Гарри Поттер и Хранитель магии

      Первым, кого Панси увидела в зале, был Сириус. Сириус, с которым она травила анекдоты, пила в гостиной ледяное от слишком сильного заклинания пиво, который рассказывал ей про будни в Хогвартсе в свое время и был совсем своим, уставился на нее молча, раскрыв рот. — Боги всемилостивые! — раздался знакомый голос со стороны. Панси повернулась, сначала перевела взгляд, потом только повернула голову, как и правильно, и увидела Грэхема Монтегю, который театрально схватился за сердце. — Нельзя же так без предупреждения! Ну надо же, ушел из Хогвартса — оставил девочку с носиком-кнопочкой, а пришел на свадьбу — и где же девочка? Что за нимфа, как твое имя, неземное создание? — Грэхем, хватит, — Панси не удержалась и широко улыбнулась, подала ему руку и только сейчас заметила камеру. — Ты что же, по работе? — Женился сын министра магии, конечно же по дружбе, — фыркнул Грэхем, галантно ведя ее по залу. — Но разве я куда-то могу выйти без фотоаппарата? К тому же когда здесь такая прелесть в платье от… мадам Шалотт. А вы не бедствуете, леди Поттер. — Разве у мадам были заказы последнее время? — небрежно спросила Панси, глядя четко перед собой. — Мадам Говард? — ахнул Монтегю. — Просто ответь мне «да» или «нет»: ты стала свидетелем того, как Люциус Малфой расчленяет труп министра иностранных дел Америки, и он купил этим платьем твое молчание? — Раз уж он купил мое молчание, я не могу тебе ответить, — усмехнулась Панси, так и не повернувшись. Они пересекли зал и приблизились к столу, за которым ей с Гарри предстояло сидеть практически весь день; Панси огляделась. Стол был поставлен так, что ее от теперь уже мужа отделял угол, и они будут сидеть не плечом к плечу, а вполоборота друг к другу. Позади на возвышении стоял еще один стол на четверых: там должны находиться родители, но Люциус ценил душевный комфорт, потому за ним будут сидеть представители. Паркинсон уже знал, ему сообщили, но что он мог сказать? Он не дал за дочерью ни кната, чтобы иметь право голоса в обществе отца ее мужа.       В зале стояли два длинных стола, но, приглядевшись, Панси поняла, что на деле столы только сейчас стоят в линию: потом их разделят, и за каждым будут сидеть по два или четыре человека. Вот и славно, так гораздо удобнее. Она повернула голову и увидела входящего в один из дверных проемов Гарри в сопровождении Рабастана.       Она вчера не видела его, но Гермиона сказала, что Гарри разодет как какой-то восточный шах. Сейчас никакой видимой отсылки к востоку не было, хотя Панси вчера получила недвусмысленное подтверждение: Рабастан, нарушая все что можно, сам привел в ее комнаты Рахель и, нагло глядя на невесту, которую не должен видеть до следующего дня, сообщил, что лорд Поттер распорядился отвести к ней девочку из младшей семьи. Семьи мехашшефов — развлекайся, Персефона!       О том, что Поттеры были связаны с Ближним востоком, Панси слышала. Да и все, кроме, наверное, самого Гарольда, слышали: Мерит Поттер, путешественник, связавший остров с мехашшефами, привез домой жену, черноволосую и черноглазую, которая взяла с собой в далекое путешествие младшего брата. На Ближнем востоке фамилии не были распространены, потому Мерит дал шурину свою, и от него пошла младшая семья Поттеров, которая уже через поколение переселилась на континент, но сохранила добрые отношения и признавала главенствующее положение правящей семьи. Мастерство мехашшефов передавалось по мужской линии, потому, наверное, старшая семья им не владела, подумала Панси. Со смертью Джеймса и без того слабые контакты оказались окончательно оборваны, и Эзра Поттер, чудом избежавший смерти во время войны с Гриндевальдом, который планировал уничтожить мехашшефов и хотя бы этим привлечь на свою сторону султанов ночных королевств и втянуть их в войну, понятия не имел о жизни Гарри. — Привет, — сказал Рабастан. — Ты не видела, тут где-то должна быть жена моего племянника? Она похожа на тебя немного. — Не видела, — усмехнулась Панси. — Может, она еще не пришла? — Жаль, чертовски жаль, — Лестрейндж наклонил голову и бесцеремонно уставился на ее грудь; Панси тоже невольно опустила взгляд: нет, все прилично. Несмотря на кажущуюся прозрачность, кружево закрывало все, что нужно, и даже больше. А Рабастан продолжал. — Будь она вполовину красива, как ты, ему бы сказочно повезло. Как он того не заслуживает, раз до сих пор молчит. — Может, я поражен и потерял дар речи, — хмыкнул Гарри и криво улыбнулся. — Привет, Сеф.       Он поцеловал ее в щеку и встал рядом, отставив локоть так, чтобы она положила ладонь на его рукав сверху. Гарри никогда не видел, чтобы так стояли, потому что Рабастан с Беатрис этикет не соблюдали, а Люциус постоянно сидел. Пока он шел с Лестрейнджем от покоев до главного зала, тот его торопливо просвещал, поняв и смирившись, что Гарри ничего не прочел, и все труды Люциуса были напрасны. Панси посмотрела на свою руку: тыльная сторона ладони закрыта рукавом, как положено, перчаток нет, но кружево на ее ладони идеально подходит отделке на камзоле Гарри. Надо же, не только она любимая невестка, но и Гарри сегодня любимый сын, раз и у него наряд от королевской портной.       