Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарольд возник рядом с ним, оставив невесту — теперь уже жену — на попечение своего названого брата, и Эзра с трудом подавил дрожь. Он не знал Гарольда, но в первую же встречу тот произвел впечатление человека не жестокого, но опасного. Что-то было в нем угрожающее, вызывающее нервную дрожь в кончиках пальцев.       Гарри все время мысленно возвращался к своей младшей семье: мгновенно наполнившее чувство ответственности не позволяло ему расслабиться и забыть. Ему хотелось что-то сделать для них, но он не знал, что будет уместно. Французские Малфои почти полностью у Люциуса на иждивении: живут в его доме, пользуются его деньгами и связями, но с другой стороны есть и Малефлуа, а они точно ничего никогда у правящей семьи не просят. Гарри понятия не имел, как надо общаться с младшей семьей, а Люциус, к которому он подошел после того, как они с Драко исполнили задуманное и помогли ему подняться на ноги, сказал, что глава рода сам должен задать тон отношениям, и он тут не советчик, потому что тип общения с младшими семьями правящей семьи Малфой был налажен задолго до него самого. — Эзра, я еще не вник полностью в дела рода Поттер, — проговорил Гарри, садясь рядом с седым волшебником. — И буду крайне благодарен, если ты окажешь мне помощь.       И не понял, почему побледнел старый мехашшеф, но он сказал совершенно спокойно: — Какого рода помощь требуется главе рода? — Зачем же так официально, — Гарри представил себе, что на его месте сидит Люциус, и постарался вести себя так, как бы вел себя он. — Просто лучше я попаду впросак перед своими, хотя бы не так позорно.       Эзра не улыбнулся, и Гарри, велев самому себе продолжать позориться, предложил: — Быть может, вы захотите приехать сюда, в Англию? Я имею в виду насовсем. Чтобы вся семья была рядом. — Ты ведь уезжаешь на континент, — холодея от ужаса, проговорил Эзра. Худшие его страхи сбывались: вот он уже и предложил остаться, и пусть это оформлено как предложение, ясно, что ему нужно. — Да, — озадаченно сказал Гарри. — Но мне хотелось бы, чтобы Рахель… — Ты хочешь, чтобы здесь осталась она? — перебил Эзра. — Нет, вы оба. Если хотите, — сразу оговорился Поттер. — Я ведь не знаю, как вы живете в Америке. Но если хотите, я могу дом купить недалеко от моего. Отец — министр магии, в Хогвартсе Северус и Ян — так что за Рахель могут присмотреть. Я могу оплатить репетиторов, когда она проявит интерес к чему-нибудь…       Эзра слушал и во все глаза смотрел на подростка, по-другому его и не назвать, который считается главой всего рода, и никак не мог поверить тому, что видит и слышат. У него складывалось впечатление, будто Гарольд действительно от чистого сердца желает всего лишь собрать всю семью в одном месте, хотя бы на одном континенте, но ведь такого не может быть. Не при воспитании Люциуса Малфоя. Он искренне восхитился дипломатичностью главы семьи: Гарольд производил впечатление немного наивного и отрешенного человека, но этот образ шел вразрез с фактами, которые Эзра узнал в ходе свадебного праздника. Гарольд единолично наладил отношения с влиятельным китайским родом Ронг, участвовал в Турнире, известном даже в Америке, общался с Делакурами, а еще рядом с ним на позиции его друзей находились наследники отравителей, султанов, Гриндевальда. Не стоило забывать, кто встречал вместе с Гарольдом гостей: фамилия Лестрейндж была на слуху и за океаном, и именно Рабастана и Рудольфуса считали истинными наследниками Лестрейнджей и Прюэттов, и мало ли какой там объявился регент. Эзра никак не мог понять, как же Гарольд попал в лапы к Малфоям, но сейчас это уже не имело особого смысла: дело сделано, история не знает сослагательного наклонения.       