Кто для меня ты?

А ветер действительно усилился и на верхней палубе буквально сбивал с ног. Разбушевавшаяся под его напором Ладога вздыбила свою поверхность весьма высокими волнами, которые швыряли яхту, как скорлупку. Небо заволокло низко стелющимися, угрожающе темными тучами, в нем то тут, то там посверкивали молнии. Встревоженная команда, позабыв про шалавенство, оббегала судно, наглухо задраивала иллюминаторы и все возможные люки. Пассажирам волшебным образом превратившиеся вдруг из полуголых развратников во вполне одетую, деловую матросню парни пока не говорили ничего, лишь советовали по возможности не покидать кают. Петр Сергеич надвигающегося шторма не боялся — ну тучи, ну громы погромыхивают, ну, изрядная качка, но совету последовал и остался в каюте. Валялся, скучая, на койке-не койке, вяло пожевывал балычок, запивал его прямо из бутылки конъячком и размышлял, не потонет ли, по приколу, яхта. Смерть мужчину не пугала, ибо в жизни якорями ни за что так толком и не зацепился — и семьи, ни детей, ни любимого человека, даже собаки-кошки нет. Относительная слава давно приелась и лишь добавляла мороки. Может, пристегнуться ремнями безопасности и поспать? Майк вряд ли придет в ближайшее время — занят авралом. Задремать получилось без проблем, и Петру Сергеичу приснился последний его мальчик. Мальчик смеялся, нагишом сидя с ногами в кресле и очаровательно откидывая назад коротко, под машинку стриженную русую круглую голову. Жестикулируя, рассказывал своему внимательно слушающему от окна папику очередной глупый анекдот. Разбудил Петра Сергеича мощный толчок, от падения с койки мужчину уберегли натянувшиеся ремни. Осоловело моргая, до сих пор пьяноватый Петр Сергеич попытался сесть и не сумел — ремни держали крепко, больно врезаясь в грудь и живот. И тут же по ушам ударила пронзительно завывшая сирена. — О черт, — заинтересованно выпучился в потолок Петр Сергеич. — Вроде, впереди приключение. Новый удар в обшивку, оглушительный треск, и откуда-то сбоку на мужчину хлынула холодная вода. Мама! В борту пробоина! Каюту заливает! Накрывший с головой пенистый поток отрезвил. Зашипев, Петр Сергеич фактически наощупь отстегнул ремни и, кубарем слетев с койки, метнулся к двери. Та поддалась не сразу, будто слегка заела. Оскальзываясь босыми ногами на ставшем скользком мокром ковролине, выскочил в коридор, не разбирая дороги. На перерез из каюты слева шуранулся худой, кутающий в одеяло острые плечи блонд и растерянно застопорился, озираясь — раззявленный в ужасе рот перекошен в неслышном из-за сирены крике. Петр Сергеич, не раздумывая, схватил идиота за костлявое запястье и поволок к ближайшему выходу. Потом разберется, кого спасает, если спасутся. Вокруг, вообще-то, от горизонта огромное бурное озеро простирается. Хотя… во что-то ж яхта врубилась? Вряд ли ее раскололо волной. Не айсберг точно, летняя Ладога — не Северный Ледовитый океан, здесь айсберги не дрейфуют. Сотрясший судно третий толчок буквально швырнул Петра Сергеича в выводящий на нижнюю палубу дверной проем, махом перекинув через шесть ступенек, и мужчина растянулся на животе. Сверху на него упал блонд, и получившаяся куча-мала завозилась, пытаясь сообразить, что стряслось. Толчок, и обоих через бортик смело налетевшим водяным валом в пузырящуюся мутную бездну. Плавал Петр Сергеич в обычной жизни не очень, но сейчас как второе дыхание открылось. Побултыхался нелепо, останавливая неумолимое погружение ко дну, рыбам на корм, сориентировался в пространстве и рванулся вверх, вверх, к свету и воздуху. Рядом вполне профессионально всплывал блонд, равномерно загребал руками воду и даже вроде подмигивал товарищу по несчастью — не ссы, мол, чувак, еще не все потеряно. Всплыли и едва не захлебнулись — накрыло валом. Отплевались — куда-то несет, тащит. Сопротивляться течению не имело смысла. Удержаться бы как-то на поверхности. И да, что это, приближаясь, темнеет слева? Неужто остров? Петр Сергеич очень смутно помнил, как, захлебываясь, воевал с норовящим пронести мимо острова течением, как наконец неожидано нащупал, в очередной попытке утонуть, ногами каменистое дно и как полз по этому дну, до мяса обдирая ладони, колени и локти. Выполз на относительно сухое и распластался звездой, на всякий случай впившись в гальку скрюченными, заледеневшими синими пальцами. Дышал глубоко, жадно и не мог надышаться. «А я, оказывается, боюсь смерти, — стучало в мозгу молоточком. — Сюрприз». По правую сторону от мужчины кто-то пыхтел, сопел и кашлял — сто процентов худоба-блонд. Значит, спасшихся пассажиров уже минимум двое. Наверняка есть еще люди. Надо собраться с силами и встать, их поискать. Может, выплывшие ранены и им нужна помощь.

