Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гермиона прекрасно знала, что в старых домах по ночам вне своих комнат время проводят только мужчины, но ей не спалось. Комната, смежная с покоями, которые отдали Джинни, казалась ей душной, постель неуютной. Решив, что ничего страшного не случится, если она прогуляется в какой-нибудь дальней галерее, Гермиона трансфигурировала свой легкий шелковый халат в толстый и длинный махровый, замоталась в него поплотнее и выскользнула в коридор.       В коридоре царила тишина — здесь жили только женщины, а они благоразумно сидели в комнатах, даже если не спали. Гермиона торопливо дошла до поворота и оказалась в совсем другом месте, настолько ином, что она даже обернулась и выглянула в коридор, который только что прошла насквозь, потом снова осмотрелась. В открывшейся ей галерее между декоративными белыми колоннами висели заколдованные картины великих битв и значимых шабашей. Война грома, которая началась, когда Уильям Лютый из Селвинов создал заклятие, подобное молоту скандинавского бога Мьельниру, и разбил им перекрытие свода подземного замка своего врага; родственники погибших отправились мстить за них семье Селвина, и месть свершилась, но в ее ходе погиб наследник, не достигший даже годовалого возраста — мгновенно возмутились родственники Селвинов, хотя Лютого ненавидели все без исключения, и началась затянувшаяся на семнадцать лет магическая война. Знаменитая Война стихий: противостояние Малефлуа и Лестрейнджей, развязанное первыми, потому что они отравили гостей на несколько часов раньше, чем те начали душить тех, кто их пригласил — два древнейших закона о гостеприимстве и уважении к хозяину дома были попраны, и Малефлуа были объявлены виновными, так как они подмешали яд в праздничное вино, а тот факт, что Лестрейнджи шли на пир с намерением устроить бойню, был магическим сообществом проигнорирован. Война стихий была полноценной гражданской войной, и картина, изображавшая ее, была настолько тяжела для восприятия, что из-за нее начинала болеть голова. Шабаши и советы показались Гермионе куда интереснее. Она с удивлением увидела на одной из картин дементора, который словно тоже был участником переговоров; с удивлением она поняла, что на картине изображен Азкабан — треугольная площадка в окружении шторма. Она не задумывалась о том, как именно дементоры стали стражами Азкабана; Гермиона поймала себя на этой мысли и укорила себя. Сколько раз ей говорили, что она нелюбопытна? Снейп ее потому и терпеть не мог на первых курсах. Она жадна до сведений, но не до знаний. Она знала историю Азкабана практически наизусть, помнила биографию Экризидиса, но довольствовалась формулировками вроде: «с того дня Азкабан был объявлен тюрьмой, а дементоры стали стражами Азкабана». Как они стали? Как с ними договорились? Ей не приходило в голову, если она не заставляла себя думать, как отреагировал бы Драко, прочти он ту же информацию.       Драко прикапывался к любому слову. Он ненавидел учебники по предметам вроде истории, потому что считал, что они только сильнее запутывают и дают иллюзию знания. Читая что-либо «по методу Малфоя», Гермиона тоже начинала злиться и понимала, почему Драко предпочитает иногда просто не браться: на получение ответов на все возникающие вопросы уходила уйма времени, книги, которые она раньше читала за день, теперь лежали у нее месяцами, но зато знания становились качественно другого уровня. Гермиона вдруг поняла, почему учителя в магловской начальной школе просили задавать вопросы, а она, кичась своими знаниями, никогда ни о чем не спрашивала, еще и смотрела презрительно на тех, кто начинал говорить, мол, все же и так понятно. Однажды она спросила Драко, почему он читает книги так медленно, хотя на страницу у него может уйти меньше минуты. В ответ Малфой прочел ей вслух несколько фраз из учебника по финансам — он как раз читал о системах, а потом перечислил вопросы, которые возникли у него в ходе прочтения, и ему надо сначала найти на них ответы, чтобы правильно понимать дальнейшую информацию, а потом продолжить.       Во-первых, имена: во фразе было три имени — брокер с Уолл-стрит, глава Центробанка и казначей. К удивлению Гермионы Драко полез проверять, не учились ли они вместе, если учились, то где именно, какая в том университете господствовала идея, каким партиям эти люди выражали симпатии… Не успела Гермиона отойти от шока, как прозвучал второй пункт: год. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Помимо мировых событий, событий в стране и так далее, Драко влез в истории семей, чтобы узнать, какое было положение у них, с какими странами и народами они были связаны, какие были политические симпатии. «И это один абзац, и я тебе еще половину не сказал из того, что могло бы повлиять, — сказал Драко. — Да, это немного замедляет чтение. А ты могла бы водить глазами по строчкам книги на неизвестном тебе языке, эффект тот же: иллюзия интеллектуального развития». Гермиона велела себе запомнить и прочитать потом про дементоров побольше. — Доброй ночи, — вдруг раздался над ней приятный мужской голос. Гермиона едва не подпрыгнула от неожиданности — картины с множеством персонажей двигались, но молчали, и она не ожидала, что кто-то нарушит тишину; вскинула взгляд на портрет и опешила снова — на сей раз от отталкивающей внешности изображенного на нем человека.       Он был блондином, как все Малфои; Гермиона сразу заметила фамильные черты — серые глаза, прямые волосы, словно стекающие по расшитому камзолу. Гермионе в память врезалась ювелирная пуговица у воротника, она уставилась на нее, приходя в себя и набираясь смелости, чтобы взглянуть на отвратительное лицо: она не могла воспринимать портреты как что-то неживое, потому испугалась, что он поймет ее ощущения. — Доброй ночи, — вежливо сказала она. На один страшный миг ей показалось, что Драко, когда постареет, будет выглядеть так. Изображенный на портрете лорд Малфой походил на мертвеца, и роскошные волосы только оттеняли инфернальное лицо с проваленными до костей щеками. Его шея странно выдавалась вперед, как у грифа, и затемненный фон картины, сливающийся с камзолом, не мог скрыть неровных плеч. Он был горбат. Рука, лежащая поверх черного рукава, казалась похожей на белого паука, в постоянно шевелящихся, словно помимо воли разума, пальцах как будто было больше фаланг, чем предусматривала природа, и кольца, надетые у самых ногтей, только усугубляли неприятное впечатление. — Что столь юная леди забыла в моей галерее? — поинтересовался обитатель портрета, но тон его был доброжелательным, голос обладал неуловимыми бархатными нотками и подкупающей искренностью, которые мгновенно расположили Гермиону к нему. Она со стыдом подумала о своем страхе перед его внешностью — мало ли кто как выглядит, это не должно определять ее восприятия. — Вы не столь молоды, чтобы хотеть послушать мои истории, и не вошли еще в возраст, когда со мной договариваются о том, чтобы я рассказывал сказки детям.       Сказочник. Малфой — сказочник! Ну да, сложно представить себе, чтобы сам Люциус в детстве читал Драко книжку на ночь. Скорее всего, это его дальний предок. Гермиона сразу же представила себе Драко, сидящего здесь в одеяле. О Гарри она и не подумала, все же он появился тут слишком поздно. — Мне не спалось и захотелось посмотреть дом, — честно сказала Гермиона, не видя смысла лгать портрету: хотел бы, уже заявил бы ей, что леди не пристало шляться ночами по галереям. — Это стоит того! — обрадовался лорд. — У моего сына прекрасный вкус, он спроектировал великолепный дом. Знаете, а ведь это была его мечта с самого детства, но тут моя вина — на пятилетие я подарил ему шанхайскую головоломку, сейчас таких, наверное, уже и нет, но в то время они были модными: калейдоскопический прозрачный лабиринт, и надо вывести жука наружу, пока он не умер. — Живого жука? — переспросила Гермиона. — Чудесная игрушка! — сообщил Малфой. — У моего сына все выживали, но это, правда, результат его особенного мышления. Он был единственным, кто никогда не терял дорогу в доме. Даже Люциус, а он все облазил, порой блуждал и в конце концов вылезал из окна и шел по карнизу снаружи — а ведь тогда в доме были витражи, и дорогу можно было запоминать по ним. Так что будьте осторожны, мисс… — Грейнджер, — торопливо представилась Гермиона; черт, должна же была сама сказать свое имя! Впрочем, Малфой никак не указал ей на ошибку. — Гермиона Грейнджер. — Бальтазар Ксафан Малфой, рад знакомству, очаровательная леди. Будьте осторожны, когда исследуете дом. Вдруг вы ему не понравитесь, — он улыбнулся, и Гермиона загляделась на его преобразившееся и ставшее мгновенно прекрасным лицо. Бальтазар добавил заговорщически. — Дом не мужчина, чтобы с радостью повиноваться вашему взгляду.       