Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри привычно зажмурился, проходя через вспышку, означающую, что он переместился в другое место, а когда открыл глаза, увидел, что перед ним стоят две миссис Паркинсон: мать и тетя его… жены. Даже мысленно он споткнулся на этой формулировке. Он поклонился, незаметно оглядываясь: он даже не подумал, в какое именно помещение собственного дома переместится, и, оказавшись в главном зале нижнего жилого этажа, который с легкой руки Рабастана был прозван покоями дементора, почему-то не сразу его узнал. Зал был по-зимнему украшен, хотя никакие мероприятия в доме Поттеров в этот сезон не планировались: на окнах висели тяжелые белые занавеси с серебряным шитьем, повторяющим морозный узор, на светильниках красовались хрустальные подвески, имитирующие сосульки. Гарри вспомнил, что однажды нашел такие у Сириуса и обмолвился, что ему нравится; наверняка Блэк от щедрот решил ему их отдать. Смотрелось как-то по-детски немного, но Гарри решил не обращать внимание.       Он распрощался с родственницами, стараясь не гадать, какие последние наказы они отдавали Панси, и поднялся на этаж, где находились жилые комнаты. Сердце глухо стукнуло, когда он проходил мимо библиотеки и музыкальной гостиной, и он ускорил шаг и в спальню практически ворвался. — Допекли тебя, когда я ушла? — послышался голос Панси. Она в длинной ночной рубашке вышла из-за полога, раскуривая тонкую сигарету. — Ты так летел, что я тебя от лестницы слышала. Советы давали? — Как ни странно, нет, хотя я ждал, — отозвался Гарри. — Но я сказал Рабастану, что выкину его с балкона, если он начнет.       Это не было правдой, но Гарри даже для себя не отметил, как легко солгал. Ложь стала неотъемлемой частью его существования, и искоренить ее — все равно что отказаться носить штаны: неудобно и неприлично. Панси несколько секунд молча смотрела ему в глаза, потом усмехнулась и отошла назад к огромной постели, села на нее. — Подай мне пепельницу, — тихо попросила она. — Кстати, нам наутро приготовили фруктовый стол. Я считаю это издевательством, но мы можем съесть это все сейчас, а завтрак велеть принести другой.       Гермиона заметила, что Драко то и дело поглядывает на часы: обязательной деталью парадного вида чистокровного наследника являлись часы-медальон без капли магии, многие не умели определять по ним время, конечно, кто-то маскировал под такие часы экстренный портал домой, кто-то зачаровывал на защиту или отвод глаз, но самым шиком считалось носить обычные, не превращая их в артефакт. Настроение у Малфоя становилось все нервознее, хотя он явно пытался это скрыть. Они с Гермионой ушли на верхний этаж мэнора, но и дотуда доносились звуки музыки, а в какой-то момент полные одобрения крики и смех. Гермиона хотела спросить, что могло сподвигнуть аристократию на такие вопли, но посмотрела на серого от переживаний Малфоя, прикинула время и догадалась: чета Поттеров покинула Малфой-мэнор, чтобы уединиться в собственном доме. — Хочешь… что-нибудь? — предельно вежливо поинтересовался Драко и, не дожидаясь ответа, щелкнул пальцами, призывая домовика, который мгновенно принес небольшой столик, поставил его прямо в коридоре и принялся наполнять разными блюдами. — Я схожу позову Блейза с Тео. Наверняка их уже тошнит от этой свадьбы. — Я позову Джинни, — отозвалась Гермиона, подавив досаду, что их уединение будет нарушено. Даже в этот момент она не могла заставить себя не чувствовать, что все, что происходит, играет ей на руку. Драко один, он в отчаянии. Его помолвка остается чем-то номинальным, а еще… а еще в его голосе все чаще звучало неприятие и недовольство — ведь это его образ жизни, их чистокровный образ жизни заставляет его чувствовать такую боль. Все правильные аспекты