Возможно, Гарольду хочется иметь рядом не прорицательницу — он может не угадать способности Рахель, а мехашшефа. Его самого. Эзра решил про себя, что даже, вероятно, не был бы против; но у него была Рахель, а использовать ее он не мог позволить. — Она еще мала, — нарочито небрежно сказал он. — Рано думать об учебе. — Не думаю, — Гарри вздохнул. — Я создам счет в американском банке каком-нибудь на ее имя. Пусть попробует рисование или какой-то музыкальный инструмент, я оплачу.       Эзра заранее понял, что сейчас будет, и даже глаза закрыл. «И пусть два месяца проводит в моем доме», — так он скажет, так он должен сказать, но Гарри распрямился и отошел назад к своим друзьям. Панси царственно уселась на свое место и велела подставить к себе поближе еще один стул, на который пристроили Рахель. Та в Панси была явно влюблена, с таким восторгом смотрела на нее. Эзра понял, что ничего не понимает. Поттер играет вдолгую? Насколько вдолгую? Пока что он выглядел исключительно как благотворитель, явно таким и хотел показаться. Но он и намека не дал на то, что ему действительно может понадобиться от младшей семьи. Малфои — понятно, антропологи со связями в племенах могут укрыть хоть самого Гриндевальда, к тому же их много; Малефлуа — хранители древнего ремесла, у Аполлинера столько сыновей, что они могут считаться вполне себе армией по меркам немногочисленного магического мира; а ведь у него еще есть братья. Гарольду нужен свой воин? Телохранитель?       Странная идея пришла Эзре в голову: а что, если он хочет стать Хранителем магии? Тогда интерес к младшей семье может быть продиктован желанием примирить мехашшефов с семьей султана ночных королевств. Понятно, что это лишь малый шаг, но амбиции Малфоев всегда масштабны, почему воспитанный ими Гарольд не может преследовать такую неподъемную на первый взгляд цель. Эзра Поттер в среде мехашшефов пользовался безусловным уважением, и Гарольд мог как-то об этом узнать. Теодор Нотт — один из последних в очереди на престол, но Эзра не исключал, что принц может быть просто любимчиком султана.       Гарри сел рядом с Панси и Рахель и перевел дух. Беседа с Эзрой далась ему на удивление трудно, и он едва нашел в себе силы улыбнуться Рахель. — Что он тебе сказал? — невзначай спросила Панси, протянув ему бокал с вином. — Я хотел ему помощь предложить, — ответил Гарри. — Для Рахель. Ну, хотя бы деньги на всестороннее развитие: музыка, рисование. Сам помню, как мучился без бумаги нормальной. — Рахель, ты рисуешь? — Панси повернулась к девочке, та мотнула головой. — Совсем нет? — У меня плохо получается, — шепотом ответила та. — Другие не видят. — Что? — не понял Гарри и наклонился вперед. — Все видят линии, а не приключения, — пояснила Рахель. — Они не умеют смотреть. Дедушка видит. — Вообще не понял, — на немецком сказал Панси Гарри. — Короче, я сказал, что открою счет, ну, Драко пусть откроет, я не разбираюсь. Да и в Хогвартсе было бы лучше учиться ей. А он что-то так посмотрел на меня… — Еще бы, — хмыкнула Панси в бокал. — Ты имеешь полное право оставить Рахель здесь. — Я спросил его, не хочет ли он остаться, — Гарри пожал плечами. Панси глубоко вздохнула, успокаиваясь и стараясь не улыбнуться. — Хэл, — Панси внутренне передернулась от того, насколько ненатурально и натужно звучало вслух придуманное Гарри новое имя, но упрямо продолжила. Хотя на немецком еще не так противно, как на английском. — Ты — глава правящей семьи. И то, что ты не знаешь о том, на что имеешь право, не значит, что другие знают о том, что ты не знаешь. — Эзре же лет… сто! — Но твое