Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри вырвал из рук Сириуса свою обычную домашнюю одежду и скрылся в ванной, которую соединял с одной из гостевых спален, что им троим выделили, узкий темный коридор. Переодеваться при свидетелях он по-прежнему мог с большим трудом. Из зеркала на него больными глазами посмотрел какой-то незнакомец: слишком бледный, слишком взрослый для того, чтобы являться его отражением, удивительно красивый. Гарри знал про себя, что может объективно считаться симпатичным, ему говорили об этом Гермиона, Ли, Нарцисса, Джинни тысячу раз, да и сам он был способен понять, хотя, уменьшая собственную значимость, оправдывал это перед собой правильно подобранной не им одеждой, заботой колдмедиков и психозами Люциуса Малфоя, который не потерпел бы его возле себя, не радуй он его взор своим видом. Почему теперь, почему именно сейчас? В голову пришла абсурдная мысль, что если бы он сам был лучше по всем параметрам, его судьба сложилась бы иначе: если бы он усерднее учил кодекс, если бы лучше старался на уроках, не тратил время на квиддич, который закончится вместе со школой, знал основы управления финансами, разобрался в истории и традициях, он заслуживал бы лучшего. Чего именно лучшего, он сформулировать не смог: или он любил бы Панси, а не Драко, потому что понимал бы мир и принимал и не мог бы поступать неправильно в силу понимания; или был бы с Драко, найдя выход, который устроил бы всех, включая, в первую очередь, самого Драко. Недостаточно, он просто сделал недостаточно. Достиг гораздо большего, чем от него ждали Дамблдор и ему подобные, потому что он лорд Визенгамота и глава рода, но это все равно меньше, потому что Нотт, не являющийся британским лордом в полном смысле этого слова, осведомлен куда лучше, потому что Драко, который будет всего лишь наследником следующие лет тридцать, а то и сорок, знает намного больше. Потому что Мораг Макдугал наблюдательнее, чем он, хотя он мнит себя спасителем; потому что Рон знает больше легенд о сидах и смерти, чем он, который живет с ними под одной крышей. Он просто не дотягивает до планки, за которой начинается право на счастье. Гарри вцепился зубами себе в руку, пустил громко воду и взвыл от переполняющей его боли. Он же старался!       Недостаточно старался, констатировал внутри голос Абрахаса.       Изо всех сил, он столько прочел, столько выучил и понял, что написал экзамены в академию на проходной балл! — На проходной балл? — возмущенно переспросил Абрахас в голове. — Ты и вправду думаешь, что моего сына можно получить, написав стандартный тест на проходной балл?! — Я не то имел в виду, — сказал Гарри вслух, не открывая глаз. Так присутствие Абрахаса казалось еще более реальным. — Я все делаю, что мне говорят. Все делаю правильно. Даже мои ошибки ведут к тому, что правильно: из-за меня Сириус на свободе, за Сириусом и Басти, мы нашли крестражи и уничтожили их. Я все делаю! — Ты сам ответил на свой вопрос, — Гарри не открывал глаз, но представлял себе, что Абрахас, скрестив руки на груди, стоит позади него, буквально слышал его голос, ощущал кожей присутствие — впрочем, он знал, что такого быть не может: он ведь не использовал воскрешающий камень. Потому происходящий диалог является лишь плодом его воображения. — Когда? — спросил он снова вслух. — Ты сказал: «Я все делаю, что мне говорят», — пояснил Абрахас. — И какого же результата ты ждал? Что кто-то скажет тебе делать так, чтобы тебе было лучше, чем тому, кто отдал тебе приказ? — Я знаю, что Драко желает мне добра, — повторил Гарри формулу своей последней защиты. Это оставалось единственным, что еще держало его на поверхности над той самой бездонной бездной его собственного существа. — Драко семнадцать, — напомнил Абрахас. — В таком возрасте еще позволено быть идиотом, особенно если ты наследник. Добро — прекрасное слово. Добить врага, избавив его от позора и боли — это добро? — Что я должен был сделать? — спросил Гарри, не найдя в себе сил на злость. — Не рождаться, — едко отозвался Абрахас. — Избавил бы всех от моря проблем. — Поздно, — усмехнулся Поттер. — Вы опоздали с инициативой на целых восемнадцать лет. — Было бы странно, если бы я внезапно пришел к твоим родителям с презервативами, — заметил Абрахас; Гарри фыркнул в голос. — Боюсь, меня бы неправильно поняли, учитывая репутацию, — продолжил Малфой. — Драко сказал, что мы с ним прожили целую жизнь, — невпопад сказал Гарри. — А теперь что же, смерть пришла? — Гарри услышал улыбку в голосе Абрахаса, и в тот же момент Сириус шарахнул кулаком в дверь, крикнув, что он там, утопился, что ли? Гарри от неожиданности распахнул глаза и увидел в размытом отражении за собой высокую фигуру в черном камзоле.       «Он был здесь».       Нет, быть того не может. Он ведь не использовал камень, никого не призывал. Но Носферату ведь как-то держит рядом с собой того человека без всякого камня… Разве можно призвать случайно?       Гарри быстро наклонился над полом, рассматривая плиты. Вода брызгала, если за ним кто-то стоял, это должно быть заметно по следам, ведь появляются не призраки. Никакой усталости, как после призыва Джеймса или мамы, он не чувствовал — но вдруг Малфои, как и их прародитель, легко могут переступать черту сами?       Следов не было, капли покрывали едва заметной росой весь пол равномерно. Гарри тяжело выдохнул и несколько секунд сидел на полу, обняв колени, потом поднялся, еще раз с опаской глянул в зеркало, но в нем отразился только он сам. Он вышел из ванной и сразу натолкнулся на Блэка. — Пошли, еду принесли, — сказал Сириус, тревожное выражение лица никак не вязалось с нарочито веселым тоном. Гарри почувствовал раздражение: — Ты теперь всегда будешь со мной говорить, как будто на похоронах? — спросил он злобно. — Хватит. — Я не… — растерянно сказал Сириус и сам себя перебил. — Да. Хорошо, я понял.       