Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гермиона несколько раз глубоко вдохнула, успокаивая саму себя тем, что Гарри выбрал то, что правильно. К тому же Драко у него первая любовь, разве такое может быть серьезно? И Драко ему не подходит, он манипулятор, лжец и вообще порядочная скотина, Гарри гораздо лучше будет с рассудительной и не по годам разумной Панси. Конечно, сейчас он грустит, но пройдет время, и он обязательно сам согласится с тем, что Панси — куда лучший вариант. Малфой же пока просто развлекается до свадьбы — это ведь очевидно.       Малфой оттянул себя за хвост и что-то сказал Рабастану, обернулся, посмотрев на кого-то в зале. Гермиона мысленно сравнила его с Бальтазаром. Похож на него куда сильнее, чем на Люциуса — пройдясь после беседы с Бальтазаром по нескольким галереям, Гермиона Грейнджер пришла к выводу, что Люциус — нетипичный для своей семьи: симметричное лицо, четко очерченные губы, брови вразлет. Бальтазар, Драко, как и многие поколения до них, были в одной породе: худые, жилистые, безгубые вытянутые лица в рамке прямых, как натянутые струны, волос, прищуренные светлые глаза в обрамлении белых, будто выгоревших ресниц. Только одного портрета она не увидела: того самого архитектора верхнего дома Малфой-мэнора, знаменитого Абрахаса Малфоя. Впрочем, Гермиона не знала точно о нем, об Абрахасе только читала в книге по истории: там было сказано, что Абрахас входил в несколько торговых конференций, занимался товарообменом между Америкой и островами, споил половину Союза магов Севера и косвенно виновен в импичменте пары глав государств. Бальтазар после прямого вопроса, где же портрет, вздохнув, сообщил, что Абрахас столь любил тишину, что сам заколдовал полотно со своим изображением, сделав из него что-то вроде очеловеченного справочника. Немого справочника: он общается жестами и отвечает только на конкретные вопросы по книгам или фактам. «Почему жестами?» — спросила Гермиона, невольно вспоминая молчащего домовика. Гарри говорил, они почти все немые в Малфой-мэноре. «Абрахас и его жена предпочитали говорить друг с другом беззвучно, — с улыбкой отозвался Бальтазар. — Отчасти это искусство: отказавшись от слуха как органа чувств, они обострили другие. К тому же это всегда занятно — можно вести два диалога сразу». «Так не получится думать, — рассмеялась Гермиона. — Люди ведь могут говорить о разном, как тогда отвечать обоим сразу? Это невозможно». «Согласен, — горячо кивнул Бальтазар. — Человек на такое не способен. Но должны же у чистокровных быть семейные легенды? — он подмигнул Гермионе. — Иначе какой же выдумать повод, чтобы задирать нос?»       Задумавшись и впав к какой-то сонный ступор от бессонной ночи, Гермиона пропустила самое начало, и, обругав себя последними словами, попыталась встряхнуться. Говорил Малефлуа, но Гермиона даже не поняла, что за язык. Похоже на немецкий и французский одновременно, но явно не тот и не другой. — Это древний язык Альпийских гор, — заметив ее замешательство, негромко подсказал Эзра Поттер. — Не думал я услышать его снова.       Это прозвучало несколько угрожающе и раздраженно; Гермиона и сама чувствовала неловкость, особенно когда вместо Гарри ответил Люциус. Драко отклонился в сторону, и Гермиона на мгновение увидела самого Гарри — он тоже явно ничего не понял, и это несколько примирило ее с действительностью.       