воспитания Люциуса меркли и бледнели перед тем, что для Драко следование древним законам пока что означало только боль и потери. Гермиона заставляла себя ни на что не надеяться и никаких планов на Драко не строить, но она прекрасно понимала: ничего не кончено. Если подумать, все только начинается. Малфой не противостоял раньше только потому, что был маленьким. Как и Гарри. Люциус вовремя подсуетился, связав Гарри обязательствами и семьей до того, как тот поймет главный принцип очень богатых и очень влиятельных людей: следование закону — любому закону — это их выбор, а не обязательство. Люциус устранил Гарри — тут Гермиона подходила к моменту, который не хотела облекать в слова даже для самой себя, так тошно ей становилось — с ее собственного пути.       Блейз Забини, сколько себя помнил, всегда осознавал свое место в мире. Несмотря на то, что он наследовал колдунам вуду, он никогда не связывал себя с Африкой, только номинально или если это могло принести ему какую-то выгоду. Ему не были близки масштабные и страшные искусства черного континента; воспитанный женщинами, много поколений бывшими тайной испанского двора, Блейз был куда большим психологом, чем тот же Теодор, который мнил себя знатоком человеческих душ. Блейз прекрасно знал, что Драко куда сильнее привязан к Нотту, чем к нему самому, но не испытывал обиды: он отравитель, наследник Ружери и Спера, ему в принципе не суждено иметь друзей, и если Драко и Тео называют его так, он уже переступил черту своих возможностей. С отравителями не дружат. Его мать не была исключением: он прекрасно понимал, что именно ей нужно от Люциуса, и никогда не забывал о вероятности того, что рано или поздно Мэринелла сменит фамилию и станет леди Малфой. Блейз в принципе считал, что лишь тот, кто не может умереть от яда, может на равных говорить с отравителем. Блейз не чувствовал и ревности: ни когда мать заводила себе очередного супруга, ни когда оставляла его ради каких-то нужд Люциуса, ни когда Драко предпочитал ему Теодора или Гарри, а Теодор — Панси или книгу. Блейз знал свое место — место свидетеля. Высшим искусством обладает тот, кто без магии владеет знанием. Когда ни деньги, ни знакомства, ни колдовство не могут стать тебе щитом, можно сказать что нужно кому следует — и выжить. Мэринелла знала о том, что Нарцисса ненавидит младшего сына. Блейз знал о том, что Малфои никогда не умрут от воды, что Люциус — менталист, и что на роскошной свадьбе лорда Поттера несчастнее жениха, пожалуй, только его названый брат. Блейз бы удивлялся, почему все кругом не видят, не понимают, но он еще лет в пять пришел к выводу, к которому Рабастан пришел к шестнадцати, что люди в большинстве своем непроходимо тупы, и потому не ждал от них многого. Даже от Теодора.       Константин Носферату был с Мэринеллой Ружери знаком с ее двенадцати. Некромант с юности совершенствовался исключительно в своем темном искусстве, но именно благодаря ему были восстановлены утраченные зелья далекой древности: этим занималась в Италии Мэринелла. Когда-то в шутку она сказала Рудольфусу, что если он умрет, она знает, к кому обратиться. Лестрейндж закатил глаза. — Кого едят львы? — спросил он, переплетая растрепанную косу. — Кого поймают, — фыркнула итальянка. — Потому лев и царь зверей. — А кто ест львов? — продолжил он, словно не слыша ее ответ: это была его отличительная особенность — даже диалоги с ним становились его сольным выступлением, он просто позволял другим заполнить паузы в своей собственной речи, чтобы это казалось равноправным разговором. Мэринелла поняла, что ее ответ не будет ничего значить, и промолчала. Он как будто не заметил. — Другие львы, — сам себе сказал он. — Я из рода некромантов, и я сам решаю, жив я или мертв. Никто не смеет отнять у меня право на смерть. — А если тебя убьют? — спросила Забини. — Ты ведь смертен. Если я тебя отравлю, например?       