В дверях показались Драко, Блейз и Теодор; в тот же самый момент в другом проеме возник Люциус, тараща красные глаза: ясно, он всю ночь просидел с гостями в прокуренной гостиной и теперь отчаянно пытается не уснуть. Гарри рядом с ней при его появлении напрягся так, что даже рука мелко задрожала. Словно нарочно Люциус приблизился к ним. — Гарольд, второй танец с Нарциссой. Если ты ее не пригласишь, твой медовый месяц превратится в ад для меня. Персефона, если пригласит кто-то из Малефлуа, говоришь, что тебя уже пригласили. Или Гарольд, или, если он занят, Блэк. Никакого физического контакта — могут быть порталы. — Потрясающее доверие, замечательная младшая семья, — хмыкнул Гарри. Панси, никак не ожидавшая от него ни единой реплики — как же, Люциус говорит — удивленно на него глянула. — Всех Малефлуа воспитывал Аполлинер. Я его обожаю, но это не отменяет его… непредсказуемости, — пояснил Люциус. — И у них обряд не играет роли, только консумация брака, то есть, Персефона, для них ты еще свободная девушка, а украсть женщину со скандалом — признак великой доблести. Мой отец предупредил меня перед моей свадьбой, теперь я говорю тебе. Вряд ли они захотят сорвать свадьбу моего сына, но лучше перестраховаться. — Лучше Драко это скажите, — сказала Панси. — Пусть следит за Гринграсс. — Астория ребенок, — махнул рукой Малфой. — А если кто-то украдет Дафну, я просто прибуду через неделю на пепелище дома Малефлуа и похороню Аполлинера как полагается. — Вас обидели? — подняла бровь Панси. — Гринграсс, видимо, испытывает удовольствие, пытаясь ставить мне условия, — заметил Люциус с застенчивой полуулыбкой, которая делала его еще моложе и как-то наивнее на вид. Это невинное выражение лица сулило крупные неприятности. — Это пока что забавно, но я уже чувствую, что скоро надоест. — Тори привязана к родителям, — сказала Панси невзначай. — Я уже признал тебя любимой невесткой, что тебе еще надо?       Панси кожей почувствовала взгляд Гарри. Вероятнее всего, это ревность с его стороны: как же, сам Люциус назвал ее любимой. Она медленно повернула голову — но Гарри улыбался. Криво, но все же. — Рад, что вы нашли общий язык, — сказал он и закашлялся на последнем слове, закрыл лицо ладонью. Мгновенно рядом вырос Драко, словно аппарировал, участливо погладил Гарри по спине и над его плечом глянул на Паркинсон. — Второй твой вальс — мой, — сказал он спокойно, словно Гарри сейчас не задыхался, вцепившись в его камзол белыми от напряжения пальцами. — Постараюсь не забыть, — равнодушно ответила Панси и чуть сильнее сжала пальцы на руке Гарри. Он выпрямился, словно вынырнул из воды, и уставился вверх. Драко на миг поджал губы и исчез: в зале с двух сторон появились русские и Уизли. Если Молли Уизли столкнется с Романом Долоховым, никакие мехашшефы не понадобятся, чтобы Малфой-мэнор ушел под землю. Драко возник возле Романа и фамильярно взял его под руку, незаметно отворачивая от Уизли, к которым, тихо выругавшись себе под нос, отправился Рабастан. — Так и не отошел от обряда? — спросила Панси, в упор делая вид, что не замечает, что плохо Гарри становится рядом с Люциусом. Держался, держался и не вынес. — Скорее, от встречи гостей, — отозвался Гарри. — Прости. — Не волнуйся, — Панси чуть приподняла подбородок. Пора начать новый раунд. — Не знаю, как ты, а я сегодня планирую обожраться: в этом платье нет корсета, только корсаж. — Везет, — Панси на него не смотрела, но отметила, что голос немного потеплел. — Меня Сириус и Басти с утра так затянули, что я думал, ребра мне сломают. — Мне кажется, Блэк — скрытый феминист, — все еще не поворачиваясь, тихо проговорила Панси. — И он хочет, чтобы ты познал женские муки корсета. — Скорее, это Рабастан меня наказывает, — хмыкнул Гарри. — Я посмел ему сказать, что он женщин не уважает. Вот он и мстит. — Ничего себе у вас разговоры, — она наконец посмотрела на него. — И почему Рабастан не уважает женщин? Никогда не замечала за ним. — Потому что тебя он как раз уважает, — пожал плечами Гарри. — Тебя, Нарциссу и Беллатрикс Лестрейндж. — Надо же, — протянула Панси, радуясь, что он с ней хоть разговаривает. — А по какой причине я в круге избранных? Потому что я фехтую? — Ты фехтуешь?       В тоне Гарри было такое неподдельное удивление, что Панси едва его не ударила. Ей показалось, что следующим вопросом он попробует узнать, как ее зовут. Даже если бы он нарочно избегал любой информации о ней, трудно было бы не выяснить, что она фехтует, катается на коньках и любит музыку. Эти три ее увлечения были основополагающими, тремя столпами ее характера.       Кажется, он почувствовал ее мгновенно упавшее настроение, потому что смешался и умолк, а потом неловко предложил пойти сесть. Панси, уговаривая себя успокоиться, прошла до своего места королевской походкой, нашла взглядом отца и мелочно порадовалась его растерянному виду. Сразу стало легче. Она подождала, пока снова придет в нужное настроение, которое она про себя называла «вдохновением дрессировщика», и продолжила: — Надо будет купить рапиру в усадьбу, а то разучусь, и Рабастан перестанет меня уважать.       