слово для него закон, — спокойно заметила Панси. — Давай так: тебе имеют право возражать лорд Люциус, Эйвери, причем оба, все обитатели первого уровня Азкабана, Нотты, целитель Сметвик, деканы, но насчет Макгонагалл я бы поспорила, Снейп, конечно, Дамблдор. Еще на твоем месте я бы не спорила с лордами Визенгамота, но это на твое усмотрение. — Что значит «имеют право возражать»? — переспросил Гарри. — Не буду я никому приказывать. Отец — и тот не приказывает, только своим подчиненным. — Это его выбор, — отозвалась Панси. — Но мне кажется, ты должен осознавать, что можешь. Потому что все остальные исходят из того, на что ты способен, а не из твоего личного самоограничения. Ты — глава семьи Поттер, и Эзра опирается именно на это. На то, что ты можешь, — она повернулась к нему. — Он же впервые тебя видит.       День клонился к закату. Парк Малфой-мэнора был залит холодным светом заблаговременно поставленных фонарей и казался подводным городом, занесенным мелким песком. Гарри стоял с Рабастаном на балконе и мучительно раздумывал, начать ли курить прямо сейчас или подождать утра. — Лучше утром, — сказал Лестрейндж, который, выйдя на работу, решил, что его нервы дороже легких, и потому курил, таясь от Люциуса, Сметвика и переживавшего за него Драко. — У меня крепкие, а блевать с балкона в этом доме запрещено. — Дай угадаю, авторские права на это священнодействие у отца? — усмехнулся Гарри. — Именно, — Рабастан медленно запрокинул голову и выпустил изо рта дым. — Что тебе утром отправить? Из еды.       Гарри болезненно поморщился и отвернулся, глянул сквозь полупрозрачные занавески в зал. Ему вообще не хотелось думать о грядущей ночи и тем более про утро. Изнутри гремел какой-то русский вальс, и напротив Гарри оказались Невилл и Дафна. — Ты и Рудольфус правда хотели растить Невилла? — спросил Поттер, не взглядывая на Лестрейнджа. — Ага, — рассеянно сказал тот. — Я всегда был младшим, а мне хотелось кого-то, кто будет еще меньше. Белла рожать не хотела. — Ты бы растил его как Лестрейнджа? — Нет, — Рабастан даже рассмеялся. — Лестрейндж — не только фамилия, но и кровь. Мы — потомки тех, кто ходил в море и открывал новые земли. Я воспитывал бы его как истинного сына его собственной семьи. — А почему тогда у тебя нет ребенка? — Гарри знал, что его вопрос прозвучал ужасно, но с Лестрейнджем что хорошо, так это то, что он этим не заботится. — Потому что, — отозвался тот. — Мне не так везет, как тебе. — Где это мне везет? — невесело улыбнулся Гарри. — Рахель, — пояснил Лестрейндж. — В отличие от тебя, у нее никаких грязнокровных… — Сейчас я скину тебя с балкона. На это у отца нет монополии? — …примесей в крови нет, она из семьи мехашшефов, и по сути ты можешь ее удочерить и еще лет десять не думать о собственных детях. Наследование у Поттеров же по мужской и женской линии, насколько я помню? — Да, но… у нее есть семья! — Младшая семья, — уточнил Лестрейндж. — Просто семья! Почему я вообще должен ее забирать?       Рабастан посмотрел на него так, что Гарри мучительно покраснел: ну да, кажется, для Лестрейнджа никакой не секрет, что он не испытывает никакого энтузиазма в преддверии брачной ночи. — Мои дети родятся, — сказал Лестрейндж, глядя на парк сквозь ресницы. — Карты говорят о том, что грядут перемены. Я не желаю своим детям, чтоб жили в эпоху перемен. Я и врагам своим такого не желаю, не то что детям. — И это гарантия того, что ты эти перемены переживешь, — добавил Гарри. — Не думал об этом, — хмыкнул тот. — Но да, тоже аргумент. — На пророчества нельзя полагаться. Сам помнишь, что было с толкованием Отдела Тайн. — Тогда зачем существуют прорицатели? — резонно спросил