Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри додержал улыбку до того, пока гость не скроется за дверью, ведущей в галерею, и рухнул в кресло. Длинный подол ему уже не мешал, он даже к поясу уже привык. Рабастан со стоном потянулся и лениво махнул палочкой. — Всего половина одиннадцатого, — сказал он. — Еще немного, и ты не будешь есть вот уже сутки! — Не вижу поводов для радости, — сказал Гарри. — А еще причин, почему мне нельзя поесть.       Пока Лестрейндж не озвучил, он не особо чувствовал голод, да и пояс перетягивал его так, что он не был уверен, что хоть что-то сможет проглотить. — Потому что в сортир с тобой ходить я не намерен, — отрезал Рабастан. — А второй раз я на тебе это все точно не застегну, тем более один. Ночью поедим. — Я ведь только до полуночи? — упавшим голосом уточнил Гарри, даже не надеясь на положительный ответ. — Да, — сказал голос от двери в галерею, куда все уходили. Гарри и Рабастан подняли головы и уставились на Люциуса, который появился возле дверного проема. — На самом деле тебе надо бы присутствовать, говорить с гостями и так далее, но ты второй сын, поэтому тебя вполне могу заменить я.       Гарри сказал было о том, что вообще-то является главой рода, но сразу сообразил, что за этим последует: Люциус мгновенно согласится, и отдохнуть точно не получится. Люциус освобождал от ответственности только с определенной ценой: и цена эта заключалась в полномочиях. Называешься главой рода, требуешь к себе от него отношения как к главе рода — изволь все делать сам. С одной стороны, Гарри хотел быть независимым и самостоятельным, он для этого все делал, даже женился — от одной мысли стало тяжело дышать — с другой же… он устал и побоялся. Пусть лучше Люциус. Он еще успеет.       И он согласно кивнул. — Отлично, — удовлетворенно сказал Малфой. — Судя по списку Блэка, прибыли практически все. — А ты знал, что младшие Поттеры — мехашшефы? — вдруг спросил Рабастан. Люциус на миг замер с раскрытым ртом, если бы Гарри знал его хоть сколько-то хуже, не заметил бы его изумления. — Нет, — сказал он. — Не знал, я только переписывался с Эзрой Поттером, но никогда не видел его и даже не знаю, как он выглядит, — он посмотрел на Гарри. — Некроманты, мехашшефы… ну да, почему бы не быть мехашшефам? Связи с Ближним востоком очевидны даже по внешности, Поттеры были черноволосыми задолго до смешения с Блэками. Мехашшефы. Я был уверен, что все мехашшефы континента были уничтожены. — А я знал! — самодовольно сказал Рабастан. — И почему молчал? — покосился на него Малфой. — Ты не спрашивал, — радостно отозвался Лестрейндж. — Ты его узнаешь, он на Дамблдора похож, — сказал Гарри, чтобы Люциус не стал выяснять, и усмехнулся. — А это была та еще сцена: я потомок мехашшефов, а ты — наследник Гриндевальда. — Не я, а Абелард, — машинально перевел с себя стрелки Малфой, но потом словно вспомнил, что это его сын, и несколько смущенно опустил взгляд. — Мой отец не заключал мира с мехашшефами. — Зато заключил твой сын, — просто сказал Рабастан. — Я рад, что у меня есть младшая семья, — сказал Гарри. — Только я не понял, если Эзра знал, а Гриндевальды и мехашшефы враждуют, почему он взял с собой Рахель? — В Поттере магл проснулся, — фыркнул Рабастан. — Дети волшебников — это тебе не беспомощное существо, а потенциал. — Ты думаешь, Рахель… у нее может быть что-то вроде «крика мандрагоры»? — недоверчиво спросил Гарри. — Мехашшефы, Гарольд! — как последнему идиоту сказал Лестрейндж. — Ты что, совсем ничего не знаешь? — Да откуда я должен знать? — обиделся Гарри. — Скажи нормально! — Помнишь магию Теодора Нотта? — спросил Люциус. — Золотой песок. — Да, — кивнул Гарри. — Это магия мехашшефов? — Похожа, — повел плечом Люциус; ему явно было неуютно. — Вспомни, что случалось с врагами еврейского народа на протяжение истории? — Что? — шепотом спросил Гарри. — Земля разверзалась, реки текли кровью и кровью плакали небеса, — проговорил Люциус. — Смерть приходила за первенцами, а камни обращались в скорпионов. И это то, что я первое вспомнил. Весьма… у народа весьма высокий творческий потенциал.       