Гарри Поттер и Хранитель магии

— Нет, нет, нет, и еще раз нет! — категорично заявил Рабастан, когда Гарри изложил ему план, отведя в галерею. Поняв, что терять ему нечего после Нарциссы, Лестрейндж уже даже не возражал, когда его вывели из зала, который он не должен был покидать. — Почему? Ты ведь даже ничего не делаешь. Просто покажи мне свою татуировку, скажи, как именно ее наносить — я все сделаю сам. — Ты не понимаешь? — взвыл Лестрейндж. — Тебе мало кровников Гриндевальда, хочешь Носферату себе во враги?! — Человек должен быть властен над собой, — ответил Гарри сквозь зубы. — И мы с тобой это знаем лучше других. — Он тебе никто, — отрезал Рабастан. — Я тоже был никем, — ответил Гарри. — И потому никто не ловил мой взгляд, чтобы я не попросил о помощи. — Это вообще не твое дело, ты его видишь в первый раз! — Давно главы великих родов закрывают глаза на все, что не касается их напрямую? — спросил Гарри, уговаривая самого себя не отступать. Он чувствовал, что обязан помочь: у него нет права не сделать это. Все, как говорил Люциус: назвался главой рода, возглавил древнюю семью, вошел в Визенгамот — значит, обладаешь властью. Власть налагает ответственность. Лишь те, кто слабы, имеют право закрывать глаза на злоуправство сильного, тот, кто способен, обязан воспротивиться. Мир магов не был миром равных. Законы кое-как ограничивали власть сильнейших и давали слабым иллюзию защищенности, но по сути дела соблюдение законов было выбором. Хорошо в магической России — если тебя не устраивает общество и законы, можно забраться куда подальше и жить как душе угодно; расстояние на острове этого не позволяло. — Он иностранец, — воззвал к здравому смыслу Рабастан. — Я, как выяснилось, частично тоже. — Он некромант! Ты что, желаешь сказать, что равен некроманту по силе?! — Ты сам сто раз меня некромантом назвал. — Гарольд! Нельзя просто так взять и отпустить того, кого призвал другой некромант! — Почему? Где это сказано? — В здравом смысле! — Я не прошу тебя участвовать, — мирно сказал Гарри. — Просто скажи, как она наносится, или скажи, где мне посмотреть, как она наносится. — Ты думаешь, Носферату не поймет, кто влез в его дела? — Никто не знает, способен ли магл самостоятельно нанести себе эту татуировку. Может, она как древние римские, магия в символе, а не в том, кто и как именно его наносит! — Я подстрою так, что он не свяжет мой уход с вами, — влез Гай. Глаза его горели безумной надеждой, он вцепился в призрачную идею освобождения, и лицо его изменилось до неузнаваемости. Гарри не видел более живых, чем он в тот момент. — Я выжду год. Два, если скажешь. — А ты вообще замолчи! — рявкнул Рабастан. — И благодари своих богов, что я не сказал Нотту о том, что ты его сына собираешься подложить под некроманта. — Скажи, — с шальной улыбкой сказал легат. — Пусть уничтожит меня, только так, чтобы никто уже не смог меня вернуть.       Рабастан осекся и даже отшатнулся, прижав ладонь к щеке. Гарри смотрел на него требовательно, прекрасно зная в глубине души, что тот поможет. — А если я скажу, что начну учиться? — тихо спросил Гарри. — Чтобы оружие в руках моих не нанесло вреда. Ты ведь этого хотел? — Нет. Не этого, — Лестрейндж сжал зубы, скулы заострились, и он стал один в один Рудольфус из воспоминаний, Гарри аж поплохело. — Древнему искусству всегда нужна жертва, но глава рода не имеет права приносить в жертву самого себя. Ты не понимаешь основ жизни и хочешь влезть с пилой в царство тонких материй. — Гарольд будет благословен мертвыми, если поможет нам, — снова вмешался Гай. — Некромант велит, но злоупотребление властью не добавляет ему симпатий. — Как ты можешь благословлять, магл? — презрительно бросил Рабастан. — Как и проклинать, — отозвался тот. — За гранью нет различия между правыми и виновными, цари становятся пылью на ступенях тронов великих нищих, а колдовство тает последним выдохом. — Угрожаешь мне? — Лестрейндж поднял брови. — Ни в коем случае, — Гай сразу пошел на попятный. — Угрожал бы, если б ты убил меня за это.       