Рабастан. — Не знаю, — пожал плечами Гарри. — Но пророчества только мешают, ну правда! Ты начинаешь автоматически все подгонять под них. — Ты начинаешь, — повторил Лестрейндж. — Потому что мозгов у тебя нет. Деревья, раскачиваясь, увеличивают скорость ветра? Пророчество — объективная реальность, а попытка жить согласно ему или вопреки — это все равно что ты бы услышал закон Архимеда и поселился бы в ванне. Ты же не думаешь все время про то, какие органы задействованы для жизнедеятельности, не анализируешь состав воздуха, которым дышишь? То же и с пророчествами: ты просто знаешь примерно, что произойдет. Мало чем отличается от анализа политических действий, кстати. Мы же знали, что Люциус выиграет выборы. Это потому что было пророчество? Нет, просто мы соображаем. — В министерстве есть целый зал пророчеств, — заметил Гарри. — И кому он нужен? — фыркнул Рабастан. — Невыразимым, чтобы пилить бюджет. О, что бы могло значить то или иное словосочетание? — передразнил он. — Давайте думать. Идиотизм. Было пророчество — донес его до того, о ком оно было изречено, и забыл, вот и все. — Ты же сам занимаешься будущим. — Но не пророчествами же, — фыркнул Рабастан. — Расчетами. Общая эрудиция, теория вероятности и магия перемены судьбы. — Перемены судьбы? — повторил Гарри. — Ты рехнулся? Запрещено же! — И правильно, нечего этим заниматься, — кивнул Рабастан. — Большинство людей идиоты, им не надо это. А я Феликс Фелициас не пью. — Отец и Абрахас меняли судьбы, но это была магия ши, это не относится к людям, — проговорил Гарри. — Рабастан, ты говорил Люциусу, чем обусловлены твои… успехи?       А сам подумал о том, что Лестрейндж может знать о Драко и его болезни. Почему же он молчит тогда? Почему вообще решил открыться ему? — Он меня не спрашивал, — Лестрейндж перегнулся через перила. — А с тобой я говорю откровенно, потому что у нас есть секреты. Не так ли, Гарольд? — Так, — сквозь зубы ответил Гарри, ненавидя сейчас Рабастана, который словно читал его мысли, всей душой. Что он там ему ляпнул, уговаривая помочь с Гаем? Что будет учиться некромантии. Если Рабастан сам занимается запрещенными практиками, то и от него будет требовать полной отдачи. «Научусь, но никого вызывать не буду, — сказал себе Поттер, глядя на свесившуюся вниз медную косу Лестрейнджа. — Он меня не заставит». Рабастан собрал пальцами лежавший на внешнем карнизе балкона снег и слепил из него подтаявший плотный снежок и, размахнувшись, запустил его вперед. Гарри дернул его за косу. — Дай мне кодекс Лонгботтомов, — попросил он, сменив тему. — Леди Лонгботтом сожгла тот, который оставался у них, а Невилл хочет жить как положено. — Женщина, которая сжигает кодекс семьи даже не своей, а своего мужа, не может называться леди, — отозвался Лестрейндж. — Если мальчик хочет свой кодекс, пусть подойдет ко мне сам. — Рудольфус и Белла пытали его родителей, — сквозь зубы сказал Гарри. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Понимаю, — Рабастан слепил еще один снежок. — А ему нужен кодекс? — Он и попросил меня! Ты разве не хочешь, чтобы было больше людей, живущих как нормальные маги? — Не верю, — улыбнулся Лестрейндж и снова бросил снежок в сторону парка. — Если ему нужен кодекс, он подойдет ко мне. А если нет, значит, он следовал за модой. — Кодекс Лонгботтомов тебе не принадлежит! — возмутился Гарри. — Ты вообще не имел права его забирать!       Рабастан расхохотался в голос и закрыл лицо мокрыми от снега ладонями. — А почему я должен отдавать его тебе? — едва выговорил он. — Он и тебе не принадлежит! — Я отдам его Невиллу! — Так и я отдам. Если он сам мне скажет. Может, я тебе не доверяю.       