Гарри подавил внутреннюю дрожь и, морщась, спросил: — Вопрос теоретический: Малфой-мэнор в случае чего устоит? — Устоит, — усмехнулся Люциус, внимательно наблюдая за ним. — А я… смогу так? Если я их потомок. — Колдуны ночных королевств, мехашшефы и другие обладают мастерством не по рождению, а по умениям, — сказал Люциус. — Их учат с детства, мастерство передается от отцов к сыновьям, от матерей к дочерям. Я был уверен, что то же дано и роду Поттер, просто Джеймс не успел передать. Заметь, я не говорю «научить», только передать, потому что семейному делу всегда обучаются с детства, но большинство приносят клятвы не использовать такую магию. Золотой песок Теодора — колдовство, к которому прибегает семья султана, но никто кроме них не имеет на это права. И ресурсов. Тео чуть не умер тогда, но любой на его месте сам рассыпался бы в пыль, не продержавшись и минуты. Древнее семейное искусство — всегда довольно проблематичная вещь. — Ядерное оружие, — добавил Рабастан, который побывал с Люциусом на совещании с премьер-министром и испытывал по поводу бомб и ракет неописуемый восторг. — Никто не использует, но с ним чувствуешь себя куда лучше. — И что за знание в семье Малфой? — спросил Гарри. — Или мне нельзя знать? — Можно, — Люциус пожал плечами и вдруг хитро прищурился. А дальше произошло то, чего он никак не ожидал. Люциус явно сказал: «Математика. Мы экономисты по рождению, Гарольд», но в то же время Гарри то ли слышал, то ли чувствовал, что он говорит совершенно другое: «Мы говорим что хотим, только тем, кому хотим». — Что он только что сказал? — Гарри дернул Рабастана за рукав, не сводя взгляда с улыбающихся губ Люциуса. — Про математику, — сказал тот удивленно. — Ты что, Гарольд? — Подожди, — Гарри встряхнул головой. — Как это вообще может быть? — Помнишь, Уолден говорил тебе о том, как думают люди? — сказал Люциус, но Гарри одновременно с этим услышал следующее: «Гарольд, я не понимаю, о чем ты сейчас». — Про образы и текст? — уточнил Гарри, вспоминая. Кажется, они тогда обсуждали дементоров, появившихся в поезде. Господи, как давно это было! — Ваш диалог достигает вершин абсурда, — заметил Рабастан. — Или что это вообще, вы меня приложили чем-то? Чем? — Я думаю текстом, — усмехнулся Люциус. — В семье Малфой с детства и лет до сорока развивают эту способность до такой степени, что в мыслях возникает как бы два уровня текста. То есть в принципе я могу положить перед собой две книги на разных языках с разным сюжетом и читать их и понимать одновременно. Если есть предрасположенность к менталистике, то точно так же можно и говорить. Как я сейчас. — Охренеть, — восхищенно выдал Лестрейндж. — То есть ты говорил с нами обоими, давая разную информацию одновременно? — Притом ты слышал только одну реплику, а Гарольд сразу две, — повернулся к нему Люциус. — Потому что у него другой тип мышления, и он может говорить с дементорами. Если я не знаю точно, какой тип мышления у собеседника, я говорю одно вербально, а другое — жестами. К сожалению, маглы стали использовать видеозаписи всех мероприятий… — Отец рассказывал, что лорд Абрахас так делал, — Рабастан покрутил головой. — Охренеть. Ты так можешь! Ты никогда не говорил! — У