Главы родов желали наследников, долгой жизни и богатства, словно кроме этого никаких других составляющих у счастливой семейной жизни не было. Отвечали Сириус и Люциус; Гарри уставился в потолок со скучающим видом, Панси потихоньку отпила из своего бокала. Рабастан качнулся на стуле и внезапно пнул под столом Драко по голени. Закатив глаза, Малфой выпрямился и наклонился вперед. Гермионе казалось странным, что никто из магов не встает, когда берет слово. И странно, почему Драко внезапно решил выступить — он не глава рода, а сейчас говорят только они. Ах да, Люциус же представитель Панси, Нарцисса — Гарри, то есть в данный момент право представлять семью у Драко. Речь его Гермиона пропустила мимо ушей, разглядывая гостей: как же много иностранцев! Почему-то несмотря на связи Малфоев аж с Гриндевальдом они выглядели такими британскими снобами, что не верилось, будто они могут быть такими космополитами. Многие были недовольны избранием Люциуса на должность министра магии — так уже почти никто не говорил, употребляя более похожее на правду «глава державы»: все понимали, что еще немного, и Люциус официально переименует свою должность в канцлера и успокоится на этом — не из-за его предполагаемого пожирательского прошлого, а по причине отсутствия патриотизма. Одна его фраза про то, что квалифицированные кадры бежали из неадекватного отечества, обсуждалась дольше месяца; иностранцы, спринтерская интеграция в политику и экономику континента — все это вызывало справедливые опасения. Англия не была в том положении, чтобы диктовать свою волю на международной арене, и позиция молчаливого согласия, которую пока принимали британские дипломаты, вызывала в стране ропот. Люциус держался и словно нарочно бесил электорат, вот и сейчас в Малфой-мэноре англичан хорошо если четверть. Гарри тоже не совсем британец; Гермиона покосилась на Эзру Поттера. Мехашшефы — про них она читала в энциклопедии: это еврейские колдуны, проживавшие в пустыне в течение многих веков. В Европе их было совсем немного, но во время войны с Гриндевальдом им была отведена особая роль: мехашшефы были первыми, кто воспользовался той магией, о которой в приличном обществе даже не говорили. Она не была внесена в реестр непростительных преступлений, таких как преступления Гриндевальда и преступления Джонатана, лишь потому, что не использовалась. Проклятые мехашшефами пожирали самих себя; Геллерт, однажды ставший свидетелем, несколько дней не мог есть и спать, а когда пришел в себя, принял решение уничтожить мехашшефов как явление — именно с этим предложением он пришел в ночные королевства. Те мехашшефов не жаловали, но их магия была сродни их силам, принципы колдовства походили до страшного, и султаны единогласно отказались вмешиваться в ход далеких войн. Гарри всех усадил за один стол, с трепетом подумала Гермиона. Рядом с ней Эзра Поттер, позади Гарри — внук Гриндевальда Люциус, напротив — один из наследников султана одного из самых могущественных ночных королевств. В одном зале — и пусть она этого не знала — Роман Долохов и родная сестра Фабиана и Гидеона Прюэттов. Голландцы и воевавшие с ними индейцы из племен; итальянские отравители и посол Китая, где отравление — худшее преступление из возможных. Плечом к плечу бывшие кровники пьют за здоровье того, кто чист.       Внезапно Гермиона поняла, что не видит мадам Забини. Вспомнилось, что Рон говорил, будто Гарри рассказывал, как Нарцисса приревновала Люциуса к ней. Нет, наверное ее нет потому, что она не глава семьи. Блейзу уже семнадцать. Впрочем, он тоже может быть одним из наследников, Забини — фамилия его отца, а матери… кстати, неизвестно. Но она итальянка, а Рон говорил, да и Слагхорн тоже намекал, что мать Блейза — алхимик высочайшего уровня, а Снейп как-то обмолвился, что и сам не рискнул бы увидеться с ней наедине. Это только в глупых детских сказках яд подливают в бокал: куда опаснее прикосновения, подарки, а если уж вас веером обмахнули, можно сразу идти с приема прямо на кладбище. Люциус, демонстративно снимавший перчатки, чтобы поздороваться с Мэринеллой, считался если не сумасшедшим, то уж точно бесстрашным.       Неужели все будут говорить?! Это же часов десять будет.       