Они вошли в комнату, где на полу перед низким столиком, заставленным блюдами, уже сидел Рабастан. Выдохнув «ну наконец-то», тот с видимым облегчением снял крышку с самого большого и застонал: — Опять я забыл, что ты у нас царь морской, который только и жрет что дурацкую рыбу! Ну как так-то?! — Царь морской вряд ли ест своих подданных, — отозвался Гарри, садясь по-турецки на ковер. — Дай подушку. — Конечно ест, — сказал Лестрейндж. — Иначе как ему держать их в повиновении? — Политический каннибализм? Сожри противника своего? — поднял брови Сириус, устраиваясь рядом. — Скорее, союзника-конкурента, — прищурился Гарри. — Чтобы стать единоличным гласом какой-либо идеи. — Что это ты подозрительно умнеешь, — прищурился Рабастан. — Сначала пошутил, причем относительно смешно, теперь это… Но в целом именно так и есть. В политике гораздо опаснее тот, чья точка зрения похожа на твою, потому что твои избиратели разделятся. Единоличный оппонент в таком случае имеет все шансы на успех. Именно поэтому внесистемник имеет больше шансов, чем новый представитель существующего течения. — Тогда почему Волдеморт не баллотировался? — спросил Гарри. — По твоей логике, он бы собрал всех недовольных. — Банально до смешного, — хмыкнул Лестрейндж. — У него не было документов. — Что?! — в один голос спросили Гарри и Сириус. — Ну… у него не было документов, — повторил Рабастан. — Лорд Волдеморт — он лорд чего? Нет такого рода Волдемортов, у них нет ни земель, ни алтаря, ничего нет и никогда не было. Да и не знал никто, что Том Реддл и лорд Волдеморт — это один и тот же человек. С Томом в Хогвартсе общались многие, потом он уехал на несколько лет, и до сих пор его судьба неизвестна. Это здесь мы все все знаем, но за пределами Малфой-мэнора кто вообще в курсе? Три человека: Дамблдор, Макгонагалл и Грюм. Крестный мог бы назваться лордом Гонтом, но он не был признан Марволо Гонтом как наследник, хотя у него был воскрешающий камень, то есть, теоретически, он мог бы доказать родство и право на титул, но все равно замазался бы историей Морфина и дал всем понять, что является неузаконенным бастардом, то есть, мог бы только стать тем, кто род Гонтов возрождает, на словах был бы лордом, но по сути нет, поэтому никто бы за него не проголосовал. — Это ведь то положение, которое сейчас у Уилла Прюэтта, — ошарашенно проговорил Блэк. — Охренеть. — Только за крестным не стояли Делакуры со всеми своими деньгами и связями с Делакруа, — кивнул Рабастан. — С чем бы сравнить… если бы Абрахас Малфой не женился сам на Эрне Малфой, а отдал бы ее в жены крестному, он назывался бы лордом Гонтом, и я бы посмотрел на жалкие похороны того, кто посмел бы хоть слово сказать супругу леди Малфой. — Он бы вошел в семью Малфой, — возразил Сириус. — Люциус любит выставлять свою семью святыми почитателями кодекса, — пожал плечами Лестрейндж. — Но Исида Малфой родила от Гриндевальда, а живи они вместе дольше, у нее было бы больше детей, и кто-то из них был бы признан Гриндевальдом, кто-то Малфоем. Кодекс суров, но решает все равно глава рода. Абрахас мог жениться на ком угодно вместо Эрны. Или крестный мог бы жениться на Миллисент Прюэтт, и в Англии было бы засилье рыжих Гонтов без чувства меры. Салазар Слизерин сам бы явился с того света, чтобы еще раз покончить с собой. — И… то есть вы все пошли за бастардом? — осторожно спросил Гарри, покосившись на Сириуса. — Идея привлекательна вне зависимости от того, кто ее озвучивает, — сказал Рабастан. — Но за кем было еще идти тем, кто был недоволен? Лишь четыре лорда говорили вслух о своем отношении к действующей власти и порядкам. Буду откровенен, они все были теми еще кандидатурами. За кем идти? — повторил он. — За Абрахасом Малфоем? За ним никто бы не пошел, потому что до сих пор неизвестно, чем он вообще занимался, к тому же нельзя забывать про родство с Гриндевальдами, инцест и воровство, о котором все знают, но никто не смог доказать. За Маттиасом Эйвери? Он не оратор. Воин, законник, но не оратор. Жил за счет собственной жены и до сих пор проедает ее приданое. Охренеть министр, мы бы по миру пошли через три года его правления. За моим отцом идти только в открытый бой на верную смерть, потому что Лестрейндж должен умереть в бою или в море, но мы давно не ходим на глубокую воду. Волдеморт из них был самый нормальный. Никакой вереницы мертвых жен, сам заработал себе на дом, степень получил. — По чему? — тихо спросил Гарри. — По материаловедению, — отозвался Лестрейндж. — Исследовал звездный металл и его свойства, на премию, которую получил за свое открытие по функциям проводника магической энергии, купил дом в Девоншире, причем на имя лорда Волдеморта. Или ты думаешь, что недвижимость Темным лордам государство выдает? — Мы думали, он нигде не живет, — ошарашенно проговорил Сириус. — Ну… Темный лорд же… Как-то мы не представляли, даже не искали его дом. — Типа он бродяга? — перебил Рабастан. — Август Руквуд предупреждал, что никто из вас не догадается поднять архивы и найти его адрес, а мы-то за этой бумажкой охотились всем составом, Руди пришлось три недели работать секретарем. — Почему никто не знает об этом? — спросил Гарри. — Обо всем этом. — Потому что зло не должно иметь человеческого лица, — сразу ответил Рабастан, ни на миг не задумавшись. — Или добру придется прилагать куда больше усилий, чтобы убеждать всех остальных, что оно право. Причем я не отрицаю того, что крестный, особенно под конец, совершал ошибку за ошибкой, но вам ведь не говорят о них. Вам говорят, что он зло, потому что хотел убить всех, кто не является чистокровным