся в галерею, — предложил он Рабастану, когда они остались одни. Тот согласно кивнул, зачем-то прижимая ладонь к животу, как будто у него он от страха разболелся. Гарри заметил, что глаза у Лестрейнджа забегали — только бы он снова не впал в свое сумасшедшее состояние, это будет так невовремя! Они вышли вместе, и Рабастан наконец нервно рассмеялся, привалился спиной к стене.       Мимо них прошмыгнули слуги, оставив два бокала с — Гарри разочарованно вздохнул — снова холодной водой, и он подал один Лестрейнджу. — Кто это был с ним? — тихо спросил Гарри. — Мне показалось… он как не из нашей эпохи, такие лица на классических картинах бывают, а не в жизни. А Носферату совсем обычный.       Лестрейндж, до начала вопроса стоявший с закрытыми глазами, даже не успел ничего ответить, остановить его, только с выражением крайней неловкости на лице уставился за плечо Гарри. — Это мой любовник, — монотонно сообщил Константин у Гарри над ухом. Залившись краской, Поттер повернулся и тут покраснел еще сильнее: Носферату стоял не один. Рядом с ним находился его спутник и смотрел на Гарри с доброй полуулыбкой. — Что тебя смущает? — продолжил некромант, глядя на Гарри искрящимися голубыми глазами. — То, что он мужчина?       Гарри, как на кладбище перед Темным лордом, от испуга и неловкости понес совсем не то, что надо было бы сказать в этом случае. По-хорошему, стоило извиниться, ретироваться назад и не заговаривать с Константином до каких-нибудь похорон, которые снова их сведут, и тогда делать вид, что неловкой беседы между ними не случалось, но Гарри так не мог. — Женщина не может быть любовником, только любовницей, — сообщил он, изнывая от собственного идиотизма. Рабастан позади него от неожиданности издал истеричный сдавленный смешок и снова застыл на месте. Носферату посмотрел на него, на своего любовника — и вдруг совершенно по-человечески закатил глаза. — Отсмейтесь, — позволил он, и они оба согнулись от хохота. Гарри не двинулся: прислушиваясь к захлебывающемуся смеху, он чувствовал, что седеет — с его подачи эти двое сейчас смеются над кем? Над самым известным некромантом этого столетия, даже если тот и выглядит как бизнесмен средней руки. Константин не сводил с него внимательного взгляда.       Утирая слезы, Рабастан выпрямился и напустил на себя серьезность. — Ты не ответил мне, — продолжил Константин, обращаясь к Поттеру. — Тебя смущает, что он мужчина, или что он мертв?       Гарри, хотя потом признавался себе, что подозревал что-то, потерял дар речи. От веселья не осталось и следа. Он посмотрел на того, кто сопровождал Носферату, и увидел, что тот весь поник и угас, словно кто свечу задул. — Зачем ты сказал? — разочарованно и скучно спросил он у Константина, не заботясь присутствием других. — Я хотел прийти сюда, чтоб побыть среди других, а теперь я снова буду только с тобой. — Веселись, — пожал плечами некромант. — Я тебе не мешаю. Далеко не отходи только… да ты и не отойдешь, — он оскалился в широкой улыбке, и Гарри почувствовал, как мороз дерет по коже. Что ж, теперь вопросов, почему Носферату внушает страх, не осталось. — Теперь от меня все шарахаться будут. — От тебя и так бы шарахались, — совершенно равнодушно сказал Константин.       Гарри посмотрел на его спутника, не понимая даже, что сейчас ощущает. Зависть? Жалость? Восхищение? Он вернул к жизни мертвого, совсем как в древних легендах, и теперь он живет с ним, и Носферату держится сам и удерживает в этом мире его. Почему же тогда ему самому и Люциус, и Драко все время твердят, что не надо тревожить мертвых? Почему Рабастан, уж на что подталкивает его к изучению древнего мастерства, но сделал себе татуировку, которая не позволит призвать его после смерти против его собственной воли?       