Рудольфус повернулся к ней и широко улыбнулся, перекинул косу на грудь и снял с запястья резинку: его гладкие волосы не держала никакая лента или заколка, и Лестрейндж мечтал поседеть, чтобы волосы наконец-то стали жесткими. Мэринелла им залюбовалась, хотя его тело было далеко от идеала: кровосмешение и вырождение коснулись и Рудольфуса, его позвоночник был длиннее, чем следовало, талия была практически женской, хотя он как мог убирал этот недостаток изнуряющими тренировками. У него не росла борода, и на носу была едва заметная горбинка от множества переломов, что придавало характер его женственной внешности. Мэринелле нравились такие мужчины, за обманчиво мягкой внешностью скрывающие силу или даже жестокость. Таким был Люциус, несомненно, таким являлся Рудольфус, даже хуже: помимо стальной воли, в Лестрейндже была не по-мужски изощренная, даже извращенная эмпатия. Он инстинктивно ощущал чужую боль, и те, кто попадался ему на пути, зачастую до встречи с ним и сами не подозревали, что это их слабость. Рудольфус сам не отдавал себе отчет, как приходил к мысли, что с тем или иным человеком необходимо вести себя определенным образом: он просто чувствовал, что его поступки наиболее эффективны. И единственным, кто не вписался в его понимание мира, оставался Малфой. Точнее, его чувства к Нарциссе.       За хорошие деньги можно неплохо устроиться где угодно, а если твоего комфорта желает глава державы, и Азкабан может стать приемлемым местом обитания. Рудольфус не страдал взаперти. По его подсчетам, он пробыл в тюрьме около семи дней — одинаково прошедшие сутки он считал одним повторяющимся днем: он был один, его посетила Элла, был Люциус на инвалидной коляске, такой, каким он всегда представлял его в детстве — портрет черной тушью на белом листе. В Азкабане появлялся Макнейр, Эймерей — и однажды Рабастан. Рабастан рассказал ему интересную историю — историю о Гарольде Поттере, который теперь носил второе имя Люциуса и был представлен Геллерту Гриндевальду как полноценный и полноправный член семьи.       Так, помимо смерти своей жены, Рудольфус стал ждать и его визита. И не удивился, даже не встрепенулся, когда по коридору прозвучали незнакомые, чужие шаги. — Гарольд, — не повернувшись, произнес Лестрейндж. — Долго же ты собирался ко мне. — У меня была свадьба, — раздалось в ответ. Рудольфус проанализировал свое восприятие поттеровского голоса и понял, что звук его не раздражает. И то хлеб. — Мне стоит тебя поздравить? — Лестрейндж медленно поднялся на ноги и шагнул к решетке. Поттер, стоявший почти вплотную к ней, невольно качнулся назад, но не отступил Рабастан, сопровождавший Гарри, закатил глаза и позволил охраннику, также присутствовавшему в коридоре, приковать себя к стене — он являлся гарантией того, что Рудольфус не будет пытаться сбежать или взять заложника; и тем не менее авроры, работавшие в Азкабане, считали Гарольда Поттера, идущего в пасть к аллигатору, идиотом. — Рабастан тебе рассказал, — неприязненно сказал Гарри, разглядывая узника. Рудольфус бесцеремонно уставился в ответ — Поттер был новым человеком, и ему было интересно. Длинные волосы, темная одежда, характерные черты, пусть и смягченные новой кровью — как все-таки повлияла на семью Поттер супруга Чарльза из рода Блэк! Рабастан говорил, что найдет способ заставить Гарольда прийти в Азкабан, Рудольфус не поверил, зная об упрямстве Поттеров, но, видимо, сыграла авантюрность Блэков. И их же неистребимое стремление постоянно подставляться. — О чем рассказал Рабастан? — поинтересовался Рудольфус. — Ты похож на мою жену. — О моей свадьбе, — Поттер явно злился и нервничал, и это было в высшей степени