Про грядущий танец Гарри знал, морально готовился. В голове был только тот момент, когда в Тайной комнате Драко внезапно пригласил его. И почему ему не понравилось? Драко танцевал отлично, и даже то, что сам Гарри, на метле способный на акробатические этюды, на паркете становился неуклюжим и зажатым. А тут еще и вести самому придется, и платье у Панси белое, если наступить на подол, и смотрят, смотрят! Это не танец с Ли, когда та вела, да и тогда Гарри было настолько неловко и неудобно, что он едва поспевал, чтобы ноги вовремя убрать с пути своей партнерши. — Если хочешь, я поведу, — тихо сказала Панси. — Что? — Я знаю, что ты не особо любишь танцы.       Драко сказал ей. Гарри вдруг почувствовал злость на него: все, все кончено, зачем он теперь лезет со своей неуместной помощью? Он сам справится. Со всем справится. Он не должен ему помогать. «Ты сам просил его тебя не оставлять», возразил внутренний голос. Гарри попытался сосредоточиться на музыке и, встав, протянул Панси руку, но отвлечься не получилось: он никогда не испытывал такого похожего на гипноз восторга от музыки, как Паркинсон, лишь раз, и то не от музыки, а от живого голоса — когда Молли Уизли пела в доме Сириуса старинную балладу. Малфои музыку любили, Нарцисса и Драко обожали танцы, Люциус аккомпанировал своим похабным азкабанским песенкам, которые за месяц они с Антонином насочиняли на огромный сборник, на пианино, Беатрис могла сыграть на скрипке, Лестрейндж, если его уговорить, исполнял сложнейшие произведения и даже порой писал что-то, а сам Гарри никогда не тянулся к инструментам. Люциус говорил, что к искусству безразличны только ограниченные люди, отсутствие стремления к прекрасному — признак тупости. Гарри выбрал для себя стезю изобразительного искусства, заучил несколько музыкальных произведений и фамилий композиторов, чтобы Драко не издевался, и считал свой долг исполненным.       Но эта мелодия вдруг зацепила его. Что-то было в ней, что заставило сердце биться быстрее, какая-то тревожность, но она на удивление не доставляла дискомфорта. Такое чувство бывает, когда стоишь на вершине и смотришь вниз, перегнувшись через каменный край. Знаешь, что даже если сейчас потеряешь сознание, то в пропасть не упадешь, но страх все равно остается, потому что не доверяешь сам себе: а если мне захочется прыгнуть? Так и сейчас Гарри, ведя Панси по зеркальному паркету, не верил самому себе: а если я сейчас скажу правду? Музыка запустила крюк в душу и тянула теперь, заставляя сжимать зубы. Гарри понимал сейчас всех колдунов, отказавшихся от лжи в пользу молчания: они облегчили себе жизнь, потому что желание сказать правду нестерпимо. Оно жжет изнутри гортань. Хорошо, что он не признавался Панси в любви, этой лжи он бы точно не перенес. К своему удивлению, он не споткнулся, на подол Панси не наступил, но стоило музыке затихнуть, как он снова провалился в ватное безмолвие и не расслышал, что она ему сказала. Драко остановился перед ним и Панси, протянул невесте руку и, разворачиваясь, словно случайно ударил Гарри локтем в бок, заставив очнуться. Нарцисса, точно, Люциус просил пригласить ее.       Нарцисса внимательно посмотрела на Гарри и в середине мелодии — уже другой, и вполовину не такой чувственной, как первая — вдруг остановилась. — Иди-ка за мной, — велела она и, нарушив все мыслимые и немыслимые правила церемоний, направилась к дверям. Гарри, растерянно обернувшись на замерших Панси и Драко, за ней. У закрытых дверей появился Рабастан и умоляюще сложил руки. — Не могу позволить, — проговорил он совсем тихо. — Открывай, — отрезала Нарцисса так, что Гарри невольно передернулся. Лестрейндж бросил взгляд на стол, за которым сидели представители, но Нарцисса взяла его за подбородок и повернула к себе. — Я сказала, Рабастан. Люциус потом выскажется.       