Гарри чуть не зарычал от бессилия, но раздражение мгновенно сменилось ощущением первобытного страха разоблачения, когда Рабастан шутливо продолжил: — Мало ли как ты обращаешься с чужим наследием. Вдруг ты его сожжешь.       «Как тогда», — сказал внутренний голос.       Драко разбирал архив Абрахаса, а Гарри растревоженной пантерой ходил вокруг него, боясь до безумия, что Абрахас, скрупулезно ведущий записи обо всем, все же оставил какое-то свидетельство о своем отцовстве по отношению к Драко. Драко читал вслух особо полюбившиеся ему отрывки, а Гарри холодел, когда речь заходила о чем-то, связанном с детьми и наследством. Он крал все конверты, которые были адресованы Абрахасом Драко, вскрывал, читал и, если все было безопасно, подкладывал снова, а потом, якобы помогая Драко, находил и вскрывал заново. Все было чисто: Абрахас, шутливо-презрительно отзываясь о методах ведения бизнеса Люциуса, наставлял Драко сам. Гарри читал про нестерпимо скучные возобновляемые ресурсы, дотационные штаты Американской Конфедерации и тамошние перспективы, русских контрабандистов, китайский рынок природных артефактов, в том числе «несущих жизнь» — органов крайне редких магических тварей, растущем африканском производстве магических проводников и так далее и сомневался порой, а надо ли ему так все контролировать. Абрахас пишет исключительно про экономику, заботясь прежде всего о том, чтобы Драко был богат. Вообще Абрахас, каким его портрет вырисовывался из писем, напоминал Гарри циничную и жадную героиню магловской книги Скарлетт О’Хара, люто ненавидимую Люциусом «за беспринципность и идиотизм». Впрочем, в реальности он был совершенно иным, жизни в нем никакой не чувствовалось, очарования тоже не было, но от ассоциации Гарри отделаться не мог. Скарлетт молчала, Абрахас и после смерти умудрялся подбрасывать дрова в нужные печи своей адской машины. С другой стороны, зачем ему это могло бы понадобиться? Но на собственный вопрос о целесообразности проверок ответ у Гарри был всегда один: надо. А вдруг?       Интуиция не подвела его на этот раз: одно из писем, которые он читал уже по диагонали, представляло собой длинный свиток — пустой — и лишь в начале несколько строк. Абрахас писал, что если прочие его обращения можно передать по наследству кому-то другому, то это адресовано только Драко, потому требует крови для идентификации. Чары рассчитаны только на него, ведь…       «Ведь здесь я хочу рассказать тайну, касающуюся твоего рождения».       Конверт полетел в огонь. Гарри перевел дыхание. Никто никогда не узнает, на какую подлость и жестокость пошел Абрахас Малфой во имя величия своего рода: предал и обманул старшего сына и изнасиловал дочь. Это было насилие, и он понимал это, хотя и не желал признавать. Нарцисса не хотела его и отворачивалась даже тогда, когда не владела своим разумом; она звала Люциуса, и это было не свидетельством, что она видит на месте Абрахаса собственного мужа — она просила о помощи. Абрахас замер над столом, глядя на мелко исписанный лист бумаги, на котором он рассказывал Драко его историю. Он сможет открыть его архив лишь после совершеннолетия, когда достаточно поумнеет, чтобы понять и даже согласиться с тем, что он был прав. Да, Драко должен понять. «Но поймешь ли ты меня, Эрна?» Я дважды предал тебя. Нет, трижды — впервые когда не смог полюбить нашего ребенка. Он не убийца, и на нем нет вины за твою смерть, так почему я настолько ненавижу его?       