забавно. Дети все такие? Драко такой же? Рудольфус пожалел, что у него нет детей. — Нет, — он покачал головой и повернулся к брату. — Рабастан, расскажи. — Ты спросил меня, надо ли меня поздравлять, — сквозь зубы сказал Гарри, не дав Рабастану и рта раскрыть. Люциус прекрасно воспитывает, подумал лорд Лестрейндж. Этот мальчик перестал быть слугой совсем недавно, а уже перебивает самого Лестрейнджа! Впрочем, Рабастан сейчас не в лучшем положении, так что все верно. — Я просто спросил, — пожал плечами Рудольфус. — И ты весьма подробно мне сам все рассказал, — он помолчал, глядя в пол, потом вскинул взгляд. — Жена может стать любимым человеком. Ты ведь любишь своих друзей.       Поттер восхитительно покраснел, и Рудольфус решил, что это потому, что он, как многие подростки в его возрасте, сводит отношения или к общему делу, или к общей постели. — Я хочу нормальную семью, — пробормотал Поттер и зло посмотрел на Лестрейнджа. — Я не за этим пришел вообще. — Он пошел против Носферату, — наябедничал Рабастан. — Поставил печать запрета на его любовника, а тот возвращенный. — Хороший предлог, — кивнул Рудольфус, с одобрением глянув на младшего брата. — Предлог? — не понял Гарри.       Лестрейндж долго смотрел на него, потом отвел взгляд. — Прости, — равнодушно произнес он. — Я мало говорю здесь, и порой значения слов путаются в моем сознании. Хороший выбор, вот что я хотел сказать. Ты пошел против некроманта — и шахматных досок стало сразу две… — Я не совсем понимаю, — перебил Гарри, но Рудольфус решил это простить. — Ты ведь не некромант, камень Гонтов и Лестрейнджей у меня. Что ты скажешь мне? — Ничего, — Рудольфус даже улыбнулся. — Обернись.       Гарри резко повернул голову и застыл, вцепившись в палочку, но не используя ее — он почему-то понял, что это не подействует. Рабастан тоже оглянулся и даже присел от ужаса, инстинктивно дернул рукой, и загремела цепь, которой он был прикован к стене. Рудольфус медленно вытянул руку сквозь заиндевевшую решетку и тронул Гарри за плечо; Гарри вцепился в его запястье, согревая кожу своим странным для Рудольфуса теплом. Перекрывая проход, в воздухе парили пять дементоров, но Гарри, пока не увидел своими глазами, даже холода от них не ощутил. — Они не тронут вас, — Рудольфус почувствовал, что с губ срывается пар, и свободной рукой повел из стороны в сторону. Дементоры словно вытянулись, подобрались, и тьма и холод отползли назад, давая Гарри и Рабастану спокойно дышать. — Вассалы хозяина Азкабана верны своему сюзерену, — проговорил Лестрейндж. — И после его смерти, потому что он, будучи некромантом, связал их клятвами в двух мирах, находясь среди мертвых. Как и ты связан узами в двух мирах, пусть и из этого мира, Гарольд, ты должен их понять — ведь и ты связан так же. Но ты назван сыном, а не слугой, и мертвые свидетельствовали. — Мертвые и нерожденные, — повторил Гарри. — Но… мой дед стал дементором. Он напал… почему эти повинуются тебе?       Гарри казалось, что Рудольфус скажет что-то метафоричное, афористичное, значимое, о чем он будет размышлять еще долго, откроет ему высшую истину, но тот сказал совершенно обычным и даже ворчливым тоном: — Потому что я сравним по силам с Экризидисом, и признает это не ковен, не магическая конференция, а дементоры, твой дед замахнулся на колдовство, что ему не по плечу, а ты — маленький ребенок, в руки которого попал опасный артефакт. Вот и все причины. У тебя все еще есть вопросы, что я могу тебе сказать?       