Гарри свою промашку понял сразу: это как если бы его кто спросил про квиддич — и порадовался, когда Панси прервала неловкое молчание, воцарившееся после его дурацкого вопроса. Купить, она сказала купить — о, это он точно может. Как сказал Люциус? Что говорил Лестрейндж? Жена должна быть довольна, с женой можно и нужно дружить. Она его соратник; у нее должно быть что-то, за что она будет ценить их союз, и не только слова. — Как скажешь, — кивнул он. — Только тренироваться тебе придется самой, я не чувствую оружия. — Я могу тебя научить, — предложила Панси. — После того, как ты научишь меня вызывать Патронус.       Гарри и забыл, что обещал ей. Он торопливо кивнул, не зная, что сказать, и они снова замолчали.       Гости наполняли зал. Гарри нашел взглядом Драко, который мастерски уводил от траектории «гостей Гарольда» Романа Долохова: Люциус, взбесив Гарри непомерно, создал два списка, один озаглавив как «нормальные гости», а второй как «гости Гарольда». Второй включал Нимфадору и Андромеду Тонкс, Уизли и Гермиону. Люциус торжественно поставил точку и провозгласил, что в таком процентном соотношении праздник они не испортят. Гарри посмотрел на него сочувственно и поинтересовался, сколько человек из его приличного списка отсидели, и есть ли там хоть один, кого он мог бы пригласить к себе в дом и оставить без присмотра. Люциус молчал с минуту, потом констатировал, что это нечестно. Но Гарри и сам разделял своих гостей и тех, кто пришел к Люциусу: своими были Джинни, Гермиона, Рон и Артур — Люциус наверняка пригласил бы Молли без супруга, потому Гарри относил ее к его списку; Теодор, Ли, Эймерей, пожалуй, и Виктор Крам: Гарри не забывал то, что тот отдал ему половину выигрыша за Турнир, хотя мог этого не делать. Нимфадора и Андромеда — их Гарри звал, во-первых, из-за Сириуса, все же Блэки, а во-вторых, из-за Ремуса. Люциус скривился, узрев фамилию Мародера, но ничего не сказал. Рабастан и Сириус относились Поттером к семье, он их и вовсе не считал гостями, как и младшие семьи Малфоев и Поттеров.       Гости Люциуса — другое дело. И ладно Маттиас Эйвери, Гарри испытывал перед ним некий трепет, ведь он был последним живым из четырех влиятельных лордов, изменивших ход истории; ладно королевская семья — он даже испытывал гордость, что у него такие гости; но вчера он встречал делегацию из русского посольства — как бы он ни пытался снисходительно и с пониманием относиться ко всем, у него внутри все заморозилось, когда Рабастан назвал ему имя Романа Долохова. И пусть он, скорее всего, был рожден от другой женщины, и его с Антонином объединяла лишь кровь его отца, пусть между ними было много лет, и вряд ли Роман вообще знал Антонина, Гарри вспоминал то, что знал, и не мог воспринимать его отстраненно. Антонин, третий брат при двух старших гениях, занимавших должности в правительстве и магической академии России, в бою отличался равнодушием мясника и силой сказочного богатыря, а в обычной жизни был, как выразился однажды Люциус, провокатором-общественником. Любимым его делом было взять кого-то на слабо, причем его ничто не останавливало: он мог пойти без палочки в аврорат, мог заявиться в платье на собрание Пожирателей, и тогда все, включая Волдеморта, от смеха едва говорить могли. Антонин, Антон, как его чаще называли, подтягивал отстающих детей по алхимии и трансфигурации, помогал с переездами, таская сундуки, которые не брали заклинания, был мастером на все руки и, вызывая гомерический хохот соратников, красил Рудольфуса и Беллатрикс перед каким-то министерским мероприятием, чтобы у Руди не были заметны разбитые губы, а Белла не светила фингалом на всю скулу. Гарри смеялся над историями, которые взахлеб рассказывал Люциус, а потом замирал, вспоминая: от Гидеона Прюэтта ничего не осталось. Его тело было в прямом смысле размазано по полу и мебели, а когда раскрылась дверь, кровь перелилась через порог. Обсуждать это с Люциусом казалось бесполезным, но Гарри однажды все же спросил: как же так? Как это укладывается в голове, неужели тебе не противно? «Во-первых, я этого не видел, — спокойно сказал Люциус. — А еще я не об этом рассказывал, а о других эпизодах. Кроме того была война. Понимаю, тебя это вряд ли… утешит, но я тебе советую не пытаться натягивать мораль своего времени на события, происходившие давно. Мы читаем сказки и восхищаемся героями легенд, нашими предками, но если разобраться, то за всеми этими подвигами стоят неприятные и довольно подлые решения. Какой-нибудь условный великий воин, сражавшийся против десятерых и в одиночку их одолевший, разве чем-то отличается от Антона? Наше восприятие всегда искажено. Для меня Антон — друг моей юности». «Он убийца!» — возразил Гарри. «Да, — кивнул Люциус. — Убийца. Но Долоховы никогда не декларировали свое неприятие убийства, как Малфои. Мы не убиваем даже своих врагов, лишь в крайнем случае, в целях самозащиты. Это обязательство, принятое моим предком после всех войн, что вели