Гарри тоже посмотрел в ту сторону, но увидел, что Люциус и Сириус, словно ничего не происходит, продолжают смеяться, что-то обсуждая. Правда, Сириус то и дело поглядывал на них, но тут его бесцеремонно развернул к себе сам Малфой. Лестрейндж, вздохнув, открыл одну створку.       Гарри вышел вслед за Нарциссой и застыл как громом пораженный: вся галерея, и он был теперь уверен, что остальные семь, что окружают главный зал, также заполнены вооруженными людьми. Пока главы родов в зале, а члены их семей в покоях, мэнор охраняется невидимыми для всех воинами. Гарри узнал одного из Малефлуа, двух индейцев. — Вы не должны были нас видеть, миледи, — сказал Малефлуа Нарциссе. — Я вас не вижу, — спокойно отозвалась та. — Басти, вернись в зал. — Я не могу, — со вздохом ответил Лестрейндж. — Люциус… — Здесь я и Гарольд, — перебила Нарцисса. — Если кто из кровников появится, он пожалеет, и это будет последним, что он сделает.       Патруль откланялся и разошелся по галерее, Рабастан исчез, оставив их вдвоем. Нарцисса положила ладони Гарри на плечи и заглянула в лицо.       Они не были близки. Тогда, спросив ее, кто он ей, Гарри не получил ответа и невольно отстранился. Его отношение к Нарциссе не изменилось, но увеличилась дистанция. И сейчас, когда она спросила его, что она может сделать, чтобы он почувствовал себя лучше: выслушать, помочь, посоветовать, донести какую-то мысль до Люциуса, Драко или Панси, он не смог ответить. Он знал, что Нарцисса обладает именно такой властью: Панси старается исполнять ее желания, для Драко ее слово вообще закон, а Люциус почти наверняка сделает все, о чем она попросит, особенно если это касается не его собственного поведения, а чьего-то еще. Но что ему ей сказать, о чем просить? — Мне не о чем просить, — сказал он, улыбнувшись как можно радостнее. — Скажу тебе кое-что, Гарри, — Нарцисса в ответ на его слова некоторое время молчала, глядя на него, потом уставилась на его воротник. Гарри с удивлением понял, что стал еще выше с того их разговора, когда он увидел ее с Сириусом. — Это не совсем то, о чем стоит вести речь на свадьбах, но если ты встретишь кого-то… кого-то, кто изменит твой взгляд на брак, не иди к Люциусу. Иди ко мне.       Гарри молча смотрел на нее, ожидая продолжения: такого он точно не ожидал. Он привык, что в магическом мире у женщин, особенно замужних, есть негласная солидарность: так им легче выживать и функционировать в неравном обществе. Но тут Нарцисса явно встает на его сторону в потенциальной ситуации, если он найдет себе любовницу! И заранее говорит о том, что будет на его стороне. — Люциус удачлив, — продолжила Нарцисса. — У него стоит просить помощи, но не совета. — Почему? — только и смог спросить Гарри. — Он баловень судьбы, — пожала плечами Нарцисса. — Так решили звезды. Из-за этого мир кажется ему логичной и стройной картиной, но на самом деле мир — это хаос. И в этом хаосе должен быть тот, кто протянет тебе руку. Люциус идет вслепую, и камни сами складываются под его ногами в широкую лестницу; он не видит подводных камней, потому что ему они не грозят. Он очень любит тебя, но следовать за ним, жить как он — самоубийство. Его «как лучше» похоронит твою жизнь прежде времени. — Его разочарует, если я обращусь не к нему, — сказал Гарри. — И это не конец света, — резковато отозвалась Нарцисса. — Прими как данность, что верной может быть не только дорога, но и направление. Разочарование Люциуса, это, конечно, неприятно, но твоя жизнь — не его жизнь. На свадьбе все не заканчивается. И если бы никто не нарушал данных им слов, рода Малефлуа не существовало бы: некромант не вернул бы к жизни утонувшую в реке девушку. Не родился бы Люциус, потому что Исида Малфой вышла бы замуж за Абрахаса. Не появился бы Драко, потому что я вышла бы за Рабастана. Историю творят ошибки. Я буду счастлива, если твоя семья с Панси станет крепкой и любящей, но если этого не случится, иди ко мне. Мы найдем выход.       