Он посмотрел вслед своим гостям, холодея от осознания: вот он, ключ к разгадке. Собственная воля того, кого призывают, не имеет никакого значения: некромант не спрашивает, он велит, и мертвый появляется перед ним, он ему послушен, потому что его существование обусловлено волей и словом некроманта. У него даже дух захватило от власти, которой обладал обычный с виду колдун — вот теперь точно понятно, почему Носферату даже не упоминают без особой причины: от него не скрыться даже на том свете. — Я думал, такое может быть только в сказках, легендах, — сказал Гарри Рабастану, когда они вернулись. — Как он удерживает? Помнишь, Джеймс говорил, что некромантия — нож без рукояти. — Мы маги, Гарольд, — напомнил Лестрейндж, мгновенно воспрявший духом. — Нам не обязательно хвататься за нож рукой, чтобы использовать его.       Гермиона вошла в галерею главного дома, отведенную для дам: там находилась просторная гостиная, в которой располагалась невеста, из этой галереи вели двери в покои для гостей, кто жил не с супругами. Все гости уже прибыли, и Панси ушла к себе, передав через домовиков приглашение на девичьи посиделки тем, кого хотела увидеть. Гермиона, к своему удивлению, оказалась среди них. Она нажала на ручку и вошла в гостиную; первой, кого она увидела, была Дафна Гринграсс, которая расчесывала перед огромным зеркалом свои волосы: они были у нее даже длиннее, чем у самой Грейнджер. Панси в халате сидела перед туалетным столиком, уставившись на свое отражение. На второй половине гостиной, отделенной ширмой и магической завесой, где стояли диваны и низкие столики, Гермиона заметила миссис Паркинсон, мать Панси, и незнакомую ей колдунью, которые о чем-то спорили. — Привет! — из-за висящего в воздухе платья, накрытого тонкой тканью, выглянула Джинни. — Давно прибыла? — Не особенно, — Гермиона подошла и остановилась за спиной Панси; в горле пересохло, она живо вспомнила, что Гарри сказал ей о том, что обряд уже проведен. Они женаты. И как вести себя, Гермиона понятия не имела. — Привет, Панси. — Здравствуй, — Панси посмотрела ей в глаза в отражении, приподняла уголки губ, обозначая улыбку и одновременно не провоцируя появление морщинок. — Ты ее, главное, не поздравляй, — фыркнула Джинни, когда Гермиона уже было рот раскрыла. — Миссис Поттер уже тошнит от этих любезностей. — Тошнит меня от африканского белого вина, — сказала Панси, едва заметно переводя дух. Джинни ее сегодня просто спасала. — Никогда в жизни больше не притронусь. Знаю ведь, что лорд Люциус отличается специфическими предпочтениями, а он эту бутылку прислал, но все равно зачем-то попробовала. — Тебе не положено знать о специфических предпочтениях лорда Люциуса, — хмыкнула Дафна. — Хотя уверена, что они у него есть. Лошадей он распродал, а сбруя и кнуты остались. А ведь он делал себе кнут на заказ в девяносто втором и никогда с ним не появлялся. — Ты думаешь, он любит что-то особенное? — заинтересованно проговорила Панси. — Зеркала, связывание? Мне кажется, он сторонник легкого БДСМ, не полный контроль, а что-то вроде игры в господина. Он уже сказал мне, что мне не стать его любовницей, — притворно вздохнула она и оглянулась, заметив лица подруг после своей тирады. — Что?! — хором переспросили опешившие Джинни и Гермиона, последняя продолжила: — То есть… просто в каком контексте это прозвучало? — Мои платья на свадьбу — подарок лорда Люциуса, — сказала Панси, снова глядя на всех через зеркало. — А тут некстати вспомнили одну дебильную традицию, связанную с платьями и подарками, вот он и решил подстраховаться и предупредить меня сразу, чтобы не рассчитывала. — Отвратительная шутка, — сказала Гермиона. — Какая же ты душная, — поморщилась Дафна, перекидывая через плечо роскошную гриву волос. — Обычная шутка, не шедевр, но смешно. Панси, твой муж же еще девственник? У Малфоев же нет обыкновения водить мальчиков в бордель, верно? — На пятом курсе нас всех поимели, — ответила Панси, ничуть не смутившись. — А бордель — это негигиенично. Лорд Люциус даже в карты в перчатках играет, потому что их другие люди трогают, Драко собственных рук не переносит, а ты хочешь, чтобы они в бордель пошли. Они скорее в монастырь уйдут.       