Малефлуа. Мой отец, как и я, — Хранители магии, как мы можем убивать кого-то, в ком эта магия есть?» Гарри опустил глаза, думая о вассалах Геллерта, невиновных — Абрахас ведь сдал русским именно тех, кто ни в чем не участвовал: Гриндевальд не заставлял и не принуждал даже вассалов, и если те не поддавались на уговоры, то могли жить мирно. Абрахас подписал им смертный приговор, но Гарри был уверен в том, что если вызвать Абрахаса прямо сейчас, он, честно глядя в глаза, ответит, что в момент смерти вассалов не держал в руках ни палочку, ни оружие. Все сделали русские, они фактически обезглавили Гриндевальда, они и не отказываются. И все мировое сообщество не отрицает, что именно русские переломили ход войны решением убить вассалов, на которое не решился бы никто другой…       Люциус неверно истолковал его жест, и Гарри почувствовал, что его берут за подбородок: Малфой заставил его посмотреть себе в глаза. — Я даже не думаю винить тебя, — внушительно сказал он. — Во-первых, ты защищал свою жизнь. И мою, так что я тебе благодарен. А во-вторых, Темный лорд не был полноценной личностью, так что можно сказать, что ты сделал то, что делали целители древних времен: избавил умирающего от мучений.       Гарри кивнул, радуясь, что его мысли не разгадали. Пусть лучше Люциус думает, что он терзается из-за убийства Волдеморта, чем узнает про то, что творил Абрахас. Чем больше Гарри думал о нем, тем сильнее поражался тому, как его вообще земля носила. Абрахас заявлялся в Нурменгард с вином и книжными новинками, играл с Геллертом в карты и шахматы и проявлял сочувствие к тому, кто остался жив вопреки его планам; Абрахас великодушно давал передохнуть Люциусу и Нарциссе, забирая Драко — на самом деле уделял внимание своему собственному сыну; Абрахас называл себя Хранителем магии, но… если бы не его поддержка, добился бы такого влияния Волдеморт? Он сказал, что сохранил завесу… именно, он сказал. А что было на самом деле?       Роман Долохов почувствовал взгляд Гарри на себе и обернулся. Гарри, мысленно чертыхнувшись, слегка поклонился и уставился в другую сторону, где Уилл Прюэтт о чем-то весьма нервно беседовал с Эймереем. Почему-то Гарри подумал, что скорее всего, Эйм этой зимой сделает Джинни предложение. Конечно, это не принято: обручать взрослого мужчину с несовершеннолетней, но Маттиас Эйвери наверняка будет настаивать на свадьбе сразу же после достижения Джинни семнадцатилетия. К тому же Джинни скоро станет семикурсницей, и его не будет рядом, если кто-то начнет ее обижать — Гарри порой искренне мнил себя защитником — а на невесту одного из лучших адвокатов по разводам не станут наезжать ни девушки, ни парни.       Носферату появился в зале, и вокруг него мгновенно образовалось пустое пространство. Его спутника не было с ним. Взгляд некроманта окинул зал, и Гарри вдруг с неприязнью заметил, что глаза Константина на несколько мгновений задержались на Теодоре. Нотт как нарочно в тот момент, встав к стене, чтобы никому не помешать, собирал в хвост непослушные волосы. На него загляделся не только Константин, но именно его внимание показалось Гарри небезопасным. Отметив про себя, что не стоит спускать взгляд с Нотта на всякий случай, Гарри нашел глазами Люпина и Нимфадору — за ними, как и за Андромедой, должен будет следить Сириус: никто не собирался высказывать им свое недовольство, но мало ли, Рабастану станет скучно, а Беатрис занята Абелардом. — Надо Беатрис отправить что-то, — сказал Гарри вслух. — Ее ж не будет до самого вечера. — Без вина, или лорд Люциус ее заживо съест, — ответила Панси, не повернувшись. Она тоже наблюдала за гостями. Дафна и Гермиона, похожие, как сестры, стояли возле Виктора Крама. Она нашла Гринграссов и ехидно отметила ошарашенный взгляд будущего тестя Драко на грязнокровку. Наверняка сейчас вспоминает по дням свою молодость. Дафна, которую снова ограничили в косметических средствах, Гермионе проигрывала, потому что староста-отличница не только магическими, но и магловскими средствами умела пользоваться, поэтому в условиях пышного мероприятия естественность Дафны казалась неуместной. Астория находилась в одиночестве: конечно, с ней вроде как должен быть жених, но тот сейчас мастерски разводит потенциально взрывоопасные знакомства по разные стороны зала. Панси отметила, что Атэй и Доминик заняли стратегически верные места, и ладно индеец, он всегда серьезный, никогда и не улыбнется, но на лице Доминика выражение внимательности и сосредоточенности кажется несколько свирепым. Панси знала о страхе Малфоев перед кровниками, даже опасалась, что Люциус из-за этого может отложить свадьбу, но Малфой, видимо, решил, что никакие поляки, недобитые его отцом и дедом, не испортят его планов. Она почувствовала на себе пристальный взгляд и сильнее задрала подбородок.       За спиной раздался гомерический хохот. Панси невольно вздрогнула и покосилась на Гарри; тот поймал ее взгляд, и они оба обернулись, подозревая, кто может издавать такие звуки, но не веря. Люциус и Ойген Малефлуа, наклонившийся над ним, умирали от смеха; Люциус вытирал слезы. Заметив, что на них смотрят, они попытались успокоиться, но не смогли. — Боюсь представить себе, что может быть причиной, — пробормотал Гарри. — Мы, конечно, — невозмутимо ответила Панси. — А вот насчет повода вопрос.       