волшебником. Но при этом оборотни и вампиры были на его стороне. Это не имеет смысла? Вы что, оправдываете его чудовищные преступления?! — передразнил он. — Притом во всем мире про Волдеморта знают только его труды по звездному металлу и то, что в конце жизни он сошел с ума. А у нас его чуть ли не с Гриндевальдом равняют. Притом единственное, что их объединяет, это Абрахас Малфой, у которого два раза получилось отмазаться по принципу: «Это мои друзья пили и курили, а я рядом стоял», один раз перед международным судом, второй — перед Визенгамотом. Талант от рождения, ему бы адвокатом быть. — А какое лицо у добра? — спросил Гарри, зная, о ком подумает, чей образ появится перед глазами. — Как вообще определяется добро, голосом большинства? Что общественная норма — то и добро? — Ты злой, — удивленно констатировал Рабастан. — Кто тебя обидел? Назови имя, и мы с Блэком замуруем его тебе в порог. — Я на самом деле спрашиваю, — отмахнулся Гарри. — Кто назначил добро быть добром? Что это вообще такое? — К твоим услугам громадная портретная галерея Малфоев, — проворчал Сириус. — Нет, ты спрашиваешь у нас! Мы, к твоему сведению, треть жизни в Азкабане провели. — Потому и спрашиваю, — пожал плечами Гарри. — Уж вы точно должны видеть жизнь без прикрас. Так что такое добро? — Ну и вопрос ты мне задал, — промолчав в одной позе несколько минут, Лестрейндж встряхнулся. — А я ведь и не сформулирую даже. Ну, сейчас попробуем, Август и его занудные лекции по философии мне в помощь, — он уселся поудобнее, наклонился к Гарри и поднял руку; на кончиках пальцев загорелись желтые искры, как всегда, когда он задумывался: сам он говорил, что легкая боль стимулирует мозговую деятельность и не позволяет уйти в размышления слишком глубоко. — Начнем с того, что добро не может быть бессознательным, оно не инстинкт, следовательно, это акт. Акт выбора решения. Нет, не так: сознательно осуществляемый акт свободного выбора — потому что под давлением тоже не добро. Выбор… ну конечно! Выбор в пользу чужого будущего! Добро — это акт свободной воли, направленный на улучшение… нет, не улучшение, как бы покрасивее сказать. Блэк, что ты молчишь?! Помогай давай! «Улучшение чужого будущего» как сказать по-другому? — Скажи как есть, мы же не учебник пишем, — отмахнулся Сириус. Гарри кинул на него взгляд и понял, что знает, о чем тот думает. Улучшил ли он будущее Нарциссы или просто отказался от нее и отдал ее проклятому сиду снова; но не Беллу теперь винить надо, а его самого. — Ну ладно. Добро есть акт свободной воли в форме выбора, сделанного в пользу чужого будущего, — проговорил Лестрейндж и потер руки. — А теперь давайте-ка быстро распределим пару-тройку действий в добро или не добро, — и, не дав Гарри опомниться, бесцеремонно провозгласил. — Свадьба лорда Поттера. — Мать твою, Лестрейндж! — рявкнул Сириус. — Ты мою не знал, а я твою вполне, — парировал тот. — Я не с тобой разговариваю вообще. Кто тебя в дом пустил, да еще и без ошейника? — Я тебя укушу сейчас. — Так вот, свадьба, — продолжил Рабастан, глядя Гарри в глаза. — Ради тех, кто пройдет за тобой, ловя тепло в твоих следах, — он усмехнулся. — Я тоже не хотел жениться. — Почему? — онемевшими губами едва вымолвил Гарри.       Драко желал добра. Теперь это точно, но вина стала еще тяжелее: то есть, он принял такое решение ради него — от этого полшага до «из-за него». Он хотел как лучше для него. Он так хотел. — Потому что жениться надо по любви, — отозвался Рабастан. — Чтоб с собственной свадьбы в пустой погреб сбежать, чтоб кровать ломалась, а родственникам стыдно было тебе в глаза смотреть. Иначе какая в этом радость? — А если нет такой на свете? — спросил Гарри. — Или она замужем, например?       Рабастан безошибочно обернулся к Сириусу: знает, знает черт рыжий. У Гарри противно засосало под ложечкой. — Как будто смысл есть только в семейной жизни, — фыркнул Рабастан. — Но ты же женат, — ляпнул Гарри и проклял себя последними словами. Ну вот почему он никогда не следует простому правилу: сначала думай, потом говори?! — Я вассал, — отозвался Лестрейндж с такой горечью, что Гарри и Сириусу почудился песок на зубах. — Люциус обещал Руди, что женит меня. И от меня пойдет род слуг. Я просто надеюсь, что его кровники прикончат меня раньше, чем я это увижу.       Гарри молча опустил взгляд на тарелку. — Жри свою морскую дрянь и благодари богов, что свободен, — посоветовал Рабастан сквозь зубы. — По сравнению с этим твоя свадьба — кольцо на пальце по сравнению с кандалами.       Гарри не жуя проглотил скользкий кусок холодной рыбы, исподлобья глянул на Лестрейнджа, который как ни в чем не бывало продолжал ловить китайскими палочками нарезанный хрустящий красный огурец, плавающий в соусе. — Басти, я не… хотел тебе ныть, — сказал Гарри. — Почему же, ной, — повел плечом Рабастан. — Может, я для того и создан, чтобы служить жилеткой некроманта, — он подмигнул, и Гарри с Сириусом закатили глаза. — Не буду я некромантом, — снова повторил Поттер. — Не надейся даже. — Ну-ну, — протянул Лестрейндж. — Мне завтра опять это платье надевать? — уныло спросил Гарри, решив сменить тему. — Другое, — фыркнул Блэк. — В твоих цветах. — Разве я шотландец, чтобы у меня были цвета? — Нет, но Поттеры традиционно носят сочетание серого, синего и зеленого. — А красный у кого? — спросил Гарри, отгоняя неуместную мысль о том, что в цветах его семьи нет гриффиндорских. Вот что он зациклился на школе, спрашивается? — Угадай с одного раза, — рассмеялся Рабастан. — Всего две семьи, и Люциус готов из-за этого совпадения повеситься. — Да неужели, — Гарри улыбнулся. — Малфои и Уизли? То есть отец женился в красном камзоле? — Цвета стали присваиваться в пятнадцатом веке, а Малфои