Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гермиона заметила, что внешний вид ведьм изменился: исчезли закрытые воротники и распустились сложные прически — теперь были или простые косы или, если ведьма еще не замужем, распущенные волосы. Значит, сейчас примерно восемь часов вечера. Она нашла взглядом Гарри и поймала как раз тот момент, когда он смотрел на часы — и сразу подумала, что лучше бы она никогда не видела его в этот миг и не знала, что у него бывает такое выражение лица. Хорошо еще, Панси говорила в тот момент с Теодором и не заметила.       Она оглянулась и увидела Драко с Асторией и — неожиданно — Романом Долоховым. Изучая историю магической войны, Гермиона много раз натыкалась на фамилию Антонина и его портреты, знала о том, что семья Долоховых в России — довольно уважаемая и многочисленная, ее даже в шутку называют кланом. Антонин был не самым образцовым ее представителем, и его отец говорил, что вся проблема в том, что сын получил высшее образование не в России, а в какой-то Англии, где непонятно чему учат в этих высших школах. А когда Антон прославился своей свирепостью, которую отполировал хамством в лицо Визенгамоту, патриарх семьи явился за фамильным оружием и оставил в штате посольства своего младшего, очевидно издеваясь над британцами и демонстрируя, что ему все равно, сколько их там убил его средний. Гермиона ловила себя на страхе и неприятии и злилась, потому что всегда стремилась быть объективной и непредвзятой. Роман ничего не сделал ей или кому-то из ее близких, работал секретарем, с Антонином вряд ли был даже знаком — тот навсегда оказался вне своей страны тогда, когда Роману было около трех. Но Гермиона испытывала отвращение только к нему, а не ко всем, кто был хоть как-то связан с нераскаявшимися Пожирателями Смерти, осознавала свою несправедливость, сама связывала ее с ксенофобией по отношению к русским и, считая национализм и расизм самым тупым видом ненависти, приходила в отчаяние от того, что не соответствовала собственным представлениям о разумном прогрессивном человеке. Чем она лучше махровых шовинистов — чистокровных лордов? И она заставила себя подойти к Драко, Астории и Роману.       Роман рассказывал о какой-то международной конференции, на которой он сопровождал посла, Драко то и дело узнавал какие-то имена и задавал про них вопросы, а Астория молча слушала, переводя взгляд с одного на другого. Презрительно подумав про себя, что от стены в беседе больше пользы, на нее хоть опереться можно, Гермиона влилась в разговор — и чуть не умерла от стыда, когда заметила, как демонстративно Роман Долохов поднес к лицу руку с обручальным кольцом и свадебной татуировкой на пальце. Голос Драко взлетел до фальцета, он торопливо закончил фразу, извинился и, схватив Гермиону за локоть, оттащил ее за колонну и там согнулся от хохота. — И ничего смешного, — прошипела Грейнджер, прижимая ладонь к полыхающим щекам. — Сейчас Крам… о, великие боги… сейчас Крам его на дуэль вызовет, — Драко выпрямился, держась за сердце. — Отныне Роман — обязательный мой личный гость на любом празднике! — он посмотрел на Гермиону. — Не только ты относишься к людям предвзято, — снисходительно сказал он, поняв, о чем она думает. — Но если ты плохо думаешь о чистокровных, Долохов боится женщин, которые пытаются привлечь его внимание. И их матерей. — Зря ты меня с собой потащил, сейчас Виктор и тебя на дуэль вызовет, — фыркнула Гермиона и мстительно добавила. — А отец твоей невесты подольет мне яд. — Так тебе и надо, — усмехнулся Драко, пристально разглядывая ее лицо. Гермиона не могла отделаться от мысли о его схожести с Бальтазаром. — О чем думаешь, Грейнджер? — Я видела портрет Бальтазара Малфоя, — сказала Гермиона. — Ты на него похож. — На Абрахаса похож сильнее, — возразил