Панси огляделась, но своего уже мужа — как трудно воспринимать Гарри так — в зале не увидела. К ней несколько раз подходили те, кого с натяжкой можно было назвать приглашенными гостями именно Гарри, а не Люциуса, и завуалированно просили о содействии. Она пока что выкручивалась как могла, не давая однозначных ответов, но рядом с ней находилась Рахель, и присутствие девочки из вассальной семьи явно говорило прочим, что Поттеры возвращаются на главную политическую арену если не в качестве сюзеренов в классическом понимании этого слова, то точно делают заявку на возвращение своего влияния. Панси опасалась давать какие-то однозначные ответы, не получив явного согласия Гарри на самоуправление, несмотря на то, что она была уверена, что его получит. То, что просители не ждали появления Гарри, а обращались напрямую к ней, демонстрировало, что и со стороны кажется очевидным, кто будет принимать решения. Ничего из ряда вон выходящего в этом не было: некоторые главы родов демонстративно самоустранялись от взаимодействия с вассалами и родственниками, особенно если оттачивали какое-то мастерство, отдавая бразды правления братьям. Конечно, практически никто не уступал главенство супруге, но все когда-то случается впервые. Панси амбициозно не исключала того, что станет первопроходцем, став представителем семьи Поттер. Не одного Гарри, как Сириус, а всей семьи. И Люциус может ее поддержать.       Она старалась не смотреть туда, где находились ее братья. Близнецы не особенно отличались от других детей, дурачились все, и их едва успевали ловить специально нанятые Люциусом няньки и гувернеры, но Панси замечала только своих, и их поведение казалось ей отвратительным. Она слышала только их, видела, что именно их то и дело возвращают на места. Она невольно сравнивала их с похожим на оловянного солдатика маленьким Малефлуа, который был как маленький взрослый, и собственные братья казались ей отвратительными даже внешне, неопрятными, грязными, ее физически тошнило от того, что у них не было некоторых зубов. В принципе собственная семья со стороны вдруг показалась ей кучкой мелких лавочников; в отсутствие матери, которая сейчас сидела рядом с Сириусом, Паркинсоны Британских островов выглядели в ее глазах совсем уж жалко. «Я не с ними, — сказала себе Панси, и стало неимоверно легче от этих мыслей. — Я ничего общего с ними не имею».       Она заметила боковым зрением, что к ней направляется один из Малефлуа, и, не глядя, медленно протянула руку в сторону, зная, что ее, по завету Люциуса, мгновенно пригласит кто-то из «проверенных»: Сириус, Драко, может, Теодор, но оказалась нос к носу с собственным отцом. — Я поздравляю тебя, дочка, — улыбнулся Паркинсон, уводя ее в самый центр зала. — Ты замужем за главой некогда великого рода. — Спасибо за поздравление, — Панси знала, что следует сказать слова благодарности за то, что отец устроил эту свадьбу, но решила этого не делать. Правила хорошего тона замечательны тем, что если их не соблюдать, ничего не случится. Вообще ничего. Панси была практически одного роста с отцом, но сейчас могла посмотреть на него свысока, что и сделала, зная, что он несколько комплексует. — До тебя теперь не добраться даже собственному отцу, — попробовал пошутить Паркинсон. — У супруги главы рода много дел, — холодно отозвалась Панси. — Когда вы планируете открыть усадьбу? — спросил Паркинсон, поняв, что веселый тон в общении с его дочерью неуместен. — Мне надо знать заранее, чтобы подготовить твоих братьев к приему. — Первые дети, которые появятся в усадьбе, будут моими сыновьями или детьми отца моего мужа, — резко ответила Панси. — А не твоими. А усадьба будет открыта тогда, когда мой супруг захочет видеть