Гарри Поттер и Хранитель магии

      Никогда за все время заключения Геллерта Гриндевальда Альбус не видел его настолько воодушевленным. Бывший Темный лорд едва ли не пританцовывал по ковру в своей башне, а воздух вокруг него искрил, не в силах скрывать рвущуюся из него магию. — И в чем причина неадекватного веселья? — не вынес Дамблдор. — Уж точно не твой визит, зануда, — рассмеялся Геллерт. — Я жду письма. — От кого? — равнодушно спросил Альбус, садясь так, чтобы зажать обрубок руки между собой и углом дивана: в Нурменгарде его заставили снять верхнюю мантию, оставив простой костюм, и пустой рукав внушал ему самому чувство отвращения. — Из академии, — отозвался Гриндевальд. — Мои правнуки сдавали экзамены в эти выходные, и я хочу получить документальное подтверждение того, что они унаследовали от меня только лучшее. — Гарри не твой кровный родственник. — Кто? — Геллерт перестал мерить шагами комнату и остановился. — Гарольд. — Харольд. — Ты же прекрасно говоришь без акцента, зачем этот цирк? — Потому что могу, — пожал плечами Геллерт. — Харольд — любимчик Лукаса, у них души говорят на одном языке, к чему вообще говорить о крови? — Люциус бы тебя сейчас вообще не поддержал, — заметил Дамблдор. — Для него кровь и принадлежность к семье — величайшее достояние. — Какой же ты нудный, — вздохнул Геллерт. — Ты озвучиваешь прописные истины с видом пророка! У всех есть недостатки, но Лукас признал своим сыном не самого родовитого наследника Поттеров. — Потому что это выгодно. — Это взаимовыгодно, — поправил Гриндевальд. — И теперь они оба на вершине, а ты — неудачник, отброс общества, нытик и сумасшедший.       Альбус ждал услышать хоть что-то, связанное с его увечьем, но не услышал. Геллерт продолжал перечислять оскорбления, загибая пальцы, но все эти обзывательства касались характера, судьбы, умственных способностей, но никак не отрезанной руки. — Если экзамены длятся два дня, почему Гарри и Драко отпросились на неделю? — вдруг спросил Дамблдор, посчитав. — И Люциус подтвердил. — Потому что, — отозвался Гриндевальд. — Что им делать в Хогвартсе, проповеди твои слушать? В Вене они хоть жизнь увидят. Роскошный город, сам бы там жил. — Да? Отчего же не переедешь? — словно невзначай спросил Дамблдор, наклоняя голову набок. — Ты ведь теоретически можешь выйти отсюда. И не говори мне сейчас, что все ради Люциуса: ты мог бы отправиться сразу в Малфой-мэнор. — И сидеть там безвылазно, — фыркнул Гриндевальд. — Все равно, что здесь, что там. — Там приятная компания, ты ведь так любишь свою семью. — Не провоцируй, я уже не поведусь, — Геллерт широко улыбнулся: еще каких-то семьдесят лет назад он бы свел диалог к крику и помчался бы доказывать, что выйти из Нурменгарда способен. Альбус невероятно легко разжигал в нем желание делать глупости, совершенно сумасбродные, нелогичные вещи: чего стоят клятва на крови и прочие безумства молодости. Исида Малфой одним своим появлением в комнате, полной народа, одним взглядом, равнодушно скользнувшим по лицу Геллерта, заставила его в одно мгновение превратиться из юноши в мужчину.Альбус же возвращал его в детство, где хотелось дразнить, соревноваться и побеждать в «царе горы». С Альбусом Геллерт читал легенды, искал приключения и воевал с постоянно ломающейся ступенькой лестницы дома Батильды Бэгшот; с Исидой, ее образом в сердце он читал о проклятиях, искал древние артефакты и выпустил на волю саму Войну, мечтая воссесть на престоле мира, а рядом посадить ее — свою королеву. Геллерт никогда не препятствовал Альбусу появляться здесь, хотя практически каждая беседа сводилась к ссоре. Лишь несколько тем были укрыты надежным табу: Ариадна, Исида, Эрна. Хотя Дамблдору хотелось бы знать, как Геллерт встретил новость о том, что Абрахас женился на племяннице; насколько он его знал, Малфоя должен был встретить в лучшем случае магловский мордобой на лестнице в башню, в худшем — Гриндевальд всегда умел удивить.       Альбус и не подозревал, что Геллерт в глубине души… был рад. Из всех мужчин магического мира Абрахас оставался единственным, кто относился бы к Эрне как к девочке из семьи Малфой, а не дочери Гриндевальда. Помня о том, что ему рассказывали Альбус и Исида, он не отрицал вероятности брака между Эрной и кем-то из Малфоев, конечно, не думал, что это будет сам Абрахас, но тем не менее новость не вызвала в нем гнева. Если бы Альбус узнал об этом, к палитре чувств, которые он испытывал к Геллерту, добавилось бы еще одно, прежде им не испытанное — презрение.       