Они вернулись в зал, и Гарри с удивлением понял, что ему словно стало легче дышать. Люциус принимал его, но… но не знал его настоящего. Гарри показывал ему приукрашенную версию себя, и Люциус принимал ее. А Нарцисса же, наоборот, думала о нем хуже, но все равно не осуждала даже этого мерзавца, которому может просто что-то не понравиться, и он подаст на развод. Несмотря на то, что почему-то Нарцисса считала его каким-то моральным уродом, Гарри ощущал от нее неожиданную теплоту и поддержку. Даже пришло в голову на миг, что если она узнает правду, его настоящую правду, она все равно не отвернется от него.       Первая часть праздника закончилась неожиданно быстро, Гарри не успел ни устать, ни наесться, но он особо не переживал, зная, что после небольшого перерыва все продолжится, но на сей раз в зале могут быть все кто пожелает. — Даже не покурить, — хмыкнул кто-то совсем рядом, Гарри обернулся и увидел рядом с Панси Теодора Нотта: мгновенно успокоился — он хоть на глазах, а не рядом с Носферату. Где, кстати, некромант? Константин с кислым лицом стоял возле какой-то бесстрашной женщины, которую флер таинственности привлекал куда сильнее, чем пугала репутация. — Покури, — пожал плечами Гарри. — У нас в этом отношении демократия. — Платье, Гарольд, — укоризненно сказал Нотт. — С другой стороны, можно попробовать трансфигурировать мундштук метровой длины, чтобы пепел ни в коем случае не упал. — Сутки без сигарет я выдержу, — вздохнула Панси. — С трудом, но выдержу.       Гермиона все время ловила себя на том, что ищет взглядом Носферату. После того, чему она стала невольным свидетелем в галерее, после полуночной беседы с Бальтазаром Малфоем, она никак не могла выбросить из головы то, что узнала. Бальтазар пересказал ей теорию ремесел: версию развития магического мира, о которой Гермиона и не слыхала прежде, а все слова чистокровных о ремеслах воспринимала скептически, полагая, что они так кичатся, превознося семейные дела. Она и подумать не могла, что детской сказкой о встрече трех братьев со Смертью подводится единая грань для всего магического общества. Эта легенда являлась основополагающей, как миф о потопе, общий для всех религий и верований. Артефакторы или строители, воины и целители, они же некроманты — вот на ком основывался мир волшебства. Теперь стало ясно, почему дело воинов до сих пор не исчезло, хотя регулярных магических армий не существует: это одна из основ, не будет их, посыплется все остальное. А ведь… а ведь общество маглов как раз не признает такой структуры, она слишком чужда. На миг ее пронзил ужас, когда она вспоминала разговоры с Гарри и Роном о политике: борьба с традиционным укладом — это самая настоящая бескровная революция, которая практически была одержана сторонниками Дамблдора. Кто вообще знает о теории ремесел? Разделив детей в школе, сконцентрировав чистокровных на Слизерине и обеспечив условия, при которых о традициях говорили или плохо, или никак, Дамблдор воспитал несколько поколений индивидуальностей — вполне в духе магловского мира. Не привязанные к своим родителям юные маги (да и как привязаться, если они или не понимающие ничего маглы, или закостенелые консерваторы), которые ничего не смыслят в вековых устоях, но обладают огромным потенциалом, которые не сдерживаются необходимостью блюсти репутацию, не скованы обязательствами заниматься определенными делами, которые недовольны, потому что ощущают свою… неполноценность? Да, неполноценность. Не у всех такие родители, как у нее, понимающие и принимающие. Дети маглов в магическом мире становились сиротами. А против них — закованные в броню знаний, хранящихся в семьях, благополучные дети из старинных семей, менее подготовленные к