Кто для меня ты?

Игорь бился на земле в припадке, весьма напоминающем эпилептический; на искривленных бледных губах парня клочьями вскипала розоватая пена — видимо, прикусил язык. Коляныч, причитая по-бабьи, стоял возле потерявшего сознания любовника на коленях, пытался подсунуть тому под дергающуюся голову свернутое в рулон одеяло. Бессмысленное на взгляд Петра Сергеича занятие — земля мягкая, затылок не расшибешь. Впрочем, судороги продолжались недолго, не более полуминуты, и Игорь, всхлипнув, обмяк, поплыл прямо из беспамятства в сон. Петр Сергеич помог Колянычу отнести занемогшую пару к костру, на кучу лапника, и укрыть одеялом. — В аптечке должен быть валиум в ампулах, — сказал расстроенному другу. — Ну, или ассивал — та же хрень. Об эпилепсии знал не по наслышке — ей страдала тетя, и испугался за Игоря сколько-поскольку. Сейчас надо не кручиниться попусту, а предотвратить у парня возможный эпилептический статус: состояние, когда судорожные припадки идут друг за другом почти без промежутков. Подобное чрезвычайно вредно для мозга: во время припадка человек практически не дышит, ибо судорогой сводит и межреберные мышцы тоже. Аптечку потрошили вдвоем с Колянычем. Нашли пять ампул ассивала, десяток одноразовых шприцов с иголками и малость успокоились. Колоть Игорю первую дозу неожиданно вызвался Лео. — Умею, угу, — огрызнулся на неуклюжую попытку Коляныча отломить ампуле носик. — Дайте сюда, прольете лекарство! Коляныч подчинился: а как не подчиниться-то, ежели каждая ампула сейчас на вес золота? Молча скрипел зубами. Лео, не обращая на метания мужика внимания, ловко набрал препарат в шприц и не менее ловко ширнул почти не отреагировавшего на боль Игоря в торопливо заголенную Колянычем ягодицу. — Какие лекарства еще есть в аптечке, — осведомился холодно. — Показывайте. Тут ни скорой, ни врача нет. Коляныч с готовностью всучил блонду аптечку со всем содержимым. Вздыхал, оправдываясь: — Мы надеялись — обойдется хотя бы еще сутки, до прибытия спасателей… Игорь же держался на таблетках почти без приступов… Лео смотрел на кающегося мужика, будто мечтал его убить, рылся в аптечке, изучал имевшиеся в ней ампулы и крохотные стеклянные флакончики с белыми, сыпучими порошками, запечатанные в прозрачный полиэтилен стерильные бинты. — Почти без приступов — это как часто? — выцедил наконец с напряжением, крутя в пальцах пузырек с надписью на этикетке: йод. — Раз в неделю, в месяц, в квартал? Вы из-за участившихся приступов Игоря хотели в клинику положить, верно? — бросил йод к бинтам и захлопнул аптечку. Коляныч виновато моргал, и Лео пружинисто вскочил на ноги. — Прогуляюсь, — сообщил собравшимся и ушел по направлению к воде, не оборачиваясь — высокий, худющий, нелепо размахивая руками-плетьми. Гена немедленно подорвался следом, догнал удаляющегося блонда в три прыжка, и пара исчезла в неуклонно сгущающихся сумерках. Будто канула. Вряд ли вернутся обратно скоро, уж придумают, чем заняться наедине. — Подкиньте кто-нибудь в костер дров, — велел в пространство мрачный Петр Сергеич. — Болезнь товарища не повод упустить огонь, потом снова разжигать замаемся. Майк, котенок, проветримся? Майк проветриваться не пожелал, сидел у костра, подобрав под жопку босые ноги, и сосредоточенно нанизывал на ивовый гибкий прутик мальков. — Игорю хуево, — проворчал на грани слышимости, — не до развлечений. Лучше помогите с ужином, мне одному возиться — не перевозиться. Проявлял характер, ага. Ну и ладно, ну и пусть. С характером еще интереснее, излишняя покладистость утомляет. — А ты разве один? — удивился деланно, падая рядом с мальчишкой и нагребая в горсть мальков. — Поделись прутиками, пожалуйста. Майк на мгновение довольно блеснул тщательно вычищенными с утра золой зубами — уважили — и протянул пучок из нескольких прутиков: — Я не жадный — берите. Работали споро, готовые прутики пристраивали жариться над огнем. Поджарившиеся складывали кучкой на сплетенную Славой из осоки маленькую циновочку. — Я перед закатом видел над лесом дымок, — вдруг вымолвил Майк негромко. — На острове есть еще люди кроме нас, но они нам почему-то не показываются, прячутся. Петр Семеныч от изумления едва не разронял мальков. — Почему ты говоришь об этом лишь теперь и только мне? — поинтересовался мужчина, относительно справившись с волнением. — Потому что они на лодке, — Майк трагически заломил брови. — Я нашел на песке следы сапог и киля. Мне кажется, Петр Сергеич, нас аккуратно пасут издалека — раз. Два — это утром обронил из трусов Григорий Николаевич, — мальчишка покопался в кармане и быстро сунул Петру Сергеичу в ладонь некий плоский, совсем невеликий прямоугольный предмет. — Крохотное зеркало, — пояснил заговорчищеским шепотом. — Подать кому-то сигнал солнечным зайчиком вполне сгодится. Кхм. А не зеркальце ли искал Коляныч на берегу, когда помешал Петру Сергеичу и Майку заниматься сексом? И не по зеркальцу ли с самого утра нервно дергался по поводу и без? Интересно, где мужик до сих пор хранил зеркальце для связи с помощниками, в специальном, пришитом изнутри, в трусах, кармашке? — Думаю, у них есть и другие условленные сигналы, например, огонь, — Майк продолжал шептать. — Практически уверен, — и с жалким всхлипом: — Ужасно хочу домой. Окончательно подавивший волнение Петр Сергеич сгреб с циновки последнюю горсточку мальков, обвел полянку с костром новым, ощупывающим взглядом и поморщился, обнаружив исчезновение из поля видимости Коляныча. Сидел, вроде, мужик у лежанки, блюл уснувшего Игоря, тряс башкой, но уже не сидит. Свалил куда-то. Отлить? Вполне возможно. Хотя логичнее предположить — удрал на берег с горящей веткой, махать оттуда кому-нибудь. — Я попить, — сказал мужчина грустящему Майку, поднимаясь. Поерошил зачем-то торчащие нечесанным кошмаром лохмы и, стараясь ступать бесшумно, направился к озеру. По логике, Коляныч именно там. Ну не полезет же мужик на маяк, рискуя во мраке свернуть шею. Прошел по едва заметной, протоптанной за сутки бегающими туда-сюда людьми в траве тропинке, слабо освещенной щедро рассыпанными на черном небе звездами, обогнул вольготно раскинувшую ветви столетнюю сосну, выросшую на опушке, и притормозил, сощурившись на пляшущий над темной, глухо ворочающейся водой огонек. Коляныч, естественно. Отчаянно машет горящей, плюющейся искрами головней. Или неизвестно откуда взявшимся факелом — у головней нет подобных резко расширяющихся наверший. Зовет подмогу, пидарасина, приссал за жизнь Игоря не на шутку. Пусть зовет. Вынести любовника ночью с поляны незаметно и с рук на руки передать спасателям у него не получится, Петр Сергеич не позволит, будет бдить. Если уж спасают, то спасут всех без исключения или никого вообще — принцип. Короче, квест «дикие» фактически завершен и настрадавшийся без привычных удобств и нормальной еды Майк поплывет домой. Ох, черт, жалко будет навсегда расставаться с мальчишкой, но и мучить его дальше, себе в угоду — преступление!