Руди такой же тип мышления, как у Гарольда, — Малфой глянул на Рабастана. — Отец почти не говорил с двумя собеседниками одновременно… впрочем, это при мне, Рольфу он мог похвастаться. Или с ним и Маттиасом и Темным лордом так и разговаривал. — А Драко? — спросил Гарри. Опять горло сжалось при произнесении его имени, но он понадеялся, что со стороны ничего заметно не было. — У Драко нет значительных способностей к менталистике, — отозвался Малфой без тени сожаления. — Он может воспринимать несколько источников информации одновременно и организовывать мышление в два уровня, но говорить так, как я сейчас, он вряд ли когда-нибудь сможет. Предвосхищая твой вопрос: истерика на эту тему состоялась летом перед вашим четвертым курсом. — Я не хотел это спрашивать, — покраснел Гарри. — У Драко много талантов, которых нет у меня, — продолжил Люциус. — И в первую очередь это — способность не попадаться. Так что нечего ему сочувствовать, он хоть не сидел.       Заглянул Сириус. — Маккензи не прибудут, у них глава семьи только что умер, — сказал он. — О’Лири просят извинить, сейчас шторм, у них не работает портал, появятся завтра. — Можно я поем? — мгновенно влез Гарри. — Можно, — усмехнулся Люциус. — Тебе прислать компанию, или эти двое тебя устроят?       «Драко, пришли мне Драко», — чуть не сказал Гарри, но удержался. — Гермиону, — он пожал плечами. — Тебе бы не проводить первую ночь свадьбы в женском обществе, если это не супруга, — хмыкнул Рабастан. — Тогда я этими двумя обойдусь, — ворчливо сказал Гарри, мысленно спрашивая себя, что с ним творится. Почему он спокоен? Он ведь даже шутит. Он словно так устал от переживаний, что теперь не был способен ни на какие эмоции. То, что перехватывало дыхание на имени Драко, было чисто физиологической реакцией, никакого волнения с этим связано не было. Можно сравнить с действием заклинания ватных ног, которое однажды на него наложили неправильно: он в результате на пол не падал, но не чувствовал никакой боли, словно ноги онемели. Ходить мог. Сейчас было то же самое, только Гарри не мог понять, на сердце или на мозг. По сути, эмоции — это мозг, и он об этом знал, но он всегда сердцем чувствовал Драко, хотя признавал это ненаучной мыслью.       Люциус повернул голову и поморщился: несмотря на пресловутое мастерство, он еще не достиг высот Абрахаса, потому несколько минут показательного триумфа стоили получаса головной боли и тошноты, как с похмелья. Тем не менее, показывать свое состояние он не хотел. — Распорядись, чтобы вам подали ужин в вашу комнату, — сказал он Рабастану, явно намекая, чтобы тот ушел. Сириус тоже исчез, и они остались вдвоем. Люциус посмотрел на Гарри. — Как настроение? — спросил он, стараясь не шевелиться. — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Не определился.       Малфой помолчал, потом жестом пригласил Гарри сесть рядом. Гарри сел. — Ты принял тяжкую ношу, и я сейчас не о свадьбе, а в целом, — сказал Люциус. — Тем она тяжелее, что ты не взял ее из рук другого человека, а поднял с земли. Ноша давит к земле, но надо сделать первый шаг. — Куда я иду? — спросил Гарри. — Я видел цель, видел мост, но сейчас я вообще ничего не вижу. — Тогда иди на мой голос, — ответил Малфой. — Ты несешь сокровище, которое отдашь своему сыну, тот — своему. И когда отзвук твоего голоса угаснет, твои потомки нарекут тебя новым именем. У нас всех есть обязательства перед теми, кто жил до нас, и нашими детьми. В твоем роду были благословенные, счастливые и безумцы… — Безумцы? — переспросил Гарри, не слышавший о таких. Ему казалось, что сумасшедшие — это прерогатива Блэков, они славились на всю страну и за ее