тогда… как бы сказать. Их способом донесения своих идей до соперника было поджечь что-нибудь и отвести воду, чтобы никто не мог погасить. Вообще исторически у Малефлуа были белые знамена. — Это больше похоже на правду, — заметил Гарри. — Но один своевольный глава рода сделал выбор в пользу красного, — закончил Лестрейндж. — И с тех пор Малфои носят или перстень с красным камнем, или перевязь, или верхний шов на рукаве должен быть прошит красными нитками. Если ты не заметил, у тебя внешний шов на парадных рубашках всегда синий. — Я вообще не знал, зачем он нужен, — признался Гарри, взглядывая на рукав. На этой домашней рубашке вообще не было никаких декоративных швов за манжете; но он вспомнил, что на наряде к Святочному балу такой точно был. — Вот когда этому учат? Я столько лет живу тут, а все равно узнаю некоторые вещи случайно! — Дети задают вопросы лет до десяти, потом ищут информацию сами, — ответил Рабастан. — И ребенка заинтересует, почему шов, почему пуговицы, что значит знак на перстне, взрослые более… ленивы и нелюбопытны. — И когда я это все узнаю? — кисло проговорил Гарри. — Когда у тебя самого появятся дети, которые будут задавать вопросы, — невозмутимо ответил Сириус. — Доедай и ложись, завтра опять тебя наряжать час минимум, никто не даст тебе выспаться. — А вы? — Гарри оглянулся и понял, что кровати всего две. — Опять вместе? Нет, все-таки Драко тогда был прав, когда спросил вас, когда вы уже поженитесь.       Ему казалось, что если чаще произносить имя Драко, пойдет легче. Ком в горле растает, его имя перестанет болеть. Не перестало. — Да я думал к гостям пойти, — потянулся Рабастан. — Но если ты приглашаешь, пожалуй, и останусь, — он широко улыбнулся.       Гарри почти не удивился, когда понял, что спать рядом с Лестрейнджем придется именно ему. Впрочем, Рабастан милостиво трансфигурировал кровать в огромную, сказал, что его чары часов восемь точно продержатся, и свалился первым. Гарри вытянулся на своей половине постели, дождался, пока Сириус на своей перестанет возиться и уснет, накинул на них с Рабастаном Полог тишины и ткнул его в бок.       И мгновенно оказался лицом в резной деревянной спинке кровати. «Ты мне сейчас глаз выколешь, — просипел Гарри. — Басти, это я!» Рабастан еще несколько секунд держал его, потом отпустил. — Ты бы не будил меня так, — добродушно сказал он. — Так ты нарочно? — разозлился Гарри. — Конечно, — кивнул Лестрейндж. — Я вообще не спал. Но лучше ты так запомнишь, чем действительно меня разбудишь. Что хотел-то? — Спросить, — пожал плечами Гарри. — Если ты не будешь издеваться.       Рабастан закинул руки за голову. — Все-таки подсказать, — довольным тоном сказал он. — Ну, спроси, только дай я бумагу с пером призову, чтобы тебе тактическую схему действий набросать. Смотри, сначала тебе надо ее раздеть, а там есть… — Забей, — перебил Гарри, тысячу раз пожалев. — И забудь. — Да шучу я, — фыркнул Рабастан. — Что хотел-то? — Ты не любишь Беатрис, — сказал Гарри, понимая и отдавая себе отчет, что сейчас сам роет себе яму. — И? — Как ты вообще с ней можешь спать? Тебе… ну… не противно? — Нет, привык, — Лестрейндж повел плечом. — Я ж ее не ненавижу. — А почему? Она заняла место той, кого ты мог бы любить. А теперь у тебя нет вариантов. — Гештальт закрыт, я женат, — сказал Лестрейндж. — По крайней мере, голова не болит, что надо проводить время с кем-то еще. Беатрис неплохая, да и итальянский я знаю. Нормальная девушка. Почему ты про нее заговорил?       Сказать ему правду Гарри не смог — не доверял, да и не забывал, что Рабастан считается невменяемым. Потому он решил сказать полуправду: — Я выбрал Панси, потому что она подходит мне, — проговорил он. — А не потому, что… не по другим причинам. — Ты боишься, что у тебя не будет сопливого семейного счастья, — медленно проговорил Лестрейндж, не глядя на Гарри. — Или… — Или что? — пытливо спросил Гарри. — Или что, Басти?       Рабастан медленно повернул голову и уставился Гарри в лицо. — Акцио, сигареты, — раздельно произнес он и резко выбросил руку вперед, поймал пачку.       Гарри закатил глаза и рухнул на подушку. Ну да, чего он ждал? Последнее время, когда Рабастан стал поспокойнее и занялся делом, Гарри часто забывал учитывать то, что он не в себе. — Так вот, — Лестрейндж неторопливо закурил и выпустил дым к потолку. — Ты боишься не соответствовать каким-то своим представлениям о счастье, которые непонятно откуда у тебя взялись; того, что семейная жизнь окажется адом; того, что у тебя не встанет? — Второго, — ответил Гарри. — Потому что я не понимаю, как можно жить с нелюбимым человеком. Я уже жил с теми, кого не люблю. И они друг друга не любили. А потом я оказался здесь, и тут все как раз друг за друга горой… — И ты посчитал, что есть только такие, как твоя тетка, и такие, как Малфои, — закончил за него Рабастан. — Беру свои слова о твоей эволюции назад! — Да не издевайся ты, — отмахнулся Гарри. — Я серьезно. — Хорошо, давай серьезно, — кивнул Лестрейндж. — Что тебе не нравится? — Все, — честно ответил Гарри. — Нет, конкретно. Пять пунктов, почему мисс Паркинсон, пардон, леди Поттер, вдруг оказалась слишком плоха, чтобы ты отдал ей свой драгоценный член на время поиграть. — Да я не об этом! — взвыл Гарри. — Почему у тебя все сводится к постели?! — Потому что это закон жизни. Миром движут голод и инстинкт размножения. Жрать ты ее вряд ли собираешься, значит, проблема во втором. И ты бы не трясся сейчас, будь проблема только в богатом внутреннем мире, который может не совпасть. Я прав? — Иди к черту, — Гарри перевернулся на живот и уткнулся в подушку. Рабастан словно нарочно высмеивал все то, что для Гарри имело принципиальную значимость. — Главное, не представляй на ее месте другого человека, — раздалось над ним. — Это сразу чувствуется. И на собственном опыте могу тебе сказать, что это неприятно.       