Панси Паркинсон даже мысленно не пыталась называть себя по фамилии своего мужа — она не чувствовала себя замужем. Ничего не изменилось в ее восприятии самой себя, хотя она этого ждала. Первая брачная ночь прошла не хорошо и не плохо, но совершенно не так, как она себе представляла. Гарри был взволнован и встревожен, но у нее оставалось стойкое впечатление, что причиной этому является что угодно, только не она сама. Держа в голове тот факт, что ее мужа привлекает вполне конкретный человек, и это не она и даже не женщина, Панси, приготовив себя к худшему, не ждала ни нежности, ни даже попытки доставить ей какое-то удовольствие, но Гарри явно что-то читал и старался быть как можно более деликатным. Они не говорили друг с другом, удивительно понимая без слов и даже пересечения взглядов.       Гарри чувствовал странное отупение и как будто наблюдал со стороны за собственными действиями. В нем не было даже волнения и отвращения к самому себе, как в первую их ночь, проведенную вместе. Даже физические ощущения, несомненно приятные, притупились настолько, что не провоцировали в его душе чувства вины. Не только Панси была ему чужим человеком, он сам был себе чужим. В голове была полнейшая пустота, и только одна мысль мелькала — если сейчас применить целительское заклинание, которому научил Сметвик от нечего делать, оно покажет полушария его мозга как мертвую зону, где нет даже физиологической активности. Разум, личность и сама жизнь — это мозг, и он у него сейчас был мертв, отказываясь принимать реальность, в которой нет Драко Малфоя.       А потом случилось то, что обрушило между ними стену. Панси, даже не подумав, погладила Гарри по голове, пропустив между пальцами пряди волос, а Гарри, дико на нее глянув, вдруг расплакался. До дрожи, до истерики. Панси набросила на себя рубашку и села рядом с ним, не решаясь спросить, в чем дело, а потом у нее вырвалось беспомощное: — Мы же друзья.       Эта ни к чему сказанная фраза оказалась самым лучшим решением проблемы, по крайней мере, Гарри она успокоила. А Панси разом получила все, что могла вообразить только в фантазиях.       Ей стал принадлежать древний колдовской дом, настоящее родовое гнездо, и Гарри, словно в благодарность за то, что она обозначила их отношения приемлемым для него образом, дал ей позволение делать все, как она пожелает. Панси чувствовала себя так, словно просто переселилась — Гарри, начиная с второй недели их брака, начал куда-то уходить часам к одиннадцати, возвращался вечером, они завтракали и ужинали вместе, ложились в одну постель, но их миры не пересекались. Между ними не было даже стеснения, как будто они не воспринимали друг друга как людей — но это было по ночам, а днем… они действительно стали друзьями. Панси поначалу даже не верилось в то, что все может происходить так спокойно: ведь люди должны свыкнуться друг с другом, хоть какие-то должны возникать конфликты — но только не у них. Гарри отдал ей управление домом и не высказывал недовольства, если она заходила в его импровизированную мастерскую; Панси не лезла в его альбомы, довольствуясь тем, что он сам ей показывал, и проводила свободное время в музыкальной гостиной, не подступаясь пока к инструментам, но пытаясь разобраться в литературе. Через одиннадцать дней после свадьбы они решили, что пора открыть усадьбу для гостей.       Первыми в доме появились Рабастан и Беатрис; Панси с удивлением заметила на руках итальянки Абеларда — Гарри мгновенно забрал его себе и остальных гостей встречал сидя. Нарцисса и Драко появились следом, и Панси не показалось, что Нарцисса резко отвела взгляд от младшего сына, когда обратилась к Гарри с приветствием. Сириус вывалился из камина, словно бежал до каминной сети, спасаясь от преследователей: такое взбалмошное появление могло означать лишь одно — у него что-то произошло, и он не хочет об этом говорить. Панси увидела, как Гарри, посмотрев на крестного, поджал губы; заметив этот жест, усмехнулся Рабастан, Сириус опустил глаза. О, у этих троих какие-то свои секреты, возможно, как-то связанные с