Рядом с Люциусом Малфоем Гермиона всегда ощущала себя не в своей тарелке. Идя позади его коляски рядом с Драко и Гарри по министерскому коридору, ведущему к порталам, Гермиона смотрела на идеально ровную линию его светлых волос, бездумно вела легкую беседу и думала о том, что она тут лишняя, и не знала, что Гарри размышляет о том же самом: он единственный молчал, все, что приходило ему на ум в качестве реплик, казалось ему неуместным и глупым.       Из всего Хогвартса лишь трое решили сдавать экзамены в венскую академию. Гермиона и Драко поступали в один институт общественных наук, но на разные факультеты: Гермиона выбрала право, Драко, готовившийся с первого курса к финансам, выбора не имел, несмотря на дебаты с профессором прошлым летом. Гарри предстояло во второй раз сдать экзамен на факультет базовой колдовской медицины. Незадолго до назначенного времени экзамена ему пришло письмо, в котором объяснялось, что в зависимости от результатов и ошибок, которые непременно будут, сформируется список предпочтительных специальностей в рамках факультета. — Хочу медицинскую артефакторику и хирургию, — выпалил Гарри. Люциус закатил глаза. — Одна. Одна специальность, — устало сказал он и с тоской подумал про индивидуальное обучение. В Вене фанатики, тот же Гастон за его спиной выбьет Поттеру спецкурс, и идея социализации пойдет к черту. — Тогда артефакторика, — Гарри подумал и вполголоса добавил. — И хирургия. — Ты меня не услышал? — Мы прислушаемся к рекомендациям экзаменаторов, — Панси подняла глаза от журнала, мысленно обращаясь к высшим силам с вопросом, почему ее супруг оставляет мозги дома перед визитом в Малфой-мэнор. Обсудили же, что Гарри, не ставя в известность Люциуса, который точно будет против, попробует договориться об уникальном расписании, которое позволит объединить специализации — были прецеденты, да и медицинская артефакторика трансплантологического характера подразумевает то, что артефактор созданный артефакт и приживляет. В колдмедицине хирургия не считалась чем-то принципиально сложным и часто сочеталась с другими специальностями, так как занималась по сути общими с маглами вопросами. Хирургом была мадам Помфри — медиковедьма широкого профиля училась именно на этой специальности, чтобы справляться с травмами, полученными в школе, и не дергать светил из Мунго. Гарри вполне четко представлял себе свое будущее, у него был четкий образ: Гиппократ Сметвик, который сделал другой выбор в свои тридцать четыре. Именно в том возрасте, как рассказал ему как-то Ип, он оказался на перепутье: продолжить научную работу, входя в операционную только ради особенных случаев, или стать тем, кто помогает другим. Он выбрал, исходя из того, что он врач — Гарри же в принципе не желал работать с людьми. Ему хотелось делать вещи, которые будут работать, будут полезны, а не красивы, хотя эстетику он тоже высоко ценил, — артефакты, а еще помочь Драко. Сметвик такой подход не одобрял, твердя, что ты должен лечить человека, а не болезнь, но Гарри так было проще. Как помочь тем, кого презираешь? А читая старые медицинские свитки, Гарри все больше узнавал про глупость пациентов и ничего, кроме презрения к ним, не ощущал. Только Драко, тянущий время до переезда на континент и забывающий о собственном состоянии, не вызывал в нем брезгливости, только стремление облегчить его боль.       Гермиона с тревогой посмотрела на Поттера. Она все время ждала, когда тот наконец выплеснет то, что накопилось у него в душе за все время брака: не может же все разрешиться так просто, обязательно наступит момент, когда он выговорится, как тогда, когда он расстался с Малфоем, и это станет переломным моментом, мигом, когда он достигнет дна и оттолкнется, и Драко перестанет быть для него важен. Гермиона убеждала себя в том, что для Гарри счастье и вовсе заключается не в личной жизни, а в карьере. Разве мало подобных примеров? — Что это Панс тебя не провожает? — Драко заметил, что Гермиона смотрит на Гарри, и ухмыльнулся. Гарри словно не сразу понял, что обращаются к нему, еще несколько мгновений смотрел перед собой, только потом перевел взгляд на Малфоя. — Что? — Ничего, — влезла Грейнджер. — Гарри… Гарольд, ты мне покажешь свой дом после экзамена? — Конечно, — тихо ответил Гарри. Люциус тоже повернулся и смерил своего второго сына озадаченным взглядом, но ничего