Гермиона и сама замечала, что Драко не любит прикосновений к обнаженной коже. Если он в рубашке, то с ним можно делать что угодно, но раздетым ему не комфортно. Панси его подруга, еще бы она не заметила эту его особенность за столько лет общения. Гермиона безжалостно к себе идентифицировала свое появившееся раздражение не как беспокойство за друга по поводу осведомленности его жены, а как ревность, и обругала себя последними словами. — Уверена, что Гарольд не меньше них брезглив, — закончила Панси и наконец повернулась вместе со стулом. — Оно и к лучшему, — она смерила взглядом Гермиону и вдруг посмотрела куда-то за ее спину. Она повернулась и увидела перед собой незнакомую девочку. — Познакомься, Грейнджер. Это Рахель Поттер, самая младшая из младшей семьи. — Здравствуйте, — тихо сказала Рахель и присела. — Меня зовут Гермиона, — проглотив ком в горле, проговорила Гермиона. По спине побежали мурашки — младшая семья, совсем как у Драко! Он рассказывал ей, да и Гарри много говорил про Доминика и его жен из племени, дочерей вождя, которых вытаскивали в ночь накануне казни Атэй и Диана: непутевый младший Малфой один умудрился настроить против всей семьи одно из самых могущественных племен Америки. Гермиона знала о том, что младшая семья Малфоев живет на деньги Люциуса, как прежде существовала на средства Абрахаса, но Абрахас дом никому не давал, и Малфои младшей семьи жили в простой деревне на территории Франции или у индейцев. Искренне считая подобные отношения отвратительным феодализмом, Гермиона не могла не согласиться с тем, что лорд Малфой своеобразно заботится о младшей семье, представляла себе, как продолжит это делать Драко, но никак не могла подумать, что в роли главы нескольких семей вдруг окажется Гарри. Тот же самый феодализм, то же неравенство от рождения: чем провинилась девочка, сейчас стоящая перед ней, за что она всегда будет на вторых ролях после детей, которые появятся у самого Гарри?       «Даже не смешно, Грейнджер, — хмыкнул Драко. — Твой отец унаследовал клинику, недвижимость и знакомства. Какая же разница?» «Он работает! — вспыхнула Гермиона. — И мама тоже! Даже не будь у них этого всего, они все равно добились бы своего положения, потому что они работают! А у Корентайн всегда был стеклянный потолок, потому что она из младшей семьи. Читала я про младшие семьи, если встает выбор, кого спасать, своего ребенка или ребенка из правящей семьи, она должна отказаться от своего!» «Это называется иерархия, — окрысился Драко. — Иерархическая структура общества есть даже у примитивных существ, даже у псевдо-живых, у твоих обожаемых домовиков она есть. Семья в широком смысле этого понятия — это и есть общество, и да, я ценнее, чем Корентайн, потому что мой отец управляет этим обществом, защищает его, кормит и оберегает. За это он и его кровь всегда в приоритете!» «Сейчас не средневековье, — не сдавалась Гермиона. — Ничего не имею против иерархии и взаимопомощи, но почему это от рождения? Может, Корентайн воспитает детей куда лучше тебя, они будут умнее твоих, для общества ценнее, но почему-то твои все равно останутся в приоритете!» «Потому что это жизнь! — Драко уже взвыл. — Потому что ты описываешь какой-то идиотский несуществующий мирок, в котором все равны и должны получать все поровну. Какой смысл тогда развиваться, богатеть и строить