посторонних. Вероятно, приглашены будут лишь те, кто способен несколько часов вести себя прилично. Моего приданого не хватило на услуги гувернера для двух малолетних идиотов? — Ну зачем же ты так говоришь, Панси, — мирно сказал ее отец. — У нас не было выбора. Ты могла получить положение и без денег: ты способна, ты красива, и ты женщина: у твоих братьев не было такой роскоши. Теперь нам нужно… — Роскоши? — Панси не удержалась и рассмеялась. — Что ж, да. Я получила положение жены главы рода Поттер: при чем тут два несовершеннолетних бесталанных наследника не самой богатой семьи, с которыми точно не заключить брачного договора? Даже если бы они не были близки по крови, я не выбрала бы кого-то из них в качестве жениха для моей дочери. На мои деньги ты мог бы воспитывать их лучше.       Она не стала дожидаться окончания мелодии и отошла на шаг, ругая себя последними словами. Где та холодная расчетливость, с которой она планировала жить всегда, не давая воли своим эмоциям? Жизнь преподносила сюрпризы один за другим, и Панси уже самой себе не верила, потому что раз за разом ее актерские способности и эгоизм и меркантильность, которые, она была уверена, составляли доминирующие черты ее характера, ее подводили. Ее жажда справедливости оказалась едва ли не сильнее, чем у Гарри, и ей приходилось практически затыкать себе рот, потому что ребра изнутри выворачивал крик: «Я не хочу!»       Но правда заключается в том, что лишь у смертных есть право выбора. Глупые маглы понимают слова великих поэтов о том, что только смертный человек обладает правом выбора, а всемогущие боги, живущие вне пространства и времени, знающие прошлое и будущее, не обладают свободной волей, как доказательство своего величия, но смысл заключается в том, что бессмертные — это те, о ком помнят. Они живут так, как должно, отказываясь от себя во имя будущего. А простые смертные люди — это те, кто проживает жизнь бабочки-однодневки. Сколько веков длится человеческая история? О скольких людях мы знаем из каждого века? Большинство жизней кончились гниением, канули в Лету имена со стертых надгробий, и нет чтущих прошлое потомков, что следили бы за могильными плитами. Ворон живет триста лет, сказала себе Панси, садясь на свое место и невольно бросая взгляд на пустующее кресло рядом с собой; Гарри все еще не вернулся. Ворон живет триста лет и питается падалью. Удел гордых орлов — скорое забвение.       И словно издеваясь над ней и ее отчаянной решимостью принести себя в жертву будущему, Люциус перегнулся через подлокотник к Нарциссе и полным нежности жестом заправил прядь волос ей за ухо. Не всем свадебный пир отдавал тленом, были и те, кто искренне радовался золотым цепям, кому прокрустово ложе было мягкой постелью. Панси чуть выше подняла подбородок, окидывая зал долгим взглядом. Она старалась сосредоточиться на том, что всегда помогало ей привести мысли в гармонию: свой дом. Она будет хозяйкой старинной усадьбы, колдуньей из сказок, настоящих сказок, а не магловских рассказов о ведьмах, живущих то в пещерах, то в хижинах. Ни одна уважающая себя ведьма не станет жить в грязи и дискомфорте. Усадьба Поттеров была построена по всем канонам старой магической архитектуры. Дом не был высоким, стены могли бы выдержать атаку артиллерии, подземный этаж был основательным и прочным, рядом протекала река. Если уж так судить, то не по правилам был построен Малфой-мэнор: высокие потолки, воздушные холлы, огромные залы. Абрахас создал подземный этаж, не выдержав отрыва от земли. Усадьба Поттеров была изначально построенной магами-архитекторами, хранителями древнего ремесла. Панси едва заметно улыбнулась своим мыслям и совершенно успокоилась, и почти сразу после этого рядом с ней возник несколько бледный Рабастан и, пряча бегающие глаза, пригласил на танец. — Куда ты дел моего мужа? — спросила Панси, даже не глядя на Лестрейнджа. Недалеко от них были Гермиона с Драко, и это казалось ей куда интереснее его: грязнокровка хоть понимает, насколько все со стороны видно? Или нарочно бесит Люциуса? Панси не отрицала, что у Грейнджер порой случаются проблески и интеллекта, и стервозности, почему бы им не совпасть в один прекрасный момент? И почему бы прекрасному моменту не случиться на ее свадьбе. Люциус Драко растерзает, не вставая с кресла, возможно, даже не прекращая светской беседы. — Убил, — отозвался Рабастан. — И съел. — Кости мне отдай, — равнодушно сказала Панси. — В семейном склепе похороню.       