не сказал, решив, что проще написать письмо и отправить его вдогонку — так есть хоть какой-то шанс на откровенность. Конечно, лучше провести беседу один на один, как в старые добрые добрачные времена, но на это у Люциуса последнее время вообще не было времени. После свадьбы Поттеров все отложенные дела хлынули на министра магии нескончаемым потоком: Отдел тайн, ковен, надвигающийся шабаш, кровники… Малфой держался и не обращался к Забини, хотя не раз с тоской представлял себе, как мирится с ней и забирает из Азкабана Рудольфуса, и как они оба решают все его проблемы до единой. Гарри отдалился, переехав в собственную усадьбу, Малфои, Нарцисса и Люциус, переживали, как он переживет разлуку и самостоятельную жизнь, но неожиданно для себя столкнулись с тем, что сами переживают расставание не меньше. Гарри появлялся на обеды, повидать его обязательно приходил из дома на Гриммо Сириус, за столом снова было многолюдно, но Малфой-мэнор опустел. Нарцисса озвучила это первой. — У тебя хоть Абелард есть под рукой, — проворчал Люциус в обиде на весь мир. — А я на работе. Один. Или с Басти, что еще хуже. — Зови Гарри… — Гарольда. — …почаще.       Не получалось, и Люциус тоскливо думал, что будет, когда дети отправятся на континент.       Но до этого еще предстоял шабаш Великого ковена, и перспектива заявлять о своем праве с приближением казалась Малфою все более угрожающей. Он не сомневался в том, что прямого потомка Геллерта Гриндевальда не признают достойным войти в ковен по причине того, что он является Хранителем магии, значит, придется открыть факт своего обладания старшей палочкой. Люциус посмотрел на Драко. На свадьбе Гарольда один из Малефлуа вручил наследнику портал в дом младшей семьи, показывая свое расположение лично ему: конечно, у Люциуса был портал, доставшийся ему в наследство от Абрахаса, но когда Абрахас был жив, никто личный портал Люциусу не дарил.       Проблем добавляло то, что по магическому миру ползли слухи о том, что семья Малфой куда больше, чем кажется. Являясь в ковен, Люциус просто не мог не представить другим великим магам своих сыновей. И если насчет Драко и Гарольда даже не возникает вопросов, то что делать с Абелардом — тут Люциус не знал, что и думать. Взять его с собой нельзя ни в коем случае — напасть могут до того, как он станет одним из великих, защищенным принадлежностью к ковену, а не взять — продемонстрировать то, что он не доверяет другим колдунам ковена, что может стать препятствием для вхождения в него. Впрочем, Люциус оптимистично говорил себе, что на шабаш можно приглашать лишь ближайших родственников, значит, поляков будет немного, а их и так никто не любит и мало кто поддержит. С другой стороны, этот пункт не позволит самому Малфою взять с собой Лестрейнджа или Макнейра. Что ж… Люциус покосился на своих сыновей. Гарольд владеет заклинанием Авада Кедавра, что ставит в ступор тех, кто об этом узнает, а Драко похож на Абрахаса не только внешне: ему подвластна магия дивного народа. Да и у самого Люциуса старшая палочка и кресло-артефакт: кто посмеет поднять на него руку, Сафаревич? Неужели? Нет, Сафаревич знает, что нападение на семью Малфой будет стоить ему жизни, а наследника все еще не существует. Герхард Гастон, уши и глаза Люциуса в академической среде, уверял, что Сафаревич нуждается. Вполне вероятно, Казимиру сообщили, с чьей именно помощью умирающие древние семьи обзаводятся наследниками, свежей кровью без проклятий и вырождения. Люциус пока что запрещал себе думать об этом, но невольно приглядывался к гербу Сафаревичей: будет ли сложно вышить медальон на гобелене злейшего врага? Родственник, как-никак, пусть и дальний и только через Геллерта, но по-родственному можно даже половину стоимости взять. Что может быть лучше того случая, когда тебе обязан злейший враг?       