Гарри понимал, что надо что-то сказать, как-то продолжить разговор, но в голову ничего не приходило. Она ведь ничего не спросила, все сказала так категорично, что и не возразить. Что еще сказать? Он почувствовал себя глупо, и то, что Люциус за его спиной умирает от смеха, только усугубило ситуацию. Гарри знал, что он не над ним смеется, а если и над ним, то не имеет в виду ничего плохого, но он вдруг почувствовал себя так же, как в первый день, когда Хагрид объявил во всеуслышание, что на Косую аллею идет сам Гарри Поттер. Все смотрели на него, и все были ему не знакомы. Ему казалось тогда, что они осуждающе смотрят на его одежду, шрам, треснувшие очки; а сейчас давний страх вернулся, и все заморозилось внутри от истерического смеха Люциуса.       Он его не вытащил из того болота, в котором он сейчас. Он не помог, потому что не считает, что у него проблемы. Он…       Он предложил ему все отменить, и Гарри сам отказался. Почему он винит его сейчас? Люциус его мысли не читает, чтобы знать наверняка, наоборот, он поступил с ним, как с взрослым: он его спросил. Так в чем же дело?       В том, что Люциус знал заранее, что Гарри не отменит свадьбу. И вообще ничего менять не будет. Нет, не поэтому — Гарри оборвал собственные мысли. Он сейчас сам пытается найти виноватого, оправдаться тем, что все решили за него, и тем самым снять с себя ответственность. В конце концов, он — лорд, и первым его решением в качестве свободного и благородного человека было подтверждение намерений жениться. Ни Люциус, ни Драко не были обязаны продумывать за него: он ведь больше не вассал, чтобы считать чужую волю своим оправданием. — Не злись, если я во время танца наступлю тебе на ногу, — сказал он просто чтобы что-то сказать. — Ты тоже, — отозвалась Панси. — Я не привыкла не видеть пол из-за юбки. — Ты бы мою юбку вчера видела, — фыркнул Гарри. — Рабастан теперь зовет меня Беллой.       Он не ожидал, что эта фраза покажется Панси смешной, но та, вопреки своей безразличной манере, рассмеялась и наклонила голову, скрывая свое веселье. На него она по-прежнему не смотрела. — В детстве Беллатрикс Лестрейндж была моим кумиром, — пояснила она причину своей реакции. — Не думала, что ты на нее похож. — Почему она была твоим кумиром? — радуясь, что хоть какой-то разговор завязался, спросил Гарри.       Потому что она делала что хотела, подумала Панси. Потому что сестры Блэк вообще отличались тем, что делали что пожелают. Андромеда вообще сбежала к маглам, причем без ломаного гроша, хотя ее-то собирались выдать за Рабастана, который даже после десятилетнего заключения в Азкабане красавец и умница. Нарцисса Блэк, когда у нее отобрали палочку, так разозлилась, что вырубила в коридоре двух колдунов, которых Люциус оставил ее охранять. Про Беллатрикс и говорить нечего: одна из самых могущественных колдуний острова, жена того-самого-Рудольфуса, леди Лестрейндж, с мнением которой считался даже глава семьи. Ко всему прочему, Беллатрикс была безукоризненно красива и безупречно женственна. Сравнив Гарри с ней, Рабастан, как считала Панси, ему безбожно польстил. — Ты ведь рисовал ее, — сказала Панси. — Я в жизни не видела никого красивее нее. — Ну если по внешности судить… — протянул Гарри. — Разве у тебя не было кумиров? — Паркинсон наконец-то повернула голову в его сторону. — У меня есть, — повел плечом Гарри. — Благословенная из моего рода. После которой Поттеры стали артефакторами. Жалко так, что после дементора ее портрет тоже молчит, я бы с ней поговорил. — А ничего нельзя сделать с портретами? — спросила Панси. — Ты же художник. — Ну, я не художник, — протянул он, но слова ему польстили. — Магический портрет, чтобы говорил, должен быть написан при жизни. Или должно быть заклинание, как в Хогвартсе с директорами, когда замок сам создает портрет. Если бы была проблема именно в движениях, я бы мог дорисовать или даже перерисовать, но тут речь… Или бы все нарисовали магические портреты древних мастеров и все бы у них узнали. — Да, я не подумала, — согласилась Панси. — Что лорд Люциус сказал про семейный портрет? — Он у себя в галерее повесил, — ответил Гарри, который был этим решением отчасти недоволен: он думал, картина будет на всеобщем обозрении, с другой стороны, ему не хотелось видеть рядом с собой и Драко Панси и Асторию. Да и на Рудольфуса смотреть было немного неловко. Идеальным вышел Геллерт — вот уж кто на портрете буквально лучился счастьем, как, впрочем, и в реальности. Гарри и подумать не мог раньше, что Гриндевальд из них всех наиболее доволен своей жизнью.       