Гермиона открыла было рот, чтобы ответить, как вдруг услышала шаги — двое, судя по тяжелой поступи, мужчины. Под смеющимся взглядом Бальтазара, она метнулась к тяжелой объемной портьере и встала за нее, надеясь, что это не хозяева дома, чтобы сразу почуять присутствие чужака. В галерее со стороны другого коридора показались два силуэта: один невысокий, обычный, а второй — Гермионе сразу вспомнился давний ужастик про Слендера, тонкого человека из магловских городских легенд. Он был неестественно высок и немного прихрамывал, и Гермиона четко увидела согнутые плечи и выдающуюся вперед шею. Еще один горбатый? Может, это для Малфоев… характерно, только Люциусу и Драко повезло? — Не то чтобы я был рассержен, — прозвучал приятный голос от странного незнакомца. — Скорее, я ощущаю легкое раздражение. Словно ты выдернул меня из постели, потому что тебе было скучно. А это позволено только моим жене и дочери, даже сын терпел до утра. — Прости, — без тени сожаления отозвался второй. — Это всегда невовремя. Неужели ты не рад беседе со мной? — Константин, — вздохнул первый. — Ты знаешь, я всегда тебе рад, и вино из твоего погреба, которое ты принес — правильное абсолютно решение с твоей стороны — меня несколько примирило с действительностью, но если ты еще раз меня призовешь, я отомщу тебе после твоей смерти, пожру твою душу — частично, чтобы ты вечно чувствовал тягу и таскался за мной. Может, тогда ты поймешь, что я сейчас чувствую! — Не злись, — попросил второй, и Гермиона узнала гостя, который пришел сразу после нее и Виктора. Константин Носферату. Он показался Гермионе похожим на магловского риэлтора или юриста средней руки, никак не на великого колдуна, как сказал ей отец Крама. — Я никогда не злюсь, — отозвался первый и остановился напротив портрета, с которым беседовала Гермиона. В руке Константина полыхнул свет, и Гермиона в ужасе зажала себе рот руками: под картиной стоял изображенный на портрете лорд Бальтазар Малфой собственной персоной. — Легкие нотки шизофрении, — хмыкнул Носферату, переводя взгляд с Бальтазара на его портрет и обратно. — Как всегда при общении с вами, Малфоями: все на одно лицо. Кроме Люциуса, конечно. — Если я предложу ему, то есть себе партию в шахматы, кто выиграет? — с интересом спросил Бальтазар, разглядывая свой портрет. — Конечно, ты, если можно так разграничить, — отозвался нарисованный Малфой, складывая руки перед собой и опираясь на раму. — Я — лишь отпечаток личности, не способный на творчество и принятие оригинального решения, в то время как ты — сама личность. Ты можешь применить несвойственный тебе ранее прием, который не запечатлен во мне, и тогда, вполне вероятно, я совершу ошибку, которую совершил бы ты сам, столкнись ты с незнакомой тебе манерой. — Он такой же зануда, как ты, — заметил Носферату. — С другой стороны, остается открытым вопрос, способны ли мертвые к развитию? — продолжил портрет. — Насколько я правильно трактую философию Малефлуа и саму идею загробного мира, восприятие его или реальности этого мира походит на сон, и в зависимости от того, по какую сторону от черты находишься, то и считается нереальным. — Совершенно верно, — кивнул Бальтазар. — Мир абсурден и хаотичен, и к порядку ведет Слово. — Сейчас ты меня вверг в абсурд и хаос, — заметил Носферату. — Гай отказывается говорить мне о мире за чертой, говорит, что знание есть смерть. — Так и есть, — согласился Малфой, не сводя глаз со своего лица. — Слово ведет мир к порядку, вне зависимости от того, что это за мир. Магия — это слово, сама жизнь, и оно упорядочивает хаос; смерть — это слово, но оно здесь смерть, а за чертой между этим миром и тем, что называется загробным, оно есть жизнь, то есть оно есть магия и знание. Ты не умирал, хотя и приближен к черте сильнее других, потому твой разум не в силах постичь то, что для меня на поверхности, но ты, в отличие от простых обывателей, ощущаешь свое незнание. Живой не способен понять идею существования полностью, потому что жизнь — это лишь его, существования, аспект. Причем менее… полный. Так что поверь на слово насчет души и того, что я сожру ее кусок, если еще раз меня потревожишь. Не рискуй безвременьем, Константин, и