Драко, но Гермиона заметила, что он весь раздулся от гордости. — Ты его помнишь? — спросила она и, поморщившись, оглянулась — музыка мешала разговаривать. Драко мгновенно понял ее и предложил пойти на балкон, на тот самый, на котором еще недавно стояли Рабастан и Гарри. — Да, довольно хорошо, — по дороге ответил ей Малфой. — Моему отцу очень повезло, да и мне, что я застал его и помню. А Бальтазар знаком мне по портрету, они с папой мне вместе сказки рассказывали. — Мне казалось, ты фанат своего отца, — подколола Гермиона. — А ты, оказывается, служитель культа предков.       Драко неожиданно рассмеялся в голос и сказал, что она даже не представляет себе, насколько же попала в цель. Он отряхнул от снега перила балкона и сел на них, для равновесия уперся ногой в решетку и, как показалось Гермионе, снисходительно посмотрел на нее сверху вниз. — Тебе нравится свадьба? — Мне? — невольно переспросила Гермиона, как раз судорожно придумавшая, как бы продолжить беседу. Ее не отпускало чувство превосходства над всеми, кто потенциально мог быть ее соперниками, даже над Люциусом: Драко торчит с ней на балконе вдвоем, не проводит время с невестой, даже не находится рядом с Гарри или своим отцом — это ли не говорит о его приоритетах? «Он мне не нужен, — напомнила себе Гермиона с нескрываемым торжеством. — Мы просто общаемся». Драко смотрел на нее в ожидании ответа, и в темном воздухе казался освещенным нестерпимо ярким лучом, белее нетронутого снега. — Мне нравится, — проговорила Грейнджер. — Сверху такой вид, дух захватывает: сразу осознаешь масштабы. Дом у тебя замечательный, как в сказке. — Это ты еще на крыше не была, — сказал Драко. — Оттуда видно западную границу поместья, где дорога, но вообще тот лес, который дальше, тоже принадлежит нам. — Не хочу на крышу, — поморщилась Гермиона. — Холодно же. — А что хочешь? — Драко выгнул бровь.       Это прозвучало двусмысленно, и глянув ему в лицо, Гермиона поняла, что он абсолютно сознательно идет на обострение. Несмотря на собственные мысли о том, что Гарри будет лучше с Панси, что Драко — пройденный этап, Гермиона не собиралась идти на поводу у этого провокатора, который явно хочет самоутвердиться. Малфои — собственники, и то, как трудно Драко отпускал от себя Гарри, это только подтверждает.       Гарри не заметил, как Драко исчез из поля зрения, а так как его очки были настроены на близкое расстояние, перепутал стоявшую вдалеке Дафну с Гермионой. Он даже не подумал о том, что они с Драко могли уйти вместе: его куда сильнее занимало то, что время подходит к ночи. Совсем скоро Панси распрощается с гостями и удалится, а минут через сорок настанет его черед. Люциус не тешил себя надеждами, что дети все свободное время посвящали учебе, Драко, как он выяснил, был теоретически подкован в области отношений настолько, что мог раздавать советы, а этим он и занимался, и Люциус полагал, что сын просветил Гарри во всех аспектах. Секс в доме Малфоев никогда не был табуированной темой, но Люциус, насмотревшись на другие семьи, понимал, что откровенность, как у него была с отцом, не характерна другим, Блэки и вовсе считались консерваторами, потому не зачаровывал секции в библиотеке, справедливо полагая, что отсутствие ощущения запрета поспособствует спокойствию семьи с двумя мальчиками-подростками. Травматичное прошлое Гарри и то, на что обратила внимание Панси, вызывало у Люциуса чувство беспокойства, но он понятия не имел, как с этим справляться, потому сам себя убеждал, что последствия незначительны. Или значительны, но не так, чтобы ему надо было об этом разговаривать: Люциус решил для себя, что сексуальность начинается и заканчивается в постели, так ему было проще — не приходилось оценивать собственное прошлое, связанное с Рудольфусом, а Гарри