жизни, потому что росли в тепличных условиях, но задирающие нос обладатели тайн. Бальтазар Малфой за час сдернул повязку с ее глаз — а ведь она считала себя знающей и вполне просветленной. И теперь она смотрела на Носферату не только как на страшного и беспринципного человека, но и как на того, кого она не имеет права осуждать. Иностранка, повторяла про себя Гермиона, ты иностранка; а он местный. Куда хуже стало, когда возле Константина появился его спутник, которого, как она помнила, Носферату в беседе с Бальтазаром назвал Гаем. Интересное имя. Если она подойдет и заговорит, то что будет?       Она не успела. Гай, никак не отличимый от живого — Гермиона пристально следила, выискивая малейший признак, но кроме уродливого шрама на шее ничего не заметила — оказался возле Теодора Нотта и подвел его к Константину.       Зал был переполнен гостями. Отвечая на сотое или уже тысячное поздравление, Гарри окинул взглядом помещение, оценивая ситуацию. Заметил рядом с Константином жарко спорящего Теодора, огляделся — тот самый таинственный спутник некроманта отошел и остановился в нише между колоннами. Гарри коснулся пальцами дужки очков-артефактов и выцепил выражение облегчения и надежды, проявившееся на лице восставшего из мертвых. Ноги сами направили Гарри к нему, он даже не успел придумать, что сделает. — Чудесная свадьба, — едва заметив его, гость просиял ненатуральной улыбкой, и Гарри поразился тому, что прежде не заметил, насколько она вымученная. Не доброжелательность заставляла его говорить ласково и негромко, а крайняя степень усталости, а вспомнив его смех, Гарри невольно поежился. Тоска была в его глазах, черная до пустоты. Гарри посмотрел на Теодора — тот ушел в глухую оборону, да и не один он стоит, вот к нему, словно почуяв неладное, подошел его отец и незаметно оттеснил в сторону, взяв некроманта на себя. Отметив, что Тео в безопасности, Гарри, снова удивившись самому себе, вдруг отвел воскресшего в сторону за локоть, и наложил Полог тишины. — Кто ты? — спросил он. — Кем ты был ему? Не сейчас, когда ты был жив. — Джей, — ответил восставший из мертвых, глядя на него равнодушными глазами. — Гай — так меня звали. Я не знал Константина, пока он не вернул меня. — Кто ты? — повторил Гарри, подозревая худшее. — Я был легатом, — ответил тот. — И будь проклят день, когда я возгордился и велел создать статую самого себя. Она попала к нему в руки, кто-то заплатил ею за возможность покаяться перед умершим сыном. — Он держит тебя здесь? — Гарри сглотнул: горло мгновенно пересохло. В голове билось одно: почему он ему отвечает? — Бессчетное количество раз я пытался убить себя снова, — ответил Гай. — Все эти одиннадцать лет здесь были для меня куда хуже, чем миг моей смерти тысячу восемьсот девяносто два года назад. — У тебя не вышло? — Гарри отчего-то вспомнил момент на втором курсе, когда лежал на мокрых плитах возле трупа василиска. Он был уверен, что умрет. Сколько раз Гай добровольно шел на это и раз за разом терпел неудачу? — Он дожидался моей смерти и возвращал меня, — отозвался легат. — Сидел и смотрел, пока я истеку кровью или задохнусь, утону или перестану дышать, разбившись о камни; ни разу я не дождался от него удара милосердия. — Но… ты был такой… веселый, когда вы пришли, — неуверенно сказал Гарри, окидывая взглядом зал. Носферату не обращал на них внимания, Нотт-старший сумел увлечь его беседой, а когда тот отрывал от него взгляд, то рядом все еще находился Тео — он словно понял, что надо отвлечь некроманта. Рабастан стоял у дверей в компании Доминика. — Я хотел увидеть людей, — проговорил Гай. — И… и не хотел портить твою свадьбу.       Неживая маска безразличия словно треснула, обнажая искреннее сожаление. Зная заранее, что пожалеет, и не раз, Гарри повернулся к нему и сказал: — Я могу попробовать помочь.