***

Первый лежал у самой кромки прибоя на спине, незряче пялился в клубящиеся над островом тучи. Мулат был жив — грудная клетка приподнимается и опускается, бледные губы кривятся в безумной ухмылке. Рядом с ним сидел еще один матросик, с темных волос паренечка стекала на насквозь мокрую форму вода. Над шалавятами горой возвышался почти голый — трусы с часами не в счет — сверкающий лысой черепушкой мужик и обоим что-то напористо втирал. В сидящем Петр Сергеич без труда опознал Майка, в бритом — другана, которому был обязан VIP билетом в пиздец. Второго же проститута едва знал в лицо, на яхте почти не сталкивались. Подошел к спасшимся, подволакивая норовящие подогнуться ноги, и обнял друга за бугрящиеся напряженными мускулами широченные плечи — друг обещал опору. — Что у вас, — спросил, — целы? Лежащий не отреагировал, Майк вскинул на мужчину круглые, полные запредельного страха глаза и кивнул. Друг вздохнул. — Целы, — ответил за всех троих мрачно. — Ссадины-синяки в расчет не принимаются, — и отмахнул куда-то назад, за спину: — Вон еще народ, копошатся. Давайте, пацаны, вставайте. Идем к ним.

***

Продрогший в мокром до костей Майк выбивал зубами звонкую дробь. Мальчишка льнул к Петру Сергеичу, будто мужчина ему раньше, до катастрофы, что-то обещал, и не желал отлипать. Петр Сергеич чудочко жалел по-отцовски, не прогонял — сам замерз и боялся до полусмерти. Еще — хотел есть. Под большой, разлапистой елкой в обнимку сгрудились ввосьмером, плотно прижавшись друг к другу — трое клиентов и пятеро шалавят, остальные сгинули. То ли потонули, пытаясь выбраться вплавь, то ли до сих пор находились на неизвестно где — возможно на дне — сейчас находящейся яхты. Спасшиеся мечтали о костре, согреться и обсушиться, но ливень, кажется, промочил на острове все до последней травинки — хлестал с небес стеной. — Рано или поздно непогода кончится, — шептал кто-то в нарушаемой лишь шорохом часто-часто падающих капель да человеческим шебуршанием лесной тишине. — Надо набраться терпения и подождать. Прекрати, нас обязательно скоро спасут. Оказалось, шепчет друган Петра Сергеича, Коляныч — успокаивает кого-то из вздумавших не к месту поистерить шалавок. Шалавка — классический пассив глазами озабоченной яоем девочки-малолетки, трепетный хрупкий блондин — беспрерывно всхлипывал и шмыгал носом. Вроде, ревел. — Ты не понимаешь, — отвечал Колянычу приглушенным, срывающимся шепотом, — не понимаешь. Ничего, скоро поймешь, когда меня скрутит… Господи, господи, лучше бы я утонул… Лично Петр Сергеич особой причины для паники не видел. Живы? Живы. Целы? Целы. Ну, холодно пиздец — да, ну, жрать пока нечего. Фигня на постном масле. Максимум, перепростывают и чуток всхуднут. И чего пассик завелся и скулит? — …и никаких лекарств, — все тот же голос — пассик, ага. — Я сам виноват, любимый, надо было часть запаса в кармане держать… Любимый? Если Петр Сергеич помнил верно, Коляныч позавчера прибыл на яхту не один, с собственным сопровождением. Значит, сейчас под елкой пассажиров и команды поровну. И когда это Коляныч успел обзавестись постоянной сердечной зазнобой? Ему, Петру Сергеичу, не заикался о новой пассии ни полсловечка. — Не запас надо было держать, — Коляныч, его бас, — а в клинику тогда ложиться, когда я просил. Ну почему, почему ты такой упрямый, глупышка… Далее Петр Сергеич не слушал — начал, замученный, намаявшийся и издерганный переживаниями, задремывать. Не его пасс, Коляныча, пусть Коляныч любовнику во мху лекарства и ищет — вперед наука, незачем было наркомана в постель приваживать. Бр-р-р, дубак. Не околеть бы совсем.