и его полутайная влюбленность это убеждение рушили. Малфой свято берег свой выстроенный мир, и открытие и принятие были свойственны ему, когда не приходилось изменять собственное сознание. Гарри вписывался своей безграничной к нему любовью, а на выпирающие острые углы Люциус предпочитал закрывать глаза и преуменьшать их значимость. Сексуальность и ее тонкости были для Люциуса чем-то теоретически сложным, а практически крайне простым, потому что сам он никогда не разрывался между людьми. Он в разные периоды своей жизни любил разных людей, и эти чувства никогда не совпадали по времени. Иногда он думал, в какой именно момент рядом с Руди стало глубинно спокойно. Что странно — раньше, чем он влюбился в Нарциссу. Да, раньше. Был период невыносимо блаженной тишины внутри, когда он никого не любил. Руди был с ним рядом тогда: они стояли под бездонным небом черного континента — скрипучее золото песка под ногами, разбитое бриллиантовое ожерелье звезд над головой. Лестрейндж таращится в темноту за костром, рыжим, как он сам — вдали идет стадо слонов, а Люциус, запрокинув голову, вдыхает ставший прохладным воздух свободы. Тело становится легким, как будто он находится в воде по горло. Рудольфусу не нравится Африка, но он терпит молча, потому что все его мучения стоят того, что Малфой, восторженный, как ребенок, с визгом аппарирует от рассерженного аллигатора и появляется в трех метрах от злобной рептилии и продолжает ее дразнить; что он спит рядом в палатке, завернувшись в серую от пыли простыню; что он едва ли не мурлычет, обнимаясь со слонами — о, Люциуса обожает вся живность в округе, а совсем недавно ему удалось погладить льва, и теперь Руди, присутствовавший при этом, каждый вечер вынужден слушать про это. Люциус в Африке совсем как прежде, совсем как до свадьбы Лестрейнджа с Беллой.       Люциус рухнул в свою огромную любовь с головой, как прежде тонул в омуте чувств к Руди, но теперь он был старше, умнее, спокойнее и ни с кем не соревновался и не боролся. И ничего не боялся. Он не жалел о первой любви, тем не менее, о времени, проведенном в одиночестве — пусть Лестрейндж и был рядом, а сам он был помолвлен и играл великую страсть — вспоминал с радостью. Гарри, и он это осознавал, любил совершенно другого человека, а женился на Панси. Это было нормально, но только не для самого Малфоя, и потому он сознательно и бессознательно отворачивался, чтобы не видеть боли того, кто ему дорог. — Пора, — шепнул на ухо Гарри Рабастан и дернул на нем узел пояса, тот мгновенно соскользнул вниз. Гарри мгновение стоял на месте, замерев, потом расстегнул внутренний крючок, державший на запахе полы камзола, и дошел до Панси на деревянных ногах. Ему казалось, что у него болели кости во всем теле от ударов о пол. Остановившись за ее плечом, Гарри, как и положено, снял камзол и накинул его ей на плечи — по-хорошему, надо было бы еще сказать что-то о ночном холоде или чем-то вроде этого, но Гарри просто не хватило на эту многовековую вежливую пошлость. Панси обернулась, заглянув ему в лицо, придержала руками камзол; к ним сразу же подошли мать Панси и ее тетя. Гарри нашел взглядом Рабастана и пробился к нему, думая о том, как же славно, что никто не обратил особого внимания на проводы невесты; Люциус предупреждал о том, что могут прозвучать шутки на грани дозволенных, но даже французские Малфои и Малефлуа промолчали, что не могло не радовать. — Пришли мне сигареты завтра, — сказал Гарри Лестрейнджу. — Не-а, — покачал головой тот. — Курить надо начинать внезапно. Это же плохая привычка, а падение нравов не должно быть запланированным. — Скажи мне что-нибудь, — попросил Поттер, понимая, что еще немного — и он позорно расплачется, как Драко в ресторане. — Что-то философское свое, давай. — Ты когда-нибудь