Драко остановился возле Эймерея и встал так, чтобы в зеркальную вставку между декоративными колоннами видеть отражение лорда Эйвери. Зачем ему понадобилась эта провокация, он и сам не знал, но ему почему-то хотелось выяснить, была ли у Абрахаса, которым он восхищался, постыдная тайна, запятнавшая самое светлое, что было в нем: любовь к Эрне. Он стремился быть как Абрахас, которого ничто не могло ни сломить, ни сбить с пути: он казался настолько идеальным, что Драко хотелось получить индульгенцию, выяснив, что и он ошибался. Что и он совершал бессмысленные действия. Маттиас Эйвери был предан ему, как и Рольф, как и Волдеморт, не поднявший руку на Малфоев даже тогда, когда был на грани безумия. Драко захотел понаблюдать и потому, повторив старый кадр, запечатленный в одном из семейных альбомов, тем же жестом взял Эймерея под руку и наклонил голову, говоря ему какую-то бессмыслицу. — Для кого спектакль? — поинтересовался Эйвери, мгновенно разгадав. — И какая цель вашего столь пристального внимания к моей персоне, наследник Малфой? — Мне уже нельзя поговорить с моим другом? — спросил в ответ Драко. — Для того, чтобы стать полной копией Абрахаса, тебе нужна трость, — сообщил Эймерей. — Над кем издеваешься, Драко? Над Долоховым? Так он лорда Абрахаса не знал, от него только Антон бегал. — Антонин Долохов бегал от Абрахаса? — удивился Драко. — Именно Антон привел Люциуса домой после того, как он получил метку, — сказал Эймерей. — Лорд Абрахас на него собак спустил, а с территории мэнора ведь нельзя аппарировать без позволения хозяина, только из внутреннего дворика. — Не знал, — протянул Драко, украдкой наблюдая за лордом Эйвери. Тот глянул на них и быстро отвел глаза, но Драко со странным удовлетворением отметил скорбное и сожалеющее выражение на всегда беспристрастном лице воина. — Тогда для кого? — Эйм огляделся и вдруг резко развернулся и дернул Драко в сторону так, что тот едва удержался на ногах. — Ты куда полез, мальчик? — прошипел Эймерей на грани слышимости, но это Драко только раззадорило: ага, тот кое-что знает. — Разве тебе самому не интересно? — Драко оскалился в улыбке. — Или ты наверняка знаешь?       Эйм выглянул из угла, в который затащил Драко, посмотрел на своего отца и вернулся. — Откуда вообще эти подозрения? — спросил он. — Рядом с Абрахасом до самого конца был и Рольф Лестрейндж. — Но про него я точно не могу узнать, верно? — отозвался Драко. — А тебя что-то смущает? Все имеют право на личную жизнь, и твой отец, и Абрахас жен потеряли рано. Ты не думай только, что я кого-то осуждаю, это вообще не по моей части. — Ты не осуждаешь, а просто издеваешься, — сказал Эймерей. — Мой отец потерял всех, кто был ему близок, а теперь ты ради праздного любопытства… Зачем тебе вообще это нужно? — Хочу быть уверенным, что не один совершаю ошибки, — честно сказал Малфой и вдруг осознал, как тогда, в магловском ресторане. — Мне нужно иметь ответ, что сказать Абрахасу, когда он выскажет мне свое недовольство по поводу прожитой мной жизни. — А-а, — совершенно спокойно кивнул Эйм. — Аргумент. Но не стоит лишать моего отца душевного спокойствия, я и так тебе отвечу: между ними ничего не было. Пожалуй, мой отец был одним из немногих, чье физическое нахождение поблизости не доставляло Абрахасу дискомфорта, но это вовсе не значит, что он допускал кого-то до своих мыслей или тела. Ну и откровенность за откровенность: кто твоя ошибка? — усмехнулся Эймерей и оглядел зал. — Посмотри в сторону гостей из Болгарии, — хмыкнул Драко. — Виктор?! Ну и вкус у тебя, ты пал в моих глазах в преисподнюю. — Иди к черту, Эйм! Он с девушками стоит! — Сестра твоей невесты? Согласен, Абрахас бы не оценил. — Все куда хуже, — едко отозвался Малфой. — Грязнокровка? Ну… да. Придется оправдываться. — Обе, — сказал Драко и привалился спиной к стене. Про Поттера он никогда никому не скажет, это слишком личное. — Не могу сказать, что хорошо знал лорда Абрахаса, но единственное, за что он мог бы предъявить претензии, это отсутствие гигиены, — хмыкнул Эйм. — Непонятно кто, непонятно после кого… он как-то говорил, что мог бы спать только с женами близких друзей, после них ему не было бы противно, да и выбору их он доверяет, но так уж сложилось, что все они были или вдовцами, или холостыми. И все же, в чем причина отчаянного поиска индульгенции именно перед Абрахасом? Мне кажется, Люциус не меньше был бы зол, если б узнал. — Папа просто потребует, чтобы не было скандала, — отмахнулся Драко. — Почему твой отец помогал нам после смерти Абрахаса? Он ведь куда лучше относился к Руди и Басти, чем к папе. — Потому что они все берегли своих детей, — ответил Эйм, подумав. — Всех. И так, как могли. Разве кто-то погиб, будучи у Темного лорда? Лорд Абрахас платил за Рудольфуса наравне с Люциусом, когда забирал их из аврората или полиции. Рольф Лестрейндж сидел с тобой, как нянька, а до этого — со мной, когда у меня начался переходный возраст. А когда все они умерли, мой отец проводил все выходные в Азкабане и потом шел к вам, чтобы проверить, как с вами обращаются. Так что не будь такой мразью. Даже если у моего отца была какая-то история с Абрахасом, свинство с твоей стороны — так напоминать ему. — Или благо, — повел плечом Драко. — Ведь я напомню ему дорогого друга. — Может, собой быть попробуешь? Для разнообразия, — предложил Эймерей. — Абрахаса создали его эпоха и положение: он оказался в крайне сложной ситуации, и она сформировала его характер. — Он вошел в историю к двадцати пяти годам, — перебил Драко. — Ну и куда ты торопишься? — хмыкнул Эйм. — У тебя впереди еще целый век как минимум, если ты не перестанешь так себя вести, и тебя не прибьет кто-нибудь.       