***

Спасатели прибыли спустя примерно часа два — два с половиной, пригребли на трех больших лодках. Не таясь, причалили к берегу, закричали в сторону леса: Григорий Николаич, ау! Зря кричали — их встречали, замахали руками от кромки леса, завопили нестройным хором — ура! Петр Сергеич, сажая в одну из этих лодок притихшего, надутого Майка, умирал внутри, но внешне держался стойко и одобрительно улыбался разобидевшемуся невесть на что проституту. Посадил, по-отечески, благословляя, чмокнул на прощание в лоб и демонстративно загрузился в другую лодку, соседнюю, как бы ставя под завязавшимся на острове отношениями жирную черту. Восемнадцатилетнему, собирающемуся поступать в колледж Майку не по пути со стареющим, утомленным жизненными разочарованиями мужиком. Мечтать о продолжении связи — безумие и трата Петром Сергеичем нервов. И сожалеть не о чем. Поиграли в любовь — хватит. Из лодок участников квеста «дикие» забрала подозрительно знакомая большая белая яхта — выползла откуда-то, уютно поскрипывая снастями, сияя иллюминаторами и бортовыми огнями. Вещи Петра Сергеича ждали своего хозяина в ее каюте под номером пять, высушенные и тщательно выглаженные. Будто и не было дыры в переборке, из которой с шипением хлестала вода. «Убью суку», — мысленно пообещал Колянычу в пространство Петр Сергеич, со стоном отчаяния падая на аккуратно застеленную прислугой, широченную, мягкую койку-не койку. И вздрогнул, услышав стук в дверь. — Кто я для вас? — Майк, еще не помывшийся и не переодевшийся в чистое, взъерошенный, притягательно благоухающий рекой, дымом и еловой хвоей, стоял на пороге, скрестив на груди руки, аки взрослый. Старательно изображал независимость. Эх, оскорбленное, посланное в ебеня юное достоинство. — Давайте, ответьте — игрушка. Я пойму. Ожидавший в гости Коляныча с извинениями и коньяком, для разговора по душам, Петр Сергеич икнул, хватанул ртом показавшийся вдруг раскаленным воздух и, совершенно растерявшись, вернул вопрос: — А кто для тебя я? Майк, гневно посверкивая из-под насупленных бровей голубыми северными глазюками, словно остро заточенными клинками, прикусил верхнюю губу. Пожевал ее, выпустил из плена зубов и пожал плечами: — Я пока не определился. Посторонитесь — зайду, и перетрем.