Абрахас прошелся по кабинету, остановился перед камином, потом сел перед ним прямо на пол, прерывисто вздохнул. Почему Люциус не мог родиться мертвым? Он бы не отошел от Эрны ни на шаг, нашел бы способ утешить ее — они покинули бы Англию на несколько лет, как раньше, когда путешествовали по Европе, он сложил бы к ее ногам весь мир, чтобы она забыла о горе и захотела родить ему наследника снова. Почему она? Почему Люциус живет? Да он и из Азкабана вернулся неприлично здоровым и цветущим, и если бы не его вопли по ночам от кошмаров и черная тоска по Руди и Эвану Розье, Абрахас и вовсе перестал бы верить во вселенскую справедливость. На Нарциссу страшно смотреть было после смерти Габриэля. Что бы делал сам Абрахас, если бы Эрна часами смотрела в одну точку, не замечая ничего вокруг? Люциус, надо отдать ему должное, о жене заботился так, что Абрахас диву давался: читал ей вслух наизусть утешительные стихи из Писания, рассказывал сказки о загробном царстве, говорил, говорил без конца, Нарцисса засыпала и просыпалась под шум волн и его голос. В крошечном каменном доме на скалах, где не было ничего, и откуда сам Абрахас, признав свою слабость, перемещался порталом в мэнор, чтобы принять ванну, Люциус, презрев свои эгоизм и брезгливость, помогал Нарциссе с туалетом, надевал на нее одежду и раздевал по вечерам, укладывая в постель. Сам осунулся, оброс, став один в один Геллерт или какой-нибудь викинг, но не спал сутками, не спуская глаз с жены. Рудольфуса прогнал, когда тот только возник у дома, Беллатрикс проклял — Абрахас даже шарахнулся, когда увидел бешеного наследника с палочкой в левой руке и тяжелым арбалетом наперевес: видать, и ему не почудилось некое снисходительное торжество в лице Беллатрикс, которой жизни не давали все родственники с момента, когда стало известно о беременности ее младшей сестры. Разве он смог бы так же для Эрны? Ему бы и в голову не пришло ничего из того, что делал Люциус, который на одних инстинктивных действиях, которые подсказывало ему сердце, пытался вытащить Нарциссу из пучины отчаяния.       Как они радовались, когда Абрахас, заранее уверенный в результате, направил палочку на Нарциссу, и ту опоясало золотое свечение! Будет наследник. После всего, что они перенесли, новый шанс на счастье. Люциус от такой радости даже пообещал бросить курить и держал слово много лет. Когда Эрна сказала Абрахасу о ребенке, он уже знал, потому и не потрудился изображать удивление. Может быть, ее расстроило это? Он только сейчас, когда смотрел на ошалевшего от радости Люциуса, подумал об этом, раньше ему и в голову не приходило. В тот миг, когда Нарцисса вдруг расплакалась сквозь смех, уткнувшись Люциусу в грудь, в нем шевельнулось сомнение. Может, надо было дать Люциусу еще один шанс; в конце концов, в Эрне тоже была кровь Гриндевальда — не значит ли то, что он сделал, тем, что он признает ее недостойной продолжить свой род? Все в нем поднялось диким гневом, противясь одной этой мысли. И как он встретит ее там, когда окажется у бесконечного моря, как посмотрит ей в глаза? «Ты прервал мою нить, — сказал в голове Абрахаса голос Эрны. — Ты проклял мою кровь. Значит, ты проклял самого себя, Абрахас».       Конверт полетел в огонь. Тяжело дыша, Абрахас смотрел на то, как огонь пожирает его откровения и единственно правдивую историю наследника рода Малфой, потом обрушил на черную пластину плотного пепла, в который превратился вложенный в конверт пергамент, удар каминных щипцов, для верности шарахнул по брызнувшим искрами углям колдовским пламенем, теперь невозможно восстановить написанное никаким колдовством, а сам Малфой снова уселся за стол, чтобы написать письмо своему… внуку о том, как он счастлив его рождению. Рассказать о ритуалах сидов и магии ши и никогда, никогда даже в мыслях потом не называть его сыном.       Но Драко Малфой так никогда и не прочел.