Драко ненатурально улыбнулся и перекинул волосы через плечо, чтобы спускались на грудь: Абрахас никогда не ходил так. Ну да, целый век. От мысли, что Эймерей после его смерти вспомнит этот разговор и поймет, что был неправ, он ощутил странное удовлетворение, глупое и совершенно бессмысленное. Эймерей удовлетворенно кивнул и, когда Драко уже хотел уйти, вдруг поймал его за локоть. — Кстати. Твой идиотский поступок не изменил моего к тебе отношения.       Малфой хотел было огрызнуться, что и не думал о таких глупостях, но потом решил, что это будет совсем уж по-детски. Раз уж тебя поймали с поличным, лучше признать поражение. И он наклонил голову, улыбнулся. — Все так очевидно?       И когда он успел настолько потерять уверенность в себе? — Я попадал в похожие ситуации, — усмехнулся Эймерей, вспоминая, как сам пытался выяснить, почему его отец, эгоистичный до жестокости, по первому «Ты не мог бы сейчас прийти ко мне, если не сложно?» бросал все свои дела и мчался в Малфой-мэнор. Эйм подозревал, особенно после того, как из кабинета, единственного запретного места в доме Розье, где проживали Эйвери, вышел Абрахас Малфой, поздоровался с опешившим Эймереем и исчез в камине. Пятнадцатилетний Эйм совершил непростительное: забрался в кабинет и вскрыл стол отца, чтобы, трясясь от волнения и жара в кончиках пальцев, прочесть письма, множество неотправленных писем: даже когда Абрахаса не было рядом, Мэтт все ему рассказывал. Мэтт просил прощения за то, что не говорил о влюбленности Тома в Эрну; за то, что не вытащил Люциуса, хотя знал о готовящейся диверсии с меткой; за то, что случилось в катакомбах. А еще…       «Те, кто смеют идти наперекор моей воле, обычно заканчивают свои дни в Азкабане, — раздался голос Мэтта. — А тот, кто читает чужие письма, может лишиться глаз. Что ты делаешь здесь, Эймерей?»       Эйм поднял глаза.       «Что случилось в катакомбах?» — спросил он, понимая, что терять уже нечего. Маттиас переступил порог и остановился возле стола.       «Минута слабости, — ответил он. — Причем не моей». «Он твой любовник? — Эйм бросил перед собой одно из писем. — Ты пишешь о любви. Я даже не знал, что ты вообще способен породить такие слова». «Он мне не любовник, но я люблю его, — отозвался Мэтт. — Мир стал слишком прост, и под любовью подразумевается влечение. Искренне надеюсь, что твоя глупость обусловлена возрастом». «Ты пишешь о своем чувстве, но не говоришь ему самому, — сказал Эйм. — Потому что он тоже глуп и не поймет? Или потому что ты только что придумал себе оправдание?» «Он знает, — ответил Маттиас. — И как раз все понимает правильно».       «То есть, твое чувство не взаимно, — рассудил Эйм и добавил. — Я ведь не осуждаю, папа». «Осуждай, — пожал плечами лорд Эйвери. — Мне все равно. Любовь может быть разная, Эймерей».       Как тогда его отец, так и сейчас Эйм смотрел на Драко и понимал, что тот просто не поймет. Но его отец не стал его наказывать за любопытство и обвинение, а в конце разговора сказал, что его отношение не изменится. «Почему ты так говоришь? — спросил Эймерей. — Я ведь не в свое дело влез. Это ведь твоя любовь». «Потому что тебе нужно услышать, — ответил Мэтт. — То, что между мной и другими людьми, никак не влияет на мое отношение к тебе. И то, что ты узнал… Ты не был прав, думая, что он мой любовник, но готов был принять меня. Теперь ты боишься, что обидел меня. Это так. Но мое отношение не изменится».       То, что Драко разочаровался в своей идее, Эймерей понял почти сразу. Причины, по которым он вообще полез в это все, решив накопать компромат про собственного деда, тоже понимал: Драко жил в мифах о своих предшественниках бок о бок с невероятно удачливым и харизматичным Люциусом, который невольно одним своим существованием давил своих детей и не позволял им развиваться: они в любом случае ему проигрывали. Для Люциуса образцом был Абрахас: немудрено, что Драко решил играть по-крупному и сбить с пьедестала сразу Абрахаса. Найти его любовника и доказать, что священная любовь к одной-единственной женщине — это всего лишь красивая сказка для потомков. Способ, которым он решил это сделать, Эймерею не понравился, но лишь потому, что он затрагивал его собственную семью. Тем не менее он делал скидку на возраст и мерзкий характер Драко. — Но сделаешь так еще раз, и разводить тебя я откажусь. И останешься ты нищим. — Может, у меня будет любовь на всю жизнь, — хмыкнул Драко. — Откуда ты знаешь? — Ну, быстро покажи мне хоть одну семейную пару, которая в браке дольше двадцати лет, — фыркнул Эйм. — Да пожалуйста, Атэй и Доминик Малфои, — мгновенно отбил Драко. — У Доминика две жены, не считается, — возразил Эймерей. — Атэй… ладно, твоя взяла. Но кроме них? — Мои родители, — сказал Драко. — Клянусь тебе женой морского бога, мой отец не изменял. — Кто-то кроме Малфоев. — А я что, не Малфой? Не могу продолжить семейную традицию удачных браков? — Иди к дьяволу, — рассмеялся Эйвери. — С тобой невозможно спорить! Не знаю, что там у Абрахаса было по молодости с девушками, мало ли что скрывают пустые классы Хогвартса, но в демагогии ты точно в него удался! — Если буду разводиться, обязательно обращусь к тебе, — пообещал Драко и наконец-то вышел из своего угла в зал.       