задавал себе вопрос, ты вообще как? — проговорил Рабастан. — Ну, ты нормальный вообще или конченый? Может, все то, что с тобой происходит, это лишь малая часть наказания, которое ты заслужил? — Наказания? — поднял брови Гарри. — Почему наказания? — Не знаю, я ведь просто спросил, — повернулся к нему Лестрейндж. — Ты сказал мне себя отвлечь, я отвлек. — Вроде нормальный, — Гарри сглотнул ком в горле; мгновенно заболела голова. — Я никого не убивал без необходимости. Мои друзья любят меня, а врагов у меня нет. Это сейчас достижение. — У тебя есть враги, — напомнил Рабастан. — Правда, он пока не знает об этом, но Носферату твой враг. — У меня есть ты против него, — усмехнулся Поттер. — Кто на нас с тобой? А Джованни не вмешаются. Отец будет в ковене, и мы все будем под договором о мире между великими. — Хитро, — кивнул Лестрейндж. — Но ты не отмажешься от учебы. — А я и не пытаюсь, — хмыкнул Гарри.       Ему не давали покоя слова о наказании. Он сам думал о том, что сделал недостаточно для того, чтобы заслужить ту жизнь, которую хочет, но когда получил подтверждение, что и другие могут быть с этим согласны, пришел в неописуемый ужас. Вдруг правда? Вдруг все могло быть по-другому, просто он упустил все возможности из страха, лени, тупости — да чего угодно.       Он вдруг подумал о том, что, возможно, стоило сказать Люциусу о своих подозрениях в том, что Драко ему вовсе и не сын. Малфой-мэнор — майорат, все достается старшему сыну, и, потеряв перспективу наследования первой очереди, Драко был бы свободен от всех обязательств… Подумал — и мгновенно похолодел, только представив, что бы это было. Нет, нет… А если рассказать о том, что Драко болен? Кодекс Малфоев не позволил бы ему оставаться наследником этого рода, возможно, он стал бы наследовать Блэкам, Абелард — Малфоям и Гриндевальдам. Драко бы младшего брата возненавидел, но он и так его ненавидит, так хоть был бы повод. А еще Люциус заставил бы Драко лечиться, нашел бы лучших колдмедиков, перерыл бы всю планету и точно нашел способ ему помочь, в этом Гарри не сомневался.       И Драко не был бы обязан соответствовать ожиданиям Люциуса. У них было бы столько времени! Гарри не учитывал собственные договоренности и дела рода Поттер, просто лихорадочно обдумывал все варианты, которые в тот момент считал выходом из сложившейся ситуации, но все разбивалось об один лишь вопрос: что для Драко дороже, он сам или положение наследника первой очереди? Гарри юлил и петлял, не желая отвечать, твердил себе, что у него просто нет возможности знать ответ; потому что прекрасно понимал, что между ним и Малфой-мэнором Драко выбрал бы титул и положение.       Или нет? Или, как и он сам, Драко пожертвовал своими чувствами, потому что считает, что так лучше для него, Гарри Поттера?       Чувствуя, что если позволит себе думать об этом еще хоть минуту, он просто сойдет с ума, Гарри резко развернулся от Рабастана и нос к носу столкнулся с Теодором и Блейзом. — Ну и подставил же ты нас, Гарольд, — усмехнулся Забини, внимательно глядя на его лицо, но мимо глаз. — Теперь разговоров только и будет, что о твоей свадьбе, в школе до самого выпускного никакой жизни не станет. — Тебе-то что, — возразил Нотт. — Твоя невеста на континенте. А я не помолвлен.       У Гарри вновь возникло ощущение, словно он что-то упускает. Вот, перед ним стоят двое и говорят открыто, но, как в диалоге с Люциусом, здесь было два уровня диалога — и на втором, наиболее важном, он безнадежно проседал. Блейз и Теодор как будто обладали тайным знанием, и Гарри ничего не оставалось, кроме как натянуть неестественную улыбку и ответить в духе Драко, что в этом-то и заключался его коварный план: натравить на окружающих матерей из всех приличных семей. — А мы-то тебе верили, доверяли, — вздохнул Блейз. Гарри уловил его быстрый взгляд в сторону Нотта, но снова не смог интерпретировать. При своем отце Теодор не пил, но Забини смотрел настороженно, словно ждал, что ему в любой момент может стать плохо.       