пределами. Мехашшефы, теперь еще и психи. Чем дальше, тем больше Гарри узнавал о том, как его видели со стороны: если другие знали о его родословной больше него, то вполне могли думать о его выходках не только со стороны отсутствия воспитания, но и с точки зрения наследия. Знал ли о мехашшефах Дамблдор? То, что Гарри сжег Квиррела заживо, могло быть силой мехашшефов — он мог подумать так и заткнуть поток вопросов дурацкой легендой о жертве матери. Многие родители жертвовали собой ради детей, но ничто из этого не спасало от гибели их самих. Дамблдор очень не хотел, чтобы Гарри интересовался своим прошлым; своим… он подумал «своим»? Нет, прошлым своей семьи. Ну да, своим. Оно ведь его — мехашшефы, некроманты, потомки третьего брата, говорившего со Смертью — все это его прошлое. Все жизни были прожиты для того, чтобы он сейчас находился в этом месте в этот момент. Интересно, а что думали окружащие о Джеймсе? То, что рассказывали о нем, явно говорило или о недостатке воспитания, или о не самой лучшей наследственности. Очень странно, что он не был обручен и женился на Лили просто так. Или… или был. С другой стороны, Чарльз Поттер был либералом, мог и не заключать договоры с другими семьями. — Джонатан Безумный объявил войну Несвятой инквизиции, и прежде чем его убили, успел заточить некоторых священнослужителей в стволы деревьев, — равнодушно проговорил Малфой. — Дерево вросло в них, а они в него, став единым целым; они питались от корней, но оставались людьми. Скажем так, есть термин «преступления Гриндевальда», это особо тяжкие деяния против магии и человечества, они караются смертью, но есть и кое-что более древнее: «преступления Джонатана» — неснимаемые заклятия, меняющие природную суть человека. Тоже караются смертью.       Про инквизицию Гарри читал, но без особенного интереса: ему было невероятно противно узнавать мерзкие подробности, как именно инквизиторы узнавали у одного пойманного члена семьи, где находятся все остальные и как попасть в ритуальный зал, где стоит алтарь. Несвятая инквизиция — инквизиторы-маги, использовавшие колдовство для поиска других колдунов и их уничтожения. Любой, кто использовал магию, находился ими и наказывался; чаще всего это были женщины с детьми, которые не могли скрывать магические выбросы, а матери отказывались их оставлять. Именно тогда Малфои на время отказались от магии и начали магловский бизнес; после уничтожения Несвятой инквизиции девушка из рода Прюэтт, так называемая Мать матерей, родила девять дочерей, три из них взяли себе по два мужа, остальные тоже стали матерями, и так были восстановлены двенадцать великих родов. — Я хочу, чтобы меня помнили добрым словом те, кто еще не родился, — сказал Гарри. — Я у них уже в долгу. — В каком смысле? — не понял Люциус. — В прямом, — Гарри пожал плечами. — Когда я стал твоим сыном, твоему слову свидетельствовали нерожденные. Теперь я должен быть достоин, — слезы обожгли веки. — Я же не могу их подвести.       Люциус поймал себя на том, что смотрит на него, раскрыв рот. Он, уважительно относившийся к словам, даже не думал, что возможно так воспринять обычную ритуальную формулировку! Что еще, какие еще его слова воздействовали на Гарри так сильно, а он и не заметил, не придал значения? — И тебя не могу подвести, — шепотом закончил Гарри. — Но… как? От меня ждут того, на что я не способен.       Люциус некоторое время молчал, уставившись в пол, потом поднял голову и посмотрел на Гарри. — Когда умер мой старший сын, Габриэль, я почему-то сначала подумал, в голову пришло, что он умер по чьей-то неосторожности. Нарцисса уронила или еще что-нибудь. Я пытался найти виновного, потому что это облегчило бы мою собственную боль, причем, заметь, я даже Нарциссу не пожалел, сразу обвинив ее. Я обрушил целый этаж больницы, потому что мир вокруг меня был в омерзительной гармонии, в то время как я был в аду. И свой ад я принес на землю.       