Гермиона, как ни старалась, все равно упустила тот момент, когда Гарри исчез из зала с Рабастаном Лестрейнджем; с Нарциссой он покинул его демонстративно, но Люциус одним своим видом дал понять, что не считает его поведение из ряда вон выходящим, и никто вроде как даже не стал обсуждать его выходку. Эзра Поттер пытался разговорить ее, расспросить, но он ошибочно принял ее за чистокровную; Гермиона в ужасе понимала, что не понимает смысла его вопросов. Она ничего не знает. Примерно так она ощущала себя, когда в глубоком детстве слушала беседы родителей с их друзьями и понимала лишь предлоги.       Гермиона искренне считала себя не умнее других, но образованнее уж точно. Ни Гарри, хотя все говорили, что он много читает, ни тем более Рон, ни даже Драко не могли сравниться с ней в количестве прочитанного. Она знала больше языков, чем выросшие в двуязычных семьях чистокровные. Она, в отличие от них, знала еще и о магловском мире. Тот случай, когда Драко уличил ее в невежестве, больно ударил по ее самолюбию, и она вызубрила все правила этикета, научилась держаться среди магов так, что никому, кто видел ее впервые, и в голову не приходило предположить, что она маглорожденная. Но все равно она остро, еще острее, чем прежде, ощущала свои отличия. Словно родной английский становился чужим, когда с ней заговаривал Нотт, для которого первым языком был арабский, или даже Драко и Панси. В том же положении, что и она, находился Гарри, но ему парадоксально прощалось больше, так как он был… правильно абсолютно, богат и родовит. Паркинсоны рта не раскроют по поводу его поведения или каких-то решений, тем более это не сделает кто-то, кто не хочет потерять расположения Люциуса.       Гермиона не знала, что о ней говорят и думают, зато это прекрасно знала Панси: фамилия Грейнджер ассоциируется с Дагворт-Грейнджерами, внешне грязнокровка до неприличия похожа на Дафну Гринграсс, Малефлуа даже скалятся, поглядывая в их сторону и на отца Дафны и Астории. Негласный вердикт — полукровка. Напрягало Панси вовсе не то, что кто-то может подумать, будто на ее свадьбе на высоком месте находится нечистокровная, ей было плевать, это не ее дом; напрягало то, как искрит между ней и Драко. Если Люциус заметит и поймет и внезапно разозлится, Гарри окажется в ситуации, когда придется выбирать между отношениями с Гермионой или Люциусом. Скандала и ссор Панси не хотела, тем более если одной из сторон конфликта будет Люциус. Она прекрасно понимала, что по негласной договоренности должна будет поддержать именно его, чтобы сохранить статус любимой невестки.       Потому что быть любимой женой ей точно не грозит. — Что такого сделал Гринграсс? — спросила Панси, когда Драко снова подошел к ней. — Он что-то сделал? — поднял брови Драко. — Ты так демонстративно ухаживаешь за грязнокровкой, что я уж подумала было, что Гринграсс что-то сказал лорду Люциусу, и ты теперь мстишь, — Панси наклонила голову немного набок, повторяя манеру Люциуса. — С ней уже было два танца, а с невестой ни одного. — Разница в росте, — отозвался Драко. — Танцевать с ней неудобно. А второй танец… — Я знаю, — перебила его Панси. — Ты перепутал ее с Дафной.       