И все равно присутствие собеседников Поттера поддержало, когда в очередной раз подошли с поздравлениями гости. Игорь Каркаров невероятно противно и слащаво проговорил, что Гарольд выглядит как истинный Блэк; Нотт и Блейз, слышавшие про живучую на территории магической России сплетню о том, что лорд Поттер на самом деле вовсе и не Поттер, а натурализованный через остолопа Джеймса и его непонятно откуда взявшуюся жену бастард самого Люциуса, переглянулись и одновременно опустили головы, скрывая улыбки. Гарри на Игоря не злился: он ведь и сам мечтал когда-то о том, чтобы это было правдой, хотел быть причастным к семье Малфой полноценно… что ж, получил сполна все, что желал. Он ведь не хотел быть счастливым, а хотел семью — она теперь есть. Не только семья Люциуса, но и его собственная.       Он резко обернулся и задохнулся, почувствовав на себе пристальный взгляд Рабастана. Единственного, кто мог его понять. — Ты придаешь физическому акту слишком большое значение, — заметил Лестрейндж. — Это ведь инстинкт. Ты не будешь осуждать себя и терзаться, если, захотев пить, напьешься из горсти вместо того, чтобы страдать без достойного твоего положения кубка, ведь так? — Это несравнимо, — отозвался Гарри. — Это другой человек. — Ты и так даешь ей титул. Она в любом случае будет благодарна. — Да как ты не понимаешь? — взвился Гарри. — Мне не нужна ничья благодарность! — А что нужно? — резонно спросил Рабастан и сам же себе ответил. — Да ты и сам не знаешь. Просто мучаешься, что все не так, как ты хочешь, а как хочешь, сам не то что не знаешь, даже отдаленно не представляешь. — Я хочу, чтобы все было правильно, — отозвался Гарри. — Я все для этого делал. — Тогда вообще все просто, — пожал плечами Лестрейндж. — Продолжай в том же духе, — и добавил, показав Гарри, что понимает все куда глубже, просто не видит смысла в дальнейшей дискуссии. — Лорд получает роскошь повеситься только после того, как его наследник достигнет совершеннолетия и, желательно, обзаведется собственным наследником. Найди себе увлечение.       Поттер даже прижмурился от стыда: неужели он выглядит настолько нытиком и тряпкой? Он вдруг начал понимать Драко, который порой жаловался ему, а потом внезапно прерывался на полуслове. Говорить Гарольду о том, что у тебя недопонимание с кем-то в семье, все равно что порезавшему палец ныть и просить сочувствия у того, кому ампутировали руку. То же самое сейчас ощущал сам Поттер, повторяя Рабастану, что он хочет, чтобы все было правильно. Лестрейндж — вассал, что само по себе противоречит здравому смыслу, он женат на той, что ему безразлична, он не принимает решения даже за себя — и умереть не может, не продолжив род, и позволить своей семье окончательно исчезнуть тоже. Гарри вовремя прикусил язык, чтобы не выдать свои догадки по поводу плана Рудольфуса: во-первых, он не знает точно, только предполагает, во-вторых, Рабастан все равно не поверит. Такие люди, как Лестрейндж, верили своим близким больше, чем собственным глазам. Как ни странно, подобной странной доверчивостью обладали многие чистокровные: например, Драко и Люциус в упор не замечали того, что творили Абрахас и Сириус; Нотт, Эйвери, Паркинсон и другие не видели, кем является Люциус. Гарри понимал, почему пророки так несчастны, пророки и просто умные люди: знать что-то и осознавать, что это знание может привести только к беде, — тяжелое, жуткое бремя, по сравнению с которым меркнут другие, более мелкие неприятности.       К камину, ведущему в его собственную усадьбу, его проводил Сириус. Драко так и не появился.