семью, если ты предлагаешь от рождения все обнулять? Мои предки многие поколения вкалывали, как проклятые: за границей, без палочек, когда была инквизиция, на службе, когда нужно было заключать мир, на кораблях и даже в шахтах. Малфои — не только финансисты и политики, к твоему сведению: Франциск Малефлуа землю возделывал, причем сам впрягался, потому что у него даже лошади не было. Они все делали это для того, чтобы их потомки шли по прямой дороге, поднимались еще выше, чтобы жизнь их была легче и достойнее. Переживая трудности, мы черпаем силу в том, что наши дети будут нам благодарны. А если уж кто-то родился от тех, чьи родители жили для себя, то, знаешь ли, это их судьба». «Но вырваться из этого невозможно! — Гермиона тоже повысила голос. — Родился в младшей семье — и все. Это навсегда!» «Почему моя фамилия не Малефлуа, — издевательски сказал Драко. — Потому что один из младших братьев большой семьи решил основать собственный род, назвался Малфоем и подписал несколько поколений своих потомков на каторжный труд. Он был уверен, что воспитает их правильно, и как ты видишь, он не ошибся».       О наличии младшей семьи у самого Гарри Гермиона не задумывалась, а теперь Панси довольно властно подозвала к себе девочку и со снисходительной улыбкой приложила к ее уху длинную серьгу. — Станешь постарше, обязательно будешь носить такие, — сказала Панси. — С твоей шеей носить что-то простое — преступление.       И вроде ничего такого, но Гермиона слушала с растущим неодобрением. Рахель показалась ей не то чтобы запуганной, но какой-то обиженной. Наверное, она уже понимает свою роль, подумалось ей. Она в чужом доме на свадьбе того, кому будет подчиняться вся ее семья просто потому, что когда-то один из братьев подловил на чем-то другого и пообещал ему защиту и помощь за признание своего первородства. — Хвала богам, у меня короткие волосы, — сказала Панси. — А то всю ночь не спать нормально из-за прически. — А еще благодари богов, что ты не мужчина, — ангельским голосом добавила Дафна. — А то такая ответственность и куча обязательств: гостей встречать, решения принимать, деньгами распоряжаться…       Гермиона глянула на Панси и увидела, как ее разозлили сказанные Дафной слова. А слизеринка умеет достать до печенок одной фразой, подумала она с оттенком уважения. — Бедный Гарольд, и не приляжет сегодня, наверное, — продолжила Дафна как ни в чем не бывало. — Блэк уже с ног валится, а он всего лишь представитель.       Гермиона молча следила взглядом за тем, как Панси равнодушно смотрит на Дафну, потом отворачивается. Почему-то ей пришло на ум, что Гарри сказал ей что-то, не потому ли у нее такое странное настроение. Панси прекрасно держала себя в руках, но Гермиона кожей чувствовала напряжение, и вроде как обычное поведение Паркинсон не могло ее сбить с толку. — Ты вылезти из постели не хочешь? — поинтересовалась Нарцисса, пальцами убирая волосы от лица. — Гости прибывают. — Поттер сегодня женится, а не Малфой, — фыркнул Люциус. — Я всю ночь сегодня буду сидеть со скучными мужланами и обсуждать политику. Пощади. — Давно это ты не любишь общество обремененных властью мужчин? — Нарцисса повела плечом, чтобы одеяло соскользнуло за ее спину на простыню, и передвинулась так, чтобы грудь легла на Люциуса приятной тяжестью. — Зачем тогда министром стал? — В Министерстве — хоть весь день, — Малфой обхватил руками ее талию и легко приподнял, помогая сесть на себя. — Но дома я предпочитаю женское общество. — Сядь, — велела Нарцисса. — Мне надоело, что ты смотришь и ничего не делаешь. — Я не смотрю, а любуюсь, это разные вещи, чудовище, — наставительно проговорил Люциус, но подушку под спину подложил и ласково привлек Нарциссу к себе, обнял так, чтобы между ними не осталось