Все уже расселись, они с Эймереем пропустили первое приветствие от старейшего гостя. Драко под Дезиллюминационным пробрался к столу, где должен был сидеть вместе с Рабастаном, и только там развеял чары. Лестрейндж покосился на него. — Я уж думал, ты не придешь, — сказал он. — Подари мне трость, — отозвался Драко, оглядываясь. С его места Гарри практически не было видно, зато открывался вид на Панси. — Возьми у своего отца, — пожал плечами Рабастан. — Я хочу подарок, — Драко наклонил голову и, поморщившись, оттянул воротник рубашки, душивший его. Воротник даже не касался шеи, но все равно Драко чувствовал, что сейчас задохнется; легкие словно разрывало кашлем, но кашлять не хотелось. Он замер, надеясь переждать, пусть тело успокоится. Кто бы мог подумать, что ему придется с самим собой вести себя, как с капризным артефактом: следить за состоянием и не использовать лишний раз. — Пустовато, — довольно громко сказал Рабастан и повернулся к молодоженам. — Эй, Гарольд! Почему тебя никто не любит? — Ну почему же, ты меня любишь, — отозвался Поттер; лицо у него было по-прежнему серо-белое. Глаза медленно и как-то, как показалось Драко, устало переместились с Рабастана на него. Но долго Гарри не смотрел и опустил ресницы, словно не надеялся больше, и это Драко разозлило: он ведь сказал, что никуда не денется! Какого черта, он не настолько плох, чтобы Поттер не ждал от него ничего хорошего. — Я тоже тебя люблю, — сумел сказать он и даже додержал свою обычную нагловатую усмешку. — И вообще ты не прав, Басти. Может, это на Панс смотреть не хотят. — Иди к дьяволу, — едва шевельнула губами Паркинсон. — В любом случае, не пришли тупые и упустили возможность пожрать, — Лестрейндж невозмутимо осмотрелся. — И ладно этот, который с Носферату, а остальные?       На главную часть праздника обычно не брали тех, кто мог совершить какую-то ошибку, в чьем поведении не были уверены — на официальное поздравление не ходили подростки и дети, некоторые радикальные консерваторы не приглашали и жен. Часто случалось так, что от семьи являлся лишь непосредственно глава и никто больше. В зале не присутствовали младшие братья Панси, совсем маленькие дети младших семей остались с матерями и старшими братьями и сестрами. Доминик пришел с обеими своими женами, Диана тоже присутствовала; но Гарри заметил, что многие смотрят на женщин с удивлением. Немногочисленные Малефлуа, куда меньше, чем их прибыло, были без жен и сестер, но зато с ними сидел пятилетний ребенок, и Гарри был уверен, что тот не издаст ни звука, а если как-то привлечет к себе внимание, то сами Малефлуа его и прихлопнут.       «Интересно, где же тот самый спутник Константина?» — подумал Гарри, оглядываясь. За Нотта становилось все тревожнее. И ведь даже не сказать никому — Носферату на него смотрит, поэтому мне страшно? Даже Рабастан, который в курсе поступка Константина, покрутит пальцем у виска. Хотя глупо предполагать, что Носферату потащит за стол глав семей восставшего из мертвых. С другой стороны, Константину закон не писан...       Гермиона на правах лучшей подруги сидела за одним столом с Эзрой Поттером. И снова чувство вины — Гарри в очередной раз подтвердил ее высокий статус в собственных глазах, пригласив на первое мероприятие, на котором присутствовали самые влиятельные представители древних родов; это ведь все равно что очутиться за столом у британской королевы. Несмотря на то, что ее мать была наполовину австралийкой, Гермиона ощущала себя англичанкой до мозга костей, в ней было воспитано уважение к лордам и политической традиции; она общалась, благодаря родителям, с высшим светом магловской Британии, и сейчас понимала, на мероприятии какого уровня находится. И какая ей отведена роль. Люциус скользнул по ней нарочито равнодушным взглядом, но никак не выразил своего отношения, каким бы оно ни было. Эзра Поттер, оказавшись рядом с ней, конечно же спросил, кем она приходится Гарольду, узнал, что подругой, посетовал, что совсем не знает британских магических семей; Гермиона думала, сказать ему, что она из маглов, или нет, пока думала, удобное время для ответа истекло, и она промолчала. Гермиона тоже оглядывалась: Рабастан, Драко и Ойген Малефлуа находились прямо перед ней, за ними она видела Панси; Гарри сидел так, что его лица она рассмотреть не могла, как и Драко — и ей было бы страшно взглянуть, страшно увидеть… что-то. Ей вдруг пришло на ум, что сознательное игнорирование магами некоторых фактов, например, всего неназванного, имеет под собой какой-то здравый смысл. Лучше не знать и успокаивать себя тем, что наблюдения — лишь предположения, лучше не иметь подтверждений.