не мни себя господином мертвых. Ты призываешь и приказываешь генералам и фельдмаршалам, но не забывай, что когда ты переступишь черту, ты станешь там рядовым, и единственным твоим спасением может стать лишь отсутствие интереса к мести, а я бы на это не рассчитывал, — все это было сказано так радостно и доброжелательно, что Гермоне стало худо. Бальтазар повернулся и смерил Носферату взглядом. — Куда ты спрячешься от него, Константин? — ласково и печально спросил он и добавил. — Знаешь, меня всегда поражала история колоний: десятилетия насилия и бесправия… чего ждали колонизаторы, держа себе подобных в рабах? Что они никогда не поднимут голову? — У тебя было полсотни вассалов, — напомнил Константин. — Вассалов, а не рабов, — поправил Малфой. — Мы — господа, а не хозяева, мы признаем во всех вассалах свободную волю, более того, мы ее уважаем. Люциус — плохой сюзерен, тем глупее, что он попытался, вылупившись из скорлупы, забраться в нее обратно. Мой сын отпустил вассалов, оставив с Люциусом только нянек, чтобы он хотя бы до сорока дожил, и не зря. Ты осуждал Люциуса за Гарольда, даже не вздумай спорить, я знаю, — Гермиона за портьерой застыла, не дыша. Почему-то она не могла избавиться от ощущения, что Бальтазар — живой или мертвый? — знает о ее присутствии, потому и не говорит подробнее. — Но ты сам поработил свободную личность. — Я дал ему жизнь, — прошипел сквозь зубы Носферату. — Он умер! — Ты никому не дал жизнь, — внезапно с нескрываемым презрением сказал Бальтазар, и эта перемена показалась еще разительнее оттого, что выражение его лица нисколько не изменилось, он продолжал улыбаться, едва приподняв уголки губ, но вдруг тон опять изменился. — У тебя нет детей, у тебя даже собаки умирают. Ты не жизнь ему дал, а цепью приковал. Помнишь историю, что стало с черным континентом? — вкрадчивый приятный голос совсем перепугал Гермиону. — Человек безмерно терпелив, как африканский слон. Но потом наступает момент, и в нем просыпается африканская ярость.Что будет, когда ты останешься один на один с тем, чью волю ты отнял? И отнял так страшно, так бесцеремонно и безрассудно, как будто сам бессмертен. — Тебе ли рассуждать, что такое любовь? — сказал Носферату. — Вы, Малфои, вообще на нее способны? — Конечно, — кивнул Бальтазар. — Любовь — акт свободной воли, выраженный выбором и подтвержденный словом каждой из сторон. А то, что у тебя — выбор одной стороны. По-твоему, любовь — это когда ты получаешь то, что хочешь, а другой человек ведет себя так, как тебе нравится; но это насилие. Насилие порождает насилие. Впрочем, что я тебе объясняю? Ты все равно считаешь себя правым. — Ему хорошо со мной, — сквозь зубы сказал Константин. — Какого дьявола я тебя вообще слушаю? Ты тоже здесь… не по своей воле. — Я люблю поговорить, — отозвался Бальтазар. — А тебе ску-учно, — издевательски протянул он. — Потому что Гаю так с тобой хорошо, он и молчит неделями. Сколько раз он себя убивал? Четырнадцать? — Один, — проговорил Носферату. — Зато успешно. — Но сколько он пытался? — Малфой просиял улыбкой. — Не спеши умирать, Константин. На том свете тебе будет ох как несладко. — Тебя отпустить? — спросил Носферату, и Гермиона, глянув в просвет бархата, встретилась глазами с серым смеющимся взглядом Малфоя. Не сводя с нее глаз, он кивнул.       Момент исчезновения Гермиона не заметила, потому что зажмурилась, а когда открыла глаза, Носферату стоял в галерее в одиночестве. Оглядевшись, он на прощание кивнул портрету и торопливо ушел. Гермиона выбралась из своего укрытия и мелкими шажками приблизилась к стене с портретом. — Константин Носферату некромант, — опередил ее вопрос Бальтазар. — Он способен призывать мертвых, что он и продемонстрировал. — Тот, о ком вы говорили, — сказала Гермиона. — Гай. Он держит его здесь после смерти против его воли? — Смотрите, мисс Грейнджер, — Бальтазар оперся локтем на раму. — Представьте себе, что вы можете совершать что-то, что другие не могут, абсолютно безнаказанно. Допустим, вы имеете право раз в неделю приходить в определенную лавку и брать там столько товаров, сколько душа ваша пожелает. Один раз в неделю, но что угодно. И вот там, в этой лавке, появляется что-то, на что у вас никогда не хватит денег, но это настолько бесполезная и ненужная вещь, что никто ее никогда не купит. А