пространства, погладил между лопатками. Он все еще чувствовал некоторую неловкость из-за Абеларда и того, что предшествовало его рождению, и старался все делать так, как нравится Нарциссе. Он не придавал прежде значения тому, как именно хочет она: ей всегда все и так нравилось. Тем удивительнее стало открытие какой-то новой нежности, трепетности, словно они впервые оказались в постели. Но Нарцисса пряталась в его объятиях, даже от поцелуев отворачивалась, и у Люциуса появлялось тянущее холодное чувство, что она ищет защиты. В какой-то момент она стала хуже спать, даже как-то разбудила его среди ночи и попросила: «Ляг на меня». — Ты что, — Люциус даже встряхнулся. — Я ж тебя убью так. — Я не могу, я хочу спать, — практически со слезами сказала Нарцисса; она не спала около четырех суток, изредка впадая в полудремотное состояние, которое не давало ей отдыха. — Но мне нужно, чтобы ты держал меня на земле.       Люциус ничего не понял, но просьбу жены попытался исполнить, тысячу раз спросив, не тяжело ли ей и не больно ли. Нарцисса закрыла глаза, не договорив, что все в порядке: под ним она наконец почувствовала полностью свое тело, ощутила давящее прикосновение к животу, к бедрам, к груди — такого точно не могло быть, когда она была беременна, и теперь, словно удостоверившись, что в ней нет ничего лишнего, она смогла спокойно уснуть. То же самое и при сексе: Люциус захватывал руки в замок за ее спиной, прижимая к себе, и только так, распластавшись по нему, зная, что он так сильно сдавливает ее потому, что она не беременна, Нарцисса снова чувствовала свободу от навязчивого страха. Она не вылезала из корсетов, шнуруя их каждый день все туже; достала каким-то чудом переехавшее в Малфой-мэнор платье дозамужнего периода, надела и велела Люциусу представить себе, что он до свадебного обряда все же не сдержался — для полноты образа даже хвост ему завязала, какой он носил на старшем курсе. После рождения ребенка она перестала чувствовать границы своего тела, и теперь ей приходилось постоянно их проверять, отмечая про себя, что она владеет собой, и что она не беременна. Люциус и не подозревал, что, запираясь в ванной, Нарцисса бездумно проводила по ногам кончиком ножика для конвертов, глядя на то, как появляются вспухшие алые полосы, кровь щекотно течет по щиколоткам, потом словно пугалась и спешно залечивала порезы, обещая себе, что это последний раз. При свидетелях она никак не показывала своего состояния, даже нарочно заговаривала об Абеларде или распоряжалась его принести, чтобы Люциус не заподозрил в ней ненависти к своему ребенку. — Абрахас не любил гостей, — вдруг сказала Нарцисса, укрывшись одеялом до шеи. — Почему? — Потому что дом говорит слишком много о хозяине, — отозвался Люциус, откладывая в сторону палочку. — А мой отец был личностью довольно скрытной. — У него были любовницы после моей матери? — Нарцисса сладко потянулась, ощущая усталую сонную нежность внутри себя. — Точно нет, — уверенно сказал Люциус и усмехнулся, вспомнив. — Когда мы куда-то шли с Руди и Беллс, он мне всегда говорил, чтобы я не смел возвращаться мертвым, потому что иначе ему придется еще раз жениться. Руку даю на отсечение, его боггартом была свадебная фата. — Так странно, — протянула Нарцисса. — Я не уловила момент, когда мы стали взрослыми. Точно не когда поженились. А Драко и Гарри уже выросли, и Гарри женится, и это точно по-взрослому. — Это точно, — Люциус вздохнул. — Не от большой любви он женится, — наконец сказал он, решив высказать то, что его гложет. Они обсуждали с Нарциссой то, что как сами женаты по любви, так и детям своим позволят поступить также. Жизнь внесла коррективы. — Персефона ему подходит, да и ранний брак для главы рода, который остался последним, это правильное