Они оба замолчали, глядя мимо друг друга, потом одновременно посмотрели глаза в глаза и прыснули, не удержавшись. Еще с того момента, как их родители условно договорились породниться, они так много времени проводили вместе, что научились понимать друг друга практически без слов. У них были одни на двоих особенные фразы, свои шутки; в какой-то миг Панси засомневалась в том, что их дружба, которая была прежде, сохранится после ее свадьбы: все же мужчинам свойственно чувство собственничества, особенно Малфоям. Даже если Драко сам не горел желанием на ней жениться, сам факт свадьбы мог заставить его переменить к ней отношение на более отстраненное. Сейчас же она уверилась, что охлаждение в их дружбе было временным, и обрадовалась этому. Ей невероятно хотелось иметь друзей, а на это звание претендовали только Драко, Теодор и… и теперь еще грязнокровка. Блейз был человеком Малфоя, если б не Драко, они с Панси и не пересеклись бы, слишком разными они были по характеру. Теодор… вероятно, она с ним и нашла бы общий язык даже без присутствия Драко. Но Грейнджер — совсем другое дело. Их свел Гарри, но Гермиона сама была настолько хорошим другом, что Панси поначалу не верила, пытаясь догадаться, что та хочет с нее поиметь. Гермиона могла быть какой угодно: навязчивой, раздражающей, невежественной до абсурда, но корысти в ней не было, и это подкупало. И Панси понимала Драко, который во всем видел интерес в собственной фамилии, а не в себе как в личности. С кем он мог быть спокоен? Со своими родителями и с Теодором Ноттом, который вполне мог посоперничать с ним в вопросах богатства и влияния. Отец Нотта богачом в Англии не считался, но тень узорных башен ночного королевства, где правил третий по старшинству султан, сын великого правителя Золотых пустынь, укрывала его, словно мантией и броней одновременно. Арабские колдуны дружелюбны и веселы, но горе тем, кто обидит наследника почившего короля, пусть даже и одного из последних в очереди на престол.       Гарри появился в зале какой-то помятый. Сириус, надеясь сделать это незаметно для Люциуса, отвел его в сторонку и попытался, как смог, привести в порядок его камзол: складывалось впечатление, что он или бежал куда-то, или дрался. Панси заметила, что Лестрейндж, исподлобья следивший за Гарри, вдруг повесил голову и отвернулся; Блэк глянул на него неодобрительно. Гарри наконец-то оказался рядом с ней. — Вы с Лестрейнджем убили кого-то, бросили жребий, кто будет избавляться от тела, и ты закапывал? — спокойно поинтересовалась Панси. И дар речи потеряла, когда Гарри со вздохом кивнул: — Да. Практически.       Он не собирался посвящать ее в подробности, даже фразу приготовил, понимая прекрасно, как обидно это прозвучит: «Это дело главы рода». Гай, восторженно глядя в зеркало на кровоточащий обожженный знак на тыльной стороне ладони — татуировку делать некогда, и Гарри с Лестрейнджем выжгли каминными щипцами символ загробного царства; Носферату привык, что легат себя калечит, и на новую повязку даже не обратит внимания — клятвенно обещал пробыть на земле еще некоторое время, но разве можно верить словам мертвых? Это и клятвами не считается, как не считается клятвой обещание, данное в момент близости смерти. Долг жизни признается после спасения; присяга и свидетельство, данные под пыткой, могут быть оспорены. Насильственное пребывание мертвого в мире живых — может ли оно считаться условием боли и принуждения? Если да, то Гай может хоть сейчас отправиться за черту.       Панси рассеянно уставилась на двери: в проеме появился тот, с кем пришел Носферату, Джей, и счастье на его лице было столь безграничным, какого она никогда не встречала прежде. Хотелось задать Гарри миллион вопросов, но она удержалась: Гарольд — глава рода, захочет — сам скажет ей то, что считает нужным. — Мне стоит что-либо знать? — тихо спросила Панси, приветливо глядя на гостей. — Держись подальше от Носферату, — Гарри если и удивился ее тактичности, никак это не выразил. — Мы, кажется, не поладили.