вы ее хотите, более того, вы имеете право ее взять. Скажите мне, вы воспользуетесь возможностью? — Я не понимаю, как можно сравнивать какие-то товары и… рабство! — сердито сказала Гермиона. — Принцип один и тот же, — повел плечом Малфой. — Если заставить человека поверить в то, что наказания не последует, он совершит любое преступление. Я привел в пример кражу, потому что… потому что это, в отличие от насилия и убийства, не так запредельно, и это претит вам. Как и коррупция, — он усмехнулся. — Драко в красках описывал мне вашу реакцию на то, что Люциус купил метлы для команды Слизерина. — Это неправда, то что вы сказали про наказание, — сказала Гермиона. — Не только это удерживает от преступлений. Есть мораль, есть религия! Не все регулируется страхом и правом сильного. — Что есть религия, как не оформленный страх перед сверх-существом, способным и обладающим право вершить суд? — спросил Бальтазар. — Что есть мораль, как не страх перед оглаской и последующей социальной изоляцией? Мораль не существует вне общества. Скажите мне, какая мораль у Бога? Чем Он руководствуется, определяя одно деяние как добро, а другое как зло? — Вы в Бога вери… те? — опешила Гермиона. Малфой несколько минут назад говорил о веровании, свойственном его семье, и там было далеко до классической монотеистической религии. — Я говорю с точки зрения понятной вам западной философии, магловской, основанной на христианстве; какая разница, во что я верю? — отозвался Бальтазар. — Итак, как объяснить тому, кто может вызывать мертвых, что то, что он делает — аморально? Кто может наказать его, изолировать его? Страх перед ним столь велик, что никто не осмелится применить к нему санкции, к тому же… за что? Он ведь никого не убил ради этого. Насколько я знаю, он вообще никого не убивал ни оружием, ни заклятием, ни каким-либо другим воздействием. — Тогда почему его боятся? — спросила Гермиона. — Потому что он обладает здесь властью, — невозмутимо ответил Бальтазар. — От него нельзя скрыться, например, повесившись. Отсутствие контроля над жизнью неприятно, но куда хуже отсутствие контроля над смертью. — Но вы его не боитесь, — рассудила Гермиона. — И он слушает вас, хотя… — …хотя я мертв. Он мог бы держать меня тут против моей воли, как Гая, — согласился Бальтазар. — Но я колдун — это раз, а во-вторых, я умнее него. Он боится, что я найду способ уйти. — Подождите, Гай, про которого вы говорили, — магл? — опешила Гермиона. — Не знал, что вы так принципиальны в отношении маглов, — весело рассмеялся Бальтазар. — Нет, нет, но… он в Малфой-мэноре? Как? Ведь Люциус Малфой известен своими шовинистическими взглядами.       Бальтазар молчал несколько секунд, потом вздохнул: — Вы сами из маглов, и, заметьте, не Драко мне об этом сказал, — констатировал он, и Гермиона почувствовала тщательно скрытое раздражение. Молодец, даже портрет вывела из себя. — Он вообще не упоминал ваше происхождение, пока Люциус не дал понять, что знает о нем. Драко не мог позволить себе целое лето ныть по поводу девочки из маглов, вот и пытался скрыть. Но описанное им ваше поведение и то, как вы задаете вопросы, выдает вас с головой. — Почему? Разве задавать вопросы неправильно? — Вот опять, — Малфой даже глаза закатил. — Вы не оставляете себе самой времени на размышления, вы спрашиваете, когда вам не говорили, что вопросы уместны, демонстрируя — уж простите — однобокость своих взглядов. В только что заданном вопросе вы выражаете также собственное мнение о моем близком родственнике, хотя я, будучи намного старше, вашим мнением про Люциуса не интересовался. Когда беседуешь с вами, создается впечатление, что вы спешите сами и торопите собеседника; как будто вам отмерено лет шестьдесят. Жизнь длиннее, чем кажется. Понимаю, мир маглов стремится к предельному ускорению, но магия дарует нам куда больше времени. Мы маги, привыкните к этой мысли наконец!       