тем, что Гарри внезапно стал отлучаться на несколько часов из дома без объяснения причин. Надо бы сказать Люциусу, но… Панси, сидя в кабинете главы семьи Поттер, поймала себя на мысли, что Малфоев тут нет. Возможно, впервые в ее жизни они не присутствовали вечным фоном. Гарри точно не в мэноре, с Драко она переписывалась, игнорируя его похабные вопросы, и знала, что Драко был неделю у французов, не сумев расстаться с ними после свадьбы. Поймав взгляд Люциуса, Панси немного вытаращила глаза, показывая, что не выспалась, потом подошла к Гарри и встала за его плечом. Абелард на руках Поттера внезапно отозвался в ней мыслью о том, что вполне вероятно, что у нее в ближайшее время появится и собственный ребенок. Они не предохранялись, Панси об этом даже и не думала: им обоим ясно, что их брак заключен ради детей, ради будущего семьи Поттер, и чем раньше появится наследник, тем лучше.       Принимать то, что Гарри и не пытается изображать себя безумно влюбленным, было до странности органично. Они действительно становились друзьями — потому в Панси и возникло это нежелание говорить Люциусу об отлучках своего мужа. «Может, я дура», — сказала себе Панси, обдуманным жестом погладив Гарри по волосам. Он костенел от таких прикосновений, но когда она спросила, стоит ли ей прекратить, мотнул головой и пробормотал только: «Предупреждай». Это было бы странно, если б Панси изначально не воспринимала его как глубоко раненого человека. Теперь она, прежде чем коснуться его самого, сначала обозначала свое присутствие, касаясь плеча или руки через одежду. Спали они тоже одетыми, не обсуждая это.       Гарри был удобным. Панси ходила по усадьбе, писала письма, разбиралась в документах, оккупировав кабинет главы семьи — его это полностью устраивало. Отдать ей контроль над счетами Паркинсон пока еще не предлагала, не желая торопить события, но Гарри послушно подмахивал подпись под всеми счетами, которые она ему приносила, даже не дослушивая ее объяснений. Панси первые три дня отворачивалась от блестящих золотой нитью гардин, смотревшихся невероятно дешево в жемчужно-серой гостиной, потом не вынесла, заказала другие; сменила мебель в одной из гостевых спален, а потом и вовсе не смогла остановиться. — Гарольд, я хотел бы с тобой побеседовать по поводу финансов, — сказал Люциус, остановив кресло перед хозяином усадьбы. — Ты за пять дней супружеской жизни потратил больше, чем за все годы до того. — Моей жене не понравились гардины, — отозвался Гарри, снимая с шеи один из амулетов — Абелард явно выделил его среди прочих. — Гардины не стоят… Гарольд, не давай ему, он в рот засунет. — Я держу цепочку. — Гардины… — Мне плевать на гардины, — перебил Гарри и прямо посмотрел на Люциуса. — Это наш общий дом, если Сеф хочется что-то поменять, пусть меняет. Мне нравится результат.       Панси, прекрасно знавшая, что Гарри даже не заглядывал в то помещение, незаметно сильно сжала его плечо. Что за бунт?       Он зол на Люциуса и ничего не может поделать со своей обидой, сразу же пришел ответ. Люциус женил его и отселил от себя в другой дом — еще бы Гарри не огрызался. Пусть и раньше не было никакого шанса, но он хоть рядом мог быть. — Это я уговорила Гарольда, — влезла она. Он защитил ее, значит, пора и ей вступиться за него. — Вы же сами понимаете, что лучше один раз потратить деньги, чем тратить нервы при каждом взгляде. — Вы так и будете у камина гардины обсуждать? — взорвался Драко, который до этого нервно переступал с ноги на ногу.       