решение. Я и не подозревал в нем такой осознанности. — Это Драко, — без тени сомнения сказала Нарцисса. — Если бы не те выходки с взорванным кабинетом, побегами из Хогвартса и угоном твоей машины, я бы решила, что Драко — реинкарнация твоего отца, только он так продумывал все до мелочей. — Гарольд мне сказал, что ему подсказал Драко, — задумчиво проговорил Малфой. — И сказал еще кое-что. Он сказал, что любил по-настоящему, и я поверил, и что поэтому он переживает, потому что не любит Персефону. — И что ты сказал? — приподнялась Нарцисса. — Что могу отменить все, — сразу сказал Люциус. — Он отказался, и я не сомневался в этом. Очевидно, его любовь — это кто-то недоступный. — Ну нет уж, — Нарцисса закатила глаза. — Сейчас ты скажешь, что это я. — А кто? — поднял брови Люциус. — Я недооценивал его способности, его силу, почему я не мог ошибиться в третий раз и недооценить его чувство? И — нет, я не ревную, даже не надейся. — Но если уж ты пытаешься все объяснить с точки зрения того магла Фрейда, эдипов комплекс должен был проявиться где-то в четыре года, в пять… — Ты же видела Дурслей, — фыркнул Люциус. — Что там можно желать и ревновать? Но потом он стал жить с нами, и это как раз совпало с переходным возрастом. Нравственность и привязанность ко мне с одной стороны, и ты в своем великолепии с другой: выбор очевиден. Тем не менее, к твоему сведению, я анализировал не с точки зрения Фрейда, а с точки зрения Фромма, а эту книгу ты у меня еще не нашла. Он хочет остаться ребенком, в то же время им не является по определенным условиям: спасибо Дамблдору и его идиотизму, который навязал ему комплекс спасителя. Ребенок не может быть спасителем. Чувство к тебе возвращает его в детство, потому что, во-первых, ты, хоть это и не видно, старше, во-вторых, ты жена его отца, как бы дебильно это ни звучало, в-третьих, ты — мечта, которая точно не будет реализована, то есть ответственность нести не придется. Ему больно, и я это понимаю, мне тоже было бы больно, принадлежи ты кому-то другому, но лучше ему справиться с этим сейчас, чем потом он будет искать твою копию и потерпит поражение, потому что таких больше нет. — Ты думаешь, что с Панси он привыкнет к реальному человеку? — с сомнением спросила Нарцисса. — Хотя бы так, да, — кивнул Малфой. — Ненаучно, — констатировала Нарцисса. — Да и вообще глупо. Почему ты не сказал мне раньше? Я бы поговорила с ним. Может, у него был бы шанс встретить ту, кого он полюбит. Даже если будет похожа на меня. — Будет похожа — ладно, но он будет постоянно разочарован, потому что образ не будет соответствовать действительности. А так — полная противоположность. Персефона если на кого и похожа, то на Беллу, Рабастан аж вздрагивает. — Белла была хорошей женой, — напряженно сказала Нарцисса. — Но мне все равно не по себе из-за Гарри. — Гарольда, — поправил Люциус. — А если он влюбится? Он уже женат. — Судя по его характеру, потерпит, — сказал Малфой. — А если я и тут ошибаюсь, то изменит. Персефона воспитывалась для Драко, лучшей партии не найти во всем мире. Плюс она ненавидит своего отца, хвала небесам, и никто не будет мне мешать. — Если ты сейчас мне скажешь, что это ты предложил Драко подсказать Гарри кандидатуру Панси из-за того, что ее отец не имеет на нее влияния, я тебя прокляну, — предупредила Нарцисса. — Я предлагал Дафну, — хмыкнул Люциус. — Гринграсс готов был завалить меня золотом за возможность грамотно пристроить ее в хороший брак. Видишь ли, Дафна заявила, что собирается открыть свой ресторан и первого ребенка родить в тридцать. — Она ведь была расстроена на помолвке, — мигнула Нарцисса. — Ну… да. Потому что выбрали не ее. Это не имеет отношения к Драко вовсе, но ей кого-то предпочли, и это ударило по самолюбию: она была уверена, что куда лучше Астории, и что все думают так же. Плюс рассчитывала на мои деньги. — А если бы Драко выбрал Дафну? — Мы стали бы родителями пекаря, — умирающим тоном сообщил Люциус. — Она бы его под каблук загнала.       