А Драко-то ее еще жалел. Гермиона почувствовала, как лицо горит от смущения. Бальтазар продолжал: — Константин пришел в сопровождении магла, которого воскресил из мертвых, потому он может это сделать. Люди вообще делают то, на что способны, а если они не используют потенциал, то они достойны лишь порицания: они зарывают талант в землю. Например, вы, — оперся длинным подбородком на руку. — Вы приводите свой огромный потенциал в соответствие со своим ограниченным вами же мышлением, и смотреть на это неловко, как если бы полностью здоровый человек ходил на костылях. — Вы хотите сказать, что все маги делают то, что пожелают? Это вы имеете в виду? — Право махать палочкой заканчивается перед носом другого колдуна, — усмехнулся Малфой. — Если держать в голове, что другие обладают той же силой, что и вы, вежливость и правильное обращение приходят сами собой. Магию нужно уважать. Из этого уважения естественно выходит молчание: то, что вы никому не скажете ни слова о том, чему стали свидетелем здесь — ведь разумнее раскланяться с Носферату и не пересекаться. — Вот зачем вы мне все это говорите, — сказала Гермиона, решив не скрывать презрительное отношение. — Чтобы я молчала. Можно было бы и прямо, без этих… кружев. — Я сказал вам, чтобы вы не боялись, — мягко сказал Бальтазар. — Чтобы вы молчали не из страха, а из доводов разума. Я не приказываю никому, тем более женщинам, не делал этого при жизни, не вижу смысла меняться и после смерти.       Он умолк, и Гермиона выдержала паузу, чтобы снова не показаться ему торопливой. Судя по его виду, он остался этим доволен. Было странно видеть на лице кого-то из Малфоев эмоции: Люциус выражал их театрально, специально давая понять свое отношение; у Драко мимика была искаженная, и если его не знать слишком уж хорошо, его реакции считывались как разные формы недовольства. Бальтазар был подкупающе искренен, и это заставляло забыть о его неприятной внешности. — Ваша семья знает, кто гостит в их доме? — спросила она. — И Гарри? — Носферату и Джованни известны миру именно как некроманты, — ответил Бальтазар. — Сомневаюсь, что кто-то, кроме Рабастана Лестрейнджа, наследника рода некромантов, знает о его спутнике и его природе, но члены моей семьи, надеюсь, не тупые и способны догадаться. — Говорить об этом, конечно же, нельзя ни с кем, — продолжила за него Гермиона и мысленно себя обругала. Вот только что же ей сказали про неспешность беседы, ну куда она летит? — Жестокость никого не красит, — ответил Малфой. — Она всегда уродлива. Великодушие делает мужчин сильными, а женщинам дарует власть. Иногда озвучить правду — это проявить наивысшую жестокость. Вы знаете это лучше других, ведь не говорите одному своему поклоннику, что он беден и принадлежит к другому классу, а второму, что слишком глуп? — Я даже не хочу знать, откуда вам известно! — Гермиона зажмурилась и выставила вперед руки. — Если по чему я и скучаю, то по собакам и сплетням, — с притворной грустью вздохнул лорд Малфой и добавил, мягко расмеявшись. — Эдит Розье была всегда моей близкой подругой. Вы наверняка знакомы с ее внучкой — она столь же очаровательна и энергична, как и Эдит, но этот идиотский газетный псевдоним ее матери… Скиттер. Как можно благородную фамилию Розье сменить на этот полумагловский кошмар? Впрочем, рухнули бы знамена Хогвартса в день распределения, когда девочка с фамилией Розье отправилась на Гриффиндор. — Рита Скиттер — выпускница Гриффиндора? — вытаращилась Гермиона. — Разве ее поведение говорит о принадлежности к какому-то другому факультету? — хитро спросил Бальтазар. — Почитайте историю Хогвартса. Не книгу «История Хогвартса», а настоящую историю замка — Гриффиндор был факультетом воинов. Большая часть Несвятой инквизиции состояла из гриффиндорцев. Райвенкло выпускал законников и судей — до сих пор большинство судов возглавляют женщины, в том числе Визенгамот. — Визенгамот возглавляет министр магии, — возразила Гермиона. — Это порочная практика последних лет, — поморщился Бальтазар. — Война двадцатилетней давности вопреки здравому смыслу привела к тому, что все главенствующие позиции были отданы одному лагерю: воинам, среди которых женщин, естественно, всегда меньшинство. — А Слизерин? — спросила Гермиона. — Алхимики? — Вы упорно отказываетесь мыслить в диахроническом аспекте, — сокрушенно проговорил Бальтазар. — Два последних декана были алхимиками, и вот вы прописали тысячелетнюю историю факультета в зельеварне. Слизерин — это торговцы и дипломаты, самый международный факультет, представители смешанных семей испокон веков. Хаффлпафф — лекари и зодчие. И именно они — факультет настоящих умников, потому что они объединяют в себе два древних ремесла. Вы ведь знакомы с теорией ремесел, мисс Грейнджер?