Гарри поднял голову. Щеки вдруг вспыхнули невыносимым стыдом: он ведь малодушно думал о том, чтобы закрыть глаза и представлять себе Драко, хотя и раньше, еще в самом начале его общения с Панси, этот прием не сработал. — Почему? — спросил он. — То есть я и не собирался представлять кого-то еще, но почему ты говоришь, что так не стоит делать? — Потому что взрослого человека от ребенка отличает то, что он взаимодействует с реальностью, не прячась от нее в собственных фантазиях, — сказал Лестрейндж. — Когда я был ребенком, я представлял себе, что женюсь на Нарциссе Блэк и буду объезжать драконов. Согласись, глупо было бы мне сейчас даже думать об этом. Так получилось, Гарольд, — Рабастан наконец повернулся и снова взглянул ему в глаза. — Мы родились во времена, когда нашим семьям уготовано тяжелое положение. — Почему именно мы? — горько спросил Гарри. — А почему нет? — пожал плечами Лестрейндж. — Тяжелые времена не спрашивают нас, когда им настать. Быть может, твой сын получит возможность жениться без ограничений и в любом возрасте, и радость его станет твоей, потому что результатом твоей жертвы будет счастье твоих детей. — У меня нет детей, — напомнил Гарри. — Исключи ось времени из своих расчетов, — фыркнул Рабастан. — И тогда все, кто когда-либо имели отношение к семье Поттер, встанут с тобой плечом к плечу. У тебя есть дети, просто ты с ними пока не знаком. — Тогда то, что я выбрал Панси, было предопределено, — проговорил Гарри медленно.       Не выбрал. За него выбрали. И если даже этот выбор был сделан за него с его молчаливого согласия, что теперь он начинает стенать по поводу его осуществления? — Пройдут годы, и ты обернешься назад и взглянешь на свою жизнь, — сказал Лестрейндж. — И удивишься тому, сколь гармонично сплелись события в единое кружево. — Отец сказал мне, — медленно сказал Гарри. — Что свадьба покажется мне мелочью по сравнению с тем, что ждет меня в дальнейшем. — Знаешь, про кого говорят «хороший семьянин»? — вдруг развеселился Лестрейндж. — Про того, про кого и сказать больше нечего. «Хороший семьянин», «образцовый муж» и «примерный отец» — это практически оскорбления. Знаешь, ты производил впечатление человека более интересного. — Мне все равно, интересный я или нет, — сказал Гарри. — Кто причина твоих страданий? — спросил Рабастан. — Я же говорил тебе, то, что я теперь женат на… — Я не спросил что, я спросил кто. Следи за тем, что тебе говорят.       Гарри сел, прижимая к себе край одеяла, покосился на Лестрейнджа. Рабастан не выглядел на свой возраст, и Гарри всегда воспринимал его как ровесника, может, словно он на пару лет старше. Да, он был как старшекурсник-отличник, который всегда все знает, но со странностями, потому с ним лучше не сближаться. Но сейчас он оказался ближе всех, потому что сам был в таком же положении.       А еще он был умнее. Этот вывод казался банальным, но именно рядом с Рабастаном Гарри чувствовал острое отсутствие знаний. Лестрейндж потратил весь свой срок в Азкабане на учебу: Август Руквуд читал ему лекции по философии, истории, природе и свойствах магии. С самого детства Рольф Лестрейндж учил своего младшего алхимии, поощрял его стремление гадать и сам возил его к учителям-отшельникам, где Рабастана учили предсказывать будущее по крови, воде, земле и костям. Знания не спасли Лестрейнджа — его старший брат отдал его, как щенка, другому хозяину, и краем сознания Гарри понимал, что Люциус предвидел потенциал и не желал конкуренции. Как бы парадоксально ни звучало, но соперником из братьев ему мог стать именно младший, а никак не обладавший властью и силой Рудольфус.       Рабастан никогда не отказывал в помощи ни Драко, ни самому Гарри, но ни тот, ни другой с ним не сближались, боясь его безумия. Но только сейчас Гарри понял, что боялся как раз не этого, а понимания: это еще один пример. Он боялся стать Рудольфусом, а повторяет судьбу его младшего брата. В конце концов, Рудольфус сам выбрал Беллу — подругу, соратника, ту, кого знал, к кому испытывал симпатию. Любовь к Люциусу не заставила Рудольфуса забыть о себе, как ни странно.       Новая идея пришла ему в голову: он считал, что Люциус играл перед Руди, изображая великую любовь, но разве не могло быть наоборот? Преклонение Рудольфуса, полное и потому не вызывающее сомнений — разве это не идеальная ширма? Люциус сказал, что он любил так, что голову терял: но головы не терял Рудольфус. Он женился первым. Он к Темному лорду пришел тоже прежде всех остальных. Он…       О боги.       Гарри понял, что натурально холодеет от ужаса понимания. Рудольфус отдал своего брата в вассалы вовсе не потому, что это единственный способ его спасти. Он сделал это, чтобы убрать конкуренцию. Идея продолжения вассального рода Рабастану претит, потому у него и нет детей, потому он и играет помешанного при Люциусе и своей жене, а на самом деле его приступы настолько редки, что их можно уже и не учитывать. Но Рудольфусу было необходимо, чтобы Рабастан был женат и в положении вассала; как он раньше-то не понял: Рудольфус знает, что выйдет из Азкабана! Причем выйдет один, без Беллатрикс. В воспоминании Люциуса Руди казался сумасшедшим, но и Рабастан считается таким, хотя не является, а просто прикрывается справкой, чтобы жить в свое удовольствие. Никто не легализует старшего Лестрейнджа, даже Люциус на такое не пойдет, но потом случится следующее: Рудольфус найдет ту, кто родит ему наследника, и отдаст ребенка Рабастану и его жене. Люциус и Рабастан будут знать, что это дитя главы рода, свободного и благородного, потому Рабастан останется слугой, а род Лестрейндж будет продолжен от Рудольфуса.       