Гарри нехотя спустил с рук Абеларда на время обеда. Панси спросила его еще утром, собирается ли он уступать Люциусу место главы семьи, и не удивилась, когда он ответил согласием и еще добавил, что раз он ей отдал кабинет главы рода, что уж теперь начинать выяснения из-за места за столом. — Мы можем не говорить никому, что кабинет теперь мой, — усмехнулась Панси. Она каждый день проверяла границы дозволенного и пока еще ни разу не натолкнулась на сопротивление, но попросить доступ к счетам еще не решалась. — Если спросят, отдал ли я тебе кабинет, я, конечно, отвечу, — Гарри, которому Люциус в написанном мерзким тоном письме сообщил, что его занятия в рамках подготовки к академии продолжатся в прежнем режиме, судорожно вспоминал пройденное, то и дело сверяясь со старым англо-немецким словарем. — Но если даже не начинать разговор о местах за столом, то никто и не спросит.       Люциус, оказавшись во главе, подобрел и развеселился; напряжение, которое, казалось, наэлектризовало воздух, исчезло без следа до того момента, пока Панси, со смехом оглянувшись, не встретилась взглядом с Сириусом. И сразу же подумала, что он знает. Он тоже смеялся над какой-то фразой Драко, который не мог уняться и подкалывал Гарри по поводу всего в усадьбе: начиная от порога и заканчивая шпилем смотровой площадки, которую Гарри велел сохранить любой ценой — конечно, по сравнению с мэнором древний дом казался неказистым, но Рабастан и Сириус в один голос заявляли, что без учета подземного этажа цена за древний дом Поттеров и верхний дом Малфоев вполне сопоставима. Сириус смеялся, но глаза у него были потерянные и виноватые.       Знает, знает! Панси обожгла волна ненависти к творящемуся вокруг спектаклю, который играется уже, кажется, только для Люциуса, который тысячу раз повторил, что Гарольд выбрал ее сам. Драко выбрал, Гарри все равно. Дружи Драко с Дафной, женился бы он на Дафне; может, и от Буллстроуд не отказался бы.       Нужен ребенок. Не для того, чтобы тот помог им с Гарри стать настоящей семьей, нет, в чушь, что дети могут решить проблемы в браке, Панси не верила никогда. Но ребенок, особенно если это будет мальчик, решит ее собственные проблемы. Она может воспитать его так, что он будет всегда на ее стороне: чистокровный маг из древнего рода, наследник первой очереди. Гарри любит детей, но он в принципе отстранен от людей; через полгода они уедут в Австрию, где Люциус не дотянется до их ребенка, Гарри станет пропадать на учебе — никто ей не помешает. А увидев, как она заботится об их сыне, Гарри вряд ли станет ее в чем-то ограничивать. Из первой битвы в затяжной войне за место под солнцем Панси вышла победителем, став женой главы рода, не безоговорочным, потому что он не был к ней привязан, но все же она замужем не за вассалом, а за богатым и родовитым колдуном.       Ее мысли о грядущих свершениях прервал хохот Рабастана и фраза, что еще чуть-чуть, и они вернутся в школу. Панси даже подскочила на месте: она и думать забыла о Хогвартсе. — Ну а что ты хотела, — Драко позвал ее пройтись у реки и теперь шел рядом, даже не глядя под ноги. — Да я вообще не вспоминала Хогвартс, — отозвалась Панси, плотнее кутаясь в белую шубу. Она твердо решила для себя, что не поддастся ни на какую провокацию, и о ее жизни с Гарри Малфой не узнает; ни Драко, ни Люциус. Негоже супруге главы рода отчитываться перед кем бы то ни было. Лгать не в манере магов, это порок грязнокровок и маглов, но в данном случае ставки слишком высоки, цель оправдывает любые средства. — Что творилось в мире, Драко? — Пока вы не вылезали из кровати? — закончил за нее Малфой. — Идеальная иллюстрация выражения «проебать все на свете». — Не твое дело, чем мы занимались, — ледяным тоном отрезала Панси. — Гардины вешали, я знаю, — фыркнул Драко и посмотрел на нее со странным превосходством во взгляде. — Поспорю с Блэком, у кого позже наследник появится: у Поттера или у Басти. — Грейнджер мне ничего не передавала? — усмехнулась Панси, зная, что Драко сразу уловит намек. — Так что происходило?