Нарцисса фыркнула. — И все равно ты единственный, кто выиграл сильнее всех, — сказала она неодобрительно. — На Гарри… — Гарольда. Почему ты отказываешься называть его правильно? — …никто не влияет, кроме тебя, в его доме по сути главенствующую роль опять играешь ты. За его женой никто не стоит, кроме тебя, потому что она считается твоей дочерью. — Зато я точно знаю, что буду действовать в его интересах, — ответил Люциус. — Персефона вполне разумна, когда он будет на континенте, он — ее гарантия хорошей жизни, и она эту гарантию будет беречь. Что не так? — Интересы, гарантии… — протянула Нарцисса. — Любовь может не быть правильной, это не делает ее от этого менее значимой. — Делает, — отрезал Люциус. — Чувства преходящи, и если нет чего-то более… устойчивого, они могут просто угаснуть, и грош цена им тогда. — У нас не угасли, — Нарцисса опустила голову на его плечо. — Ты сама говорила, что ненавидела меня, — ответил он. — Будь у нас одна только любовь, ничего кроме нее, ты бы оставила меня тогда, и не было бы шанса все исправить. Теперь я исправил, — он поцеловал ее в нос. — Ведь да, чудовище? — Да, — отозвалась Нарцисса, хотела поцеловать его в губы, но передумала. Что связывало их? Драко, их связывал Драко. Гарри. Дом, который Нарцисса обожала. И день, когда Люциус прерывистым от сдерживаемых слез голосом читал ритуальную формулировку, отпуская ее из своей власти. Абрахас умирал этажом выше, на столе за спиной Люциуса лежал гобелен, на котором ему предстояло вышить медальон, самого Люциуса и Нарциссу разделял магический экран — Люциус вошел в контакт с зараженным драконьей оспой. И Люциус давал ей свободу от своей власти, возвращался к равному положению, показывая, что не будет цепляться за любой способ контроля. Конечно, они оставались мужем и женой, и у нее было меньше прав, но по сравнению с той властью, которой он обладал, это показалось ей ничтожным. Люциус был властен, но видел границы. Когда Гарри отдал ему Бузинную палочку, Нарцисса подумала, что это было его самое верное решение, потому что Люциус не из тех, кто использует безграничную власть, даже если будет ею обладать.       Надо сказать ему, подумалось ей. Признаться, что ей все еще плохо, что она не понимает, что происходит с ней, что она порой сама пугается того, что делает. Он поможет, он справится сам и поможет ей, и тогда она сможет взглянуть на Абеларда без отвращения, в душу вернется блаженный покой, который царил в ней до того, как Драко отправился в школу. Надо сказать.       Но когда-нибудь потом.       Она завозилась у него под боком, чувствуя, как он посмеивается от удовольствия из-за ее прикосновений. «Мы вроде спать легли, чтобы вечером не зевать, — лениво напомнил он. — Если ты будешь так вертеться, я точно не усну!» «Темпус, — Нарцисса махнула палочкой. — Еще два часа, потом надо будет начать собираться. Тебе, — она рассмеялась. — Женщины по ночам не гуляют!» «Да? — Люциус с трудом повернулся набок. — А я думал, ведьмы с гиблых болот только ночами и промышляют. Заманивают беззащитных путников в свои топи и потом пьют свои зелья из их черепов!» Он обхватил голову Нарциссы руками, жадно поцеловал, чувствуя привычное, но от этого не меньшее удовольствие, которое может быть только в условиях невероятного комфорта, когда ничто не тревожит, уверенности во взаимной любви дорогого человека и полного принятия себя тем, кто вызывает восхищение, и вдруг подумал, что Гарри никогда в жизни не почувствует того же, что и он сейчас. И к этому «никогда» он сам приложил руку.