Беллатрикс бесплодна. Или была такой, или стала после Азкабана, и Рудольфус благородно ждет ее смерти, потому что не может оформить развод по собственному желанию без согласия второй стороны. Почему благородно? Потому что он не ищет способов ее убить. — Гарольд, ты что, уснул? — добродушно спросил Рабастан. — Нет, — Гарри заставил себя очнуться. — Ты спросил, кто причина моих страданий. — Ну так кто? — усмехнулся Лестрейндж. — Я сам, — ответил Гарри. — Я причина моих страданий. Никто не несет ответственности за мои чувства. Панси — лишь повод. — Не мне тебе говорить, конечно, — протянул Рабастан. — Но с женами лучше дружить. Мой отец — не лучший пример, но со всеми его женами у него были хорошие отношения: он никогда не давал повода заподозрить себя в измене, говорил красивые слова на публике и давал чуть больше денег, чем у него просили. — А твоя мать? — спросил Гарри, слышавший историю о леди Лестрейндж, бывшей в девичестве Прюэтт, которая избила Абрахаса, сломала руку Волдеморту и чуть не отправила на тот свет Мэтта Эйвери, когда ее похищали после отказа ее отца Рольфу Лестрейнджу. Единственным, кто тогда не пострадал, был сам коварный похититель, которого Прюэтт чуть ли не на живца выманивала, оставляя открытые окна, демонстративно забывая взять палочку с собой в спальню и снимая на ночь амулеты, чтобы он наконец-то решился ее украсть. — Моя мать — особый случай, — вздохнул Рабастан. — Но она — не первая жена моего отца. Он не оправился после ее смерти как раз потому, что любил ее. Не думал о том, что хоронить любимых гораздо тяжелее, чем просто супругов?       «Он желает мне добра, — повторил Гарри про себя. — Он желает мне…»       Он не хочет, чтобы мне было больно… Мысль не оформилась до конца, потому что убила бы Гарри, подумай он ее, пропусти через себя, но ощущение, что Драко не хочет быть близко, потому что пробудет рядом недолго, проникло и заморозилось в каждой клетке тела Гарри могильным холодом, как вирус. Неспелая, горькая тоска захватила его, но он не смог понять причину и ошибочно подумал, что мысли о прозрении по отношению к Рудольфусу так на него влияют. — Панси неплохая, — продолжил Рабастан. — Когда вы были на континенте, мы нашли общий язык. Не делай из нее врага, ей еще детей твоих воспитывать, — он тихо рассмеялся. — И вообще, такое чувство, что это тебя, бесприданницу несчастную, на всю страну опозорили и за первого встречного замуж выпихнули. — Кто бы говорил, — окрысился Гарри. — Сам ныл, когда тебя женили! — Заметь, моя жена об этом не знает. — Она вообще думает, что ты псих! — Так я и есть псих, — невозмутимо отозвался Лестрейндж. — Даже в Визенгамоте не сижу. — Ты притворяешься сумасшедшим перед собственной женой, — повторил Гарри свою мысль. — Это… ненормально. — У меня есть справка, потому в моем доме не было ни единого скандала, — ответил Рабастан. — Есть правила: меня нельзя беспокоить, когда я в своем кабинете, на меня нельзя орать, я могу не ходить на те мероприятия, которые мне не нравятся. Назови хоть один минус того, что больной. — Ты говоришь мне подружиться с Сеф, а сам даже не пробовал с Беатрис найти общий язык, — тихо сказал Гарри. Рабастан некоторое время промолчал, потом рассмеялся. — А ты прав. Даю советы, когда у самого то же самое, — он зажег еще одну сигарету; в полутьме сверкнула белым его искусственная улыбка. — Да, ты прав.       Гарри подумал о том, что это был первый и единственный раз, когда он одержал победу в споре с Рабастаном, чтобы тот признал его правоту, но от этого ему стало еще хуже. Словно последний оплот привычного, прошлого, знакомого рухнул, и теперь даже Рабастан, умный и неуязвимый Рабастан ему уступает, отходит в сторону, оставляя его одного на растерзание четырем ветрам, сдувающим плоть с костей: боли потери, грузу ответственности, непредсказуемости будущего и тяжести осознания, что теперь он один из них, из условно взрослых, прежде бывших его защитой.       Лестрейндж откинул пачку сигарет куда-то на пол и накрылся одеялом. Гарри сполз на подушку чуть пониже. Ему было неловко лежать рядом с ним, и он злился на себя из-за этой неловкости: словно ему еще кто-то может понравиться, кроме Драко. Джинни ведь валялась у него в кровати, у него никаких мыслей не было, кроме беспокойства о ее репутации.       А он мог бы ему понравиться? Рабастан, если судить объективно, красивее того же Рудольфуса, который был больше необычным, чем именно красивым. Беатрис, наверное, обидно, что заполучила в мужья такого, а он к ней никак. Гарри встряхнул головой — что за мысли лезут? Он зажмурился и уткнулся в подушку. Нет, только Драко, только он.       Вздохнул на своей кровати Сириус, завозился — Гарри затаил дыхание, надеясь, что он не проснется. Что ему снится? Что может сниться ему здесь, в этом доме, когда от мечты, теперь недостижимой, его отделяет один этаж и пара галерей? Велев ему расстаться с Нарциссой раз и навсегда, Гарри не учитывал того, что Сириус будет видеть ее все время, причем видеть в чужих объятиях. Драко был милосерден — Гарри никогда не был свидетелем его любезностей с Дафной или Гермионой, хотя в целом изменять невестам, особенно малолетним, не считалось чем-то зазорным или достойным осуждения. Если, конечно, невеста не из «своих». Астория Гринграсс у Драко, Нотта, Блейза «своей» не считалась, как и Дафна. Драко приглядывал, чтобы его невеста была довольна и никто ее не обидел, но клятвы пока принесены не были, потому и он сам обязательствами связан не был. Блейз, сговоренный с кем-то с континента, открыто встречался с двумя сразу: девушки знали как друг о друге, так и о его планах жениться на совсем другой кандидатуре, но никого не смущало, Драко только спрашивал, чья на сей раз очередь, чтобы он имена не спутал.       