Он вдруг обратил внимание на Грейнджер, словно только что заметил ее присутствие, хотя до этого она участвовала в его разговоре с Драко. Как-то странно Гермиона смотрела на Гарольда, как-то… с жалостью, что ли? Люциусу этот взгляд очень не понравился: как смеет мышь жалеть льва? Подобное чувство возникло у него много лет назад, когда в квиддичной раздевалке, в те годы еще общей для разных факультетов, он поймал на себе взгляд Артура Уизли. Артур смотрел на фиолетовые отметины на нем — следы плохого настроения Рудольфуса и его начинающегося психоза, и от жалости в глазах того, кого сам Малфой презирал, Люциусу хотелось провалиться сквозь землю. Он тогда оскалился и вызывающе задрал подбородок, Рудольфус рявкнул, чтобы он оделся, но Уизли продолжал его жалеть, и порой ему до сих пор чудилось это отравляющее сочувствие. Грейнджер смела смотреть на Гарольда с жалостью, и Малфой воспринял это как личное оскорбление, как будто ему в лицо сказали, что отец из него никудышный. Или эта чертова гриффиндорка знает, что брак у Гарольда был без любви. Или она вообще слишком много знает, раздосадованно сказал Малфой сам себе и поймал себя на том, что ревнует — оказывается, не он один беседует с Поттером по душам. Люциус капитулировал перед осознанием, что Нарцисса имеет на Гарольда огромное влияние, едва не большее, чем он сам — она не прилагает никаких усилий, но ее слово для Поттера закон, и нельзя забывать о том, что именно в нее он влюблен, как Люциус выяснил; он смирился с тем, что Драко зачастую узнает все раньше него — что ж, они с Гарольдом ровесники, это тоже можно оправдать. Блэка Гарольд любил безмерно, но с ним Малфой даже не соревновался, зная, что победит, Лестрейндж сам не желал с Поттером сближаться. Но Грейнджер? Она мозолила глаза. Слишком близко, слишком часто, на всех праздниках на почетном месте, всюду она рядом, всегда она присутствует. И сейчас эта жалость; это чувство идет рука об руку с ощущением превосходства, а потерпеть, чтобы какая-то грязнокровка свысока смотрела на его сына, Люциус не мог.       Тем не менее что-то делать сейчас было невозможно. Гермиона ощущала, что во взгляде Люциуса, направленном на нее, мало доброжелательности, но как и у него самого, у нее голова была занята более важными проблемами. В конце концов, сейчас решается то, по какой дороге пойдет ее будущее во всех смыслах. Не поступит в Вене — отправится во Францию, и Драко вообще имя ее забудет. — Финансистам и юристам рекомендую вставить доллар, — сказал на прощание Люциус непонятную фразу. — И что это значит? — нервно спросила Гермиона, и голос ее взлетел. — Взятка? — Это значит, что в комиссии в этом году приглашенный эксперт американец, — закатил глаза Драко. — Сделай реверанс в сторону Америки, приведи их в качестве положительного примера, что трудно, кстати, они могут быть только ужасающим предупреждением, и он тебе высший балл не глядя даст.       Прежде Альбус Дамблдор считал, что Нурменгард — это так или иначе тюрьма, и Геллерт только делает хорошую мину при плохой игре, когда говорит, что ему тут нравится, но потом как-то случилась снежная буря в горах, которая заставила Альбуса остаться в замке на ночь, и директор на диване без одеяла выспался так, как не высыпался в собственной постели. Геллерт называл свое заключение вечным курортом и до слез хохотал каждый раз, когда Альбуса перекашивало на этой формулировке. — Подъем! — заорал Геллерт над головой Альбуса, как тому показалось, через мгновение после того, как он закрыл глаза. Но нет — свет бил в огромные окна, и Гриндевальд, неотличимый от снега, разворачивал конверт. Альбус неловко сел, опираясь на обрубок руки — опять во сне забыл, что ее нет. Лицо обожгло стыдом, но Геллерт словно не заметил. — Поступили, — удовлетворенно сказал Гриндевальд. — Заметь, после учебы в Хогвартсе, — напомнил Дамблдор. — Считаю это признанием на международном уровне. — Не благодаря тебе, а вопреки, — возразил Геллерт. — Рассказывали мне мои правнуки, какую дичь ты творил: уравнять баллы за учебу, поведение и спорт, например, а потом добавить в конце года первокурсникам просто ни за что — это просто гениальное педагогическое решение, браво. — Рад, что ты оценил, — огрызнулся Альбус. — Благодаря твоему идиотизму у Лукаса все получается. — Не хочу начинать этот разговор снова. — А я хочу. Какова вероятность того, что ты будешь директором через пару лет? — Уверен, встретимся через десяток в прежних титулах, — отозвался Дамблдор. — Я директор, а ты… а кто ты, Геллерт? Сиделец? — Узник, — поправил Гриндевальд, ничуть не обидевшись, но несколько удивленно. — Ты что, не выспался, или от близости со мной у тебя зародилось чувство собственного достоинства?       У Дамблдора полыхнули щеки. Не только Геллерта присутствие заклятого друга возвращало в безумства юности, но и его самого: Гриндевальд сказал слово «близость», и оно невольно отозвалось в сердце каким-то безумным и диким чувством, которое Альбус потом, беспощадно обдумывая произошедшее, назвал для себя надеждой.