Гарри вдруг сам взял его за руку, повторив его собственный успокаивающий жест. — Мне не стало легче, — продолжил Люциус. — Хаос, созданный смертью Габриэля во мне, только усилился, но я прекрасно чувствовал себя. Мое сердце билось, мозг порождал идеи, легкие двигались, я стоял на ногах, и это с учетом двадцати пяти лет, наполненных алкоголем, курением, безумными поступками, за которые меня можно было бы убить, я ведь жизнь не ценил, и так далее, в то время как мой сын, совершенно новый ребенок, не успевший сделать ничего, что испортило бы его тело, не успевший совершить ни единой ошибки, бывший радостью для всех, больше не мог жить. Есть что-то противоестественное в том, что родители хоронят своих детей. Так вот. Я аппарировал домой и увидел Нарциссу. Вообрази на миг ненависть, которую я испытал: я ведь решил, что она виновата. — Ты сказал ей? — тихо спросил Гарри. — Что ты сделал? — Нет, — ответил Люциус. — Во-первых, я понимал, что мое решение назначить виновного — это попытка моего разума придумать действие, которое своим исполнением позволит мне чувствовать себя лучше; во-вторых… Гарольд, надо ценить тех, кто находится с тобой на одной стороне. То, что я потерял сына, не должно заставить меня потерять еще и жену. — Но ты ее ненавидел, — не понял Гарри. — Да. Но в то же время я знал, что я неправ, — он вздохнул, собираясь с мыслями; давно ему не было так тяжело говорить с кем-то, непривычное чувство вины убивало. — Ты сейчас испытываешь к Персефоне раздражение, совершенно бессмысленное, потому что обвиняешь ее в том, что она не является кое-кем еще. Но это обвинение абсурдно, потому что как она может это сделать? И тем не менее, она на твоей стороне. — Я не виню ее, — Гарри отвел глаза. — Но она ведь будет хотеть, чтобы я вел себя, как будто я ее люблю, а я не могу. — Разве она знает, как ты ведешь себя, когда любишь? — спросил Люциус. — Гарольд, ты не просишь совет, но я все равно его дам: жена должна быть довольна. Видя результат своих действий, ее хорошее настроение, ты и сам будешь чувствовать себя лучше. — Тебе разве помогло? — Вполне, — Малфой даже усмехнулся. — Заботясь о Нарциссе, пытаясь помочь ей, я куда сильнее помог самому себе. Конечно, мне было проще, потому что я женился по любви, с другой стороны, у тебя никто и не умер. Способность поступиться своими интересами ради другого делает нас цивилизованными; возможно, поначалу будет худо, но ты строишь будущее, да, поступаясь настоящим. Но ты не животное, чтобы мыслить категориями одного только текущего момента. Сравни семью с крепостью: чем усерднее ты работаешь, чем сплоченнее гарнизон за стенами, тем меньше угроз, потому что враги издали будут понимать, что обречены на провал. — Что мне с ней делать? — Гарри с ужасом подумал о том времени, которое они проведут наедине. Ладно, ему придется с ней переспать — придется, как будто один раз, теперь это еще и постоянно будет — но ведь они будут наедине несколько дней, а ему и поговорить с ней не о чем. Перед каждым свиданием Гарри заранее продумывал вопросы, которые будет задавать, а теперь, когда уйти будет некуда, что делать? Идея вести себя как прежде с Драко даже не приходила ему в голову, хотя Малфой и сам знал, чем себя занять, а если начинал скучать, то они шли гулять вдоль реки. Но это уже было «занято», и повторять это с Панси Гарри не видел возможности. — Свадьба не так много