Каково будет Драко его видеть с Панси? На словах ему все равно, но на деле — Гарри слишком хорошо его знал — он обязательно попробует взять реванш. Завтра будет отвратительный день: Драко будет всячески показывать, что ему плевать. Единственный выход, который приходил Гарри в голову — не смотреть в его сторону вовсе, но он понимал, что не сможет, потому будет терзаться, а Драко, заметив его реакцию, только раззадорится. А ведь будут не только Астория и Дафна, но еще и Гермиона: у Драко миллион возможностей вывести его, спровоцировав ревность.       Нарцисса именно так выводит Сириуса. Раньше Гарри не придавал этому значения, но теперь думал, что половина ласковых взглядов на Люциуса предназначена вовсе не ему, а Блэку. Нарцисса видит, что он тоскует, возможно, иногда даже жалеет, но голос собственной уязвленной гордости в ней сильнее и голоса разума, и банальной справедливости. Надо быть морально готовым, решил Гарри, прислушиваясь к дыханию Сириуса: тот никогда не признавался, но кошмары мучили его все время нахождения на свободе после Азкабана, и если Рабастан просто не спал по нескольку суток, то Сириус мог находиться в полусне, когда реальность смешивалась со странными пугающими видениями. В такие дни на пальцах Блэка появлялись ожоги — он, чтобы отличить настоящее от галлюцинаций, держал руки над огнем свечей. Люциус, однажды ставший свидетелем, полностью серьезно посоветовал ему найти другой способ нанесения себе вреда: залечить порез куда проще, чем ожог, а вообще есть множество заклятий, хотя бы Жалящее, которые и вовсе не оставляют следов. «Отвали, — огрызнулся тогда Сириус. — Не твое дело!» — потому что выносить от Малфоя еще и сочувствие было выше его сил.       Утро для Гарри началось с того, что Рабастан спихнул его с кровати, а когда он возмутился, заявил, что будил его уже минут двадцать, а он никак не просыпался. «Неправда, — заметил Сириус. — Ты сам только что проснулся». «И сэкономил двадцать минут, — фыркнул Лестрейндж. — Радуйся, Гарольд, сегодня нормальная одежда!» Нормальная одежда снова оказалась серым камзолом, но на сей раз обычным, прямым; пусть он доходил до колен, разрезы на боках до бедра делали его удобным. Гарри поймал себя на том, что из-за магической моды на удлиненные фасоны неуютно чувствует себя в магловских футболках и штанах, теперь непременно надо, чтобы верх был длинным. Он начал понимать волшебников, которые перед выходом в магловский мир надевали килты прямо на штаны или даже в жару носили пальто и плащи, а волшебники в магловской одежде подсознательно воспринимались им как не до конца одетые. Гарри констатировал про себя, что стал чистокровным брюзгой, и поднял руки, давая Сириусу затянуть на себе шнуровку. Свадебный камзол облегал верхнюю часть туловища как перчатка. — Много не жри, или пуговицы отлетят, — сказал Рабастан, смерив его взглядом. — Лучше распустите шнуровку прямо сейчас, — попросил Гарри. — Я даже вдохнуть не могу, какое есть.       Драко покосился в сторону специально сшитого для свадьбы Гарри костюма и снял с вешалки очередной камзол Абрахаса. После смерти Эрны Абрахас не снимал траура, но в праздничные дни мог позволить себе белые манжеты и воротник; то же сейчас сделал и Драко. Он не мог даже самому себе ответить на вопрос, почему ему, брезгливому до крайности, так нравится ношенная одежда давно умершего главы рода, пусть он и родственник. Драко не мог два раза надеть одну и ту же собственную рубашку, если ее не выстирают, менял постельное белье раз в два дня, полотенца не высушивал, а сразу отправлял в стирку, постоянно дезинфицировал серьги-амулеты, но как только речь заходила о чужой одежде, он сам себя не узнавал. Началось это с рубашек Рудольфуса, которые он все перетащил в мэнор, а закончилось тем, что он нашел сундук с вещами Абрахаса, и с тех пор в услугах портного не нуждался. Ему становилось невыразимо спокойно, он словно ощущал присутствие и запах, как будто Абрахас его обнимал, а раньше — словно рядом Руди, которого он помнил только по ощущению защищенности, которая появлялась, когда он брал его на руки. Надевая чужие вещи, Драко как будто становился своим в стае, примеривал шкуру; иногда он вспоминал цитату и думал про то, что он «с эллинами как эллин» во всех смыслах. Свое желание копировать Абрахаса Драко пока никак для себя не объяснял, предпочитая ограничиваться мыслью, что ему он импонирует как великий глава рода; рефлексировать как следует он отказывался.       Ему вдруг пришла в голову дурацкая шутка, причем он сразу признал ее глупой и провокационной, но не отказался от идеи. Смысла в ней не было, но настроение повысилось от предвкушения чужой реакции; заодно, может, и узнает кое-что наверняка. Зачем? Просто так. Драко заплел тонкую косичку за ухом, пусть все знают, что он занимается финансами, бросил последний взгляд на зеркало, на портрет Абрахаса, который пристально за ним наблюдал, и вышел из комнаты, спустился — и нос к носу столкнулся с Панси, которую как раз провожали в зал.       Как и принято у магов Британии, ее платье было закрытым, но вопреки древним традициям острова, молочно-белым. В белых платьях выходили замуж или сторонники интеграции с магловскими миром, или иностранцы; исключение — Нарцисса, но у нее был яркий пояс, что несколько примирило чистокровных гостей с действительностью. Драко поймал себя на мысли, что впервые видит Панси в чем-то длинном; на ней совсем не было украшений, кроме древнего кольца, которое подарил Гарри, и заколки в чуть волнистых волосах — кружево, из которого были сотканы длинные рукава и закрывающий грудь и плечи воротник, оставило бы позади и затмило любые ювелирные изделия. Драко не сказать чтобы разбирался в ценах на ткани, но понял, что это платье стоит явно дороже чем все, чем сейчас обладают Паркинсоны. Кажется, отец выражает свое отношение к решению лишить девочку приданого: от такого плевка утираться еще лет пять придется.       Когда Панси впервые увидела платье, она дар речи потеряла. Люциус, бывший в тот момент с ней, придирчиво осмотрел его и наконец покосился в ее сторону. — Нравится? — поинтересовался он. — Да, — Панси завороженно провела пальцем по подолу. — Это… это то, что я думаю? — Если ты думаешь о мадам Шалотт, то нет, это не ее работа. Ты моя невестка, и я не позволю девочке из моей семьи надеть на свадьбу какой-то ширпотреб.       У Панси был шейный платок от мадам Шалотт, самой известной в магическом мире мастерицы, и она считала его сокровищем. — Это работа дочерей мадам Говард, — продолжил Малфой. — А вышивка — дело рук самой мадам. — Они же шьют платья только для королевских особ! — Видишь ли, мой дед… не самого низкого происхождения, — Люциус наконец повернулся к ней полностью и добавил. — У Астории такого платья не будет. — Я назначаюсь любимой дочерью? — хмыкнула Панси. — Я хочу, чтобы твой отец сегодня давился каждый раз, когда посмотрит на тебя, — прямо сказал Люциус. — Наказание должно следовать за преступником. А он сглупил сам, потом наказал тебя. Я привношу немного справедливости. — Спасибо, — ровно ответила Панси и снова принялась рассматривать платье. — Я хочу, чтобы он никогда не вернул себе прежнее положение, — проронила она, не глядя на Люциуса. — В Нидерландах Паркинсоны — уважаемая семья; пусть только о них вспоминают, когда звучит эта фамилия.       Малфой ждал подобного разговора, но предполагал, что он случится позже. Что стало с теми, кто принес жертву владыке морскому? Она не просила его о мести, прежде чем последовала за ним на остров яблонь. Что стало с теми, кто снял с нее одежду, оставив привязанной к дереву босой на первом снегу; как были наказаны они, предавшие девушку лишь потому, что не было никого, кто бы вступился за нее? Об этом молчали легенды, и Люциус мог только догадываться, но вряд ли бессмертный простил обиду, нанесенную той, кого он назвал своей женой, пусть то решение, что было принято ими, то предательство и стало причиной их встречи. История вновь идет по кругу, и у тех, кто живет сейчас, нет оправданий, будто бы они не знали, к чему приведут их действия. — Хорошо, — кивнул Люциус. — Но ты должна понимать, что это твое решение. Мои действия, но твое решение. Готова принять его на себя? — Да, — тихо ответила Панси, все еще разглядывая кружево. — Предательство собственного ребенка должно быть наказано. Даже если это женщина. Вы со мной не согласны? — Как я могу возразить тебе: сила моей семьи в женах, которых мы выбираем, а я живу только потому, что Нарцисса этого хочет, ты же знаешь. А предательство отца? — поинтересовался Люциус. — Тоже, — пожала плечами Панси. — И пусть будет так, если я когда-нибудь предам вас, папа. — Подлиза, — широко улыбнулся Малфой. — Но ладно, на меня же действует. Единственный, кто может помешать, это мой сын и его большое сердце. С другой стороны, сам он не догадается, а просить его помочь впрямую кому-то гордость не позволит. — Я не дам им общаться, — просто сказала Панси. — А это зря, — покачал головой Люциус. — Это вызовет вопросы, и Гарольд попробует разобраться самостоятельно. Совместный ужин раз в полгода тебя не обременит.       Когда Панси надела платье, она удивилась тому, насколько оно тяжелое; тем не менее, в зеркале отражалась какая-то невесомая нимфа, богиня, причем визажист умудрился сохранить присущий ей стиль со стрелками и немного раскосым взглядом. Панси себе понравилась. Она решила, что сидеть и тосковать точно не будет; в конце концов, права тетя — она одно время думала, что придется выходить замуж за Крэбба или Гойла, и то бодрости духа не теряла, а с сегодняшнего дня она — леди Поттер, хозяйка древней усадьбы и невестка министра магии. Ей есть чему радоваться: положение, богатство и месть — как раз то, чего она хотела. Она ведь никогда не желала себе счастливой семейной жизни, нет, она хотела высокого положения в обществе и богатства, а тех, кто будет ее любить, она создаст сама. Это ее дар как женщины. — Шикарно выглядишь, Панс, — оскалился Драко и наклонился, целуя ее руку. — Боги, какой потрясающий запах. Это духи с ароматом победы?       Панси положила ладонь ему на плечо, потянула к себе, а когда он приблизился, обняла его за шею. — Я тебе очень благодарна, — сказала она. — То, что ты предложил Гарри мою кандидатуру… — Я сделал это не из-за того, что мы друзья, — перебил Драко, положив ладони на ее талию. — Ты объективно лучшая жена для главы рода; но вот узнать я это мог только потому, что мы друзья. Не будь ты лучшей, выходила бы ты сейчас за Уолла — его не жалко.       Панси отпустила его и рассмеялась, надеясь, что смех звучит естественно. Отлично, пусть будет принята именно такая точка зрения: лучшая жена для совсем юного главы рода. Конечно, любовь — не повод для свадьбы, когда речь идет о наследниках первой очереди, но надо же было как-то объяснять, почему единственный Поттер из правящей семьи женился на бесприданнице. Потому что ее выбрали его родственники как лучший вариант для семнадцатилетнего лорда. Обычно таких женили на девушках старше лет на десять, а она ровесница.       Теперь точно нельзя совершить ни одной ошибки. Панси прошла мимо Драко, на мгновение задержалась перед входом в зал, выдохнула, едва заметно улыбнулась, только чтобы лицо выглядело доброжелательно и приветливо, но никакого напряжения мышц видно не было, и буквально вплыла в раскрытые двери.