меняет, как кажется, — заметил Малфой. — Сначала определись, как ты будешь жить эту неделю в своем доме самостоятельно. — Да что там… — отмахнулся Гарри. Люциус мерзковато ухмыльнулся, но больше говорить ничего не стал: будет у Гарри повод обратиться к Панси с вопросом, что вообще делать. — Проще, Гарольд, — наклонив голову набок, посоветовал Люциус. — Это еще не взрослая жизнь, так, первый шаг. А потом оглянешься назад и удивишься, каким этот шаг покажется… не то чтобы незначительным, но по сравнению с тем, что грядет, небольшим. Относись проще. Дай событиям идти самим и следуй за ними — пока это можно.       Гарри вдруг впервые в своей жизни в мэноре почувствовал, что навязывается. Кому он объясняет вообще, что не любит свою невес… жену? Потомственному аристократу, который воспитывался в семье, где каждый мальчик рос с перспективой жениться на сестре? Человеку, который полюбил свою жену если не после свадьбы, то через долгое время после помолвки точно? Малфои любили своих жен, потому что любили сестер, а когда брали девушек и юношей в супруги с континента, разве они любили их? Да они впервые встречались на помолвке. Кодекс позволял им расторгать договоренность по любви, но Гарри никогда не интересовался, был ли хоть один колдун из рода Малфой, который это сделал. Для Люциуса то, что происходит с ним, не является трагедией — мало ли кто кого любит. Он даже в слова это не облек, милосердно оставив Гарри в блаженстве своего неведения, потому что считает, что Гарри переживет это и выстроит правильно жизнь.       Гарри выпрямился и даже удивился тому, насколько легче стало вдохнуть: тугой пояс не оставлял поля для маневров. Неожиданно то, что он не один был в подобной ситуации, придало ему сил. Люциус вообще смерть сына пережил, а ему было немногим больше, чем сейчас самому Гарри. — Нет-нет-нет, — Люциус поднял руку. — Я знаю, что значит этот взгляд. Я рассказал тебе свою историю, и теперь ты пытаешься полностью обесценить собственные переживания. Так дело не пойдет. Я лишь показал тебе, что причина твоего недовольства объективна, а не субъективна, следовательно, виновных нет, есть союзники в непростой ситуации. И куда проще будет справиться сообща. — Когда мне можно будет прийти сюда снова? — спросил Гарри, подозревая, что возможности поговорить с Люциусом больше не представится. — Когда угодно, — отозвался Малфой. — Но не советую торопиться, или твоя жена будет тебе до конца жизни припоминать, как мне Нарцисса припоминает день, когда она проснулась, а вместо мужа в кровати муж и его друг, которые режутся в карты. — Какой ты был ужасный, — сокрушенно сказал Гарри, подозревая, что неназванный друг — как раз Лестрейндж. — Почему ты не мог уйти играть в другую комнату? — Нарцисса на меня ногу закинула, если бы я вылезал из-под одеяла, она бы проснулась, — невозмутимо ответил Люциус. — А так мы тихо. Впрочем, сейчас этот аргумент не кажется мне столь блестящим, как тогда. — На ее месте я бы закатил скандал, — пошутил Гарри, осознавая, что столько часов без еды уничтожили в нем остатки чувств, включая чувство самосохранения: над Носферату пошутил, сейчас издевается над Люциусом. И почему-то все сходило с рук. — Не надо мне тут, моя постель — зона, свободная от скандалов, — наставительно сказал Малфой. — Кстати, когда Басти будет предлагать тебе выпить, не соглашайся. Если он будет говорить, что так положено, не верь. — Может, я хочу напиться, — мрачно сказал Гарри. — Тебе завтра весь день предстоит быть на виду у всех приглашенных, — напомнил Люциус. — И раз уж ты хочешь делать медицинские артефакты, тебе стоит учитывать репутацию среди потенциальных клиентов.