Кто для меня ты?

Петр Сергеич поморщился: уже громадным, зубодробительным усилием воли отпустил чувства, а они опять тут как тут, ломятся в каюту жаждущим разборок танчиком, и Майк нахмурился еще пуще. — Значит, я не ошибся, — вздохнул горько-горько, — игрушка. Ну и нахуй вас с вашей блядской заботой. Одного не пойму… к себе привязали зачем? Мне же сейчас пиздец как больно, — уронил руки вдоль тела, медленно развернулся и побрел прочь, опустив вихрастую темную голову. Вроде, действительно переживал и мучился. Петр Сергеич тупо пялился в удаляющуюся ссутуленную спину парнишки и молчал, грыз костяшки. Что это сейчас было? Признание в… для любви рановато, провели вместе всего пять суток. Или не рановато — у самого сердце кровью обливается. — Майк! — неуверенно окликнул мужчина исчезающего за поворотом проститута. — Майк, вернись! Майк резко притормозил, сделал шаг назад и уставился на зовущего через весь довольно длинный коридор. — Я не собака, меня то прогонять, то кликать обратно к ноге, — крикнул с отчаянием, в раздрае не беспокоясь — услышат другие пассажиры и члены команды. — Просто валите нахуй! — дернулся вперед и пропал из видимости. Утекает, черт. Наверное забъется в укромный уголочек и будет плакать. Бедный смелый, отвергнутый ребенок-не ребенок со взрослым, словно из огнемета плеснувшим напоследок ненавистью взглядом и искусанными, припухшими мягкими губами в подсохших плотных корочках — обветрил на острове, ну и Петр Сергеич расстарался с поцелуями. — Стой! — истошно взвыл Петр Сергеич, бросаясь следом за норовящим навсегда испариться из его жизни юным гордецом. Догнал уже на нижней палубе, схватил сзади за плечо, развернул и быстро обнял, ужасаясь сотворяемой глупости. Уткнулся носом в нечаянно подставленный мальчишкой в попытке набычиться выпуклый, наполовину прикрытый свалявшейся сальными сосульками челкой лоб. Втянул жадно раздувшимися ноздрями ставший за последние дни родным запах и поплыл. — Ты больше не занимаешься проституцией, — просипел сведенным подступившими слезами горлом. — Шлюху рядом с собой не потерплю. Ясно? Майк громко, протестующе засопел, заколотился крупной дрожью. Миг, и он, рванувшись, высвободился без труда: Петр Сергеич держал некрепко, не хотел, чтобы мальчишка решил — лишают свободы. Отскочил от мужчины метра на два и наставил на него указательный, выплясывающий вместе с трясущейся рукой джигу танец нервов. — Я не знаю, что к вам испытываю! — мяукнул с этого относительно безопасного расстояния, — никого никогда не любил! И я — не проститутка, запомните! Сплю только с теми, кто понравился! Вы — понравились, показались добрым! Остальное был театр! Григорий Николаич велел так себя вести, чтобы вас зацепить! И вы повелись, ха! Ведь повелись же! — еще миг, и он сник, словно сдулся. Пошатнувшись, оперся ладонью о откинутую к переборке, раскрытую дверь. — У меня в игре был выбор, — вздохнул, — четыре приглашенных гостя. Не понравься никто — я бы превратился в официанта со статусом неприкасаемый. Вот сюда, — мальчишка прекратил трусить перед лицом ничего не соображающего Петра Сергеича пальцем и пристукнул кулаком по груди, — прикалывается белый шелковый бант, и все — лапать, тащить в номера-каюты нельзя. Кажется, красотуля не шутил. Его то и дело дающий в начале рассказа истерического петуха голос постепенно выравнивался и креп и к последнему слову — нельзя — зазвучал вполне уверенно. — Григорий Николаевич старался, организовывая круиз, вовсе не для меня, — Майк стыдливо потупился, — и не моих детдомовских друзей. Пристроить нас под крылышки небедных покровителей — побочный эффект затеи. Главная цель — вы и еще несколько его очень хороших знакомых. Я пойду, можно? В душ охота. Петр Сергеич считал — не можно, точнее — можно, но только в тот душ, который примыкает к его каюте, и жестом поманил упирающегося на пустом месте мальчишку к себе. Был уверен — не пойдет, опять выпустит колючки. Ошибся — и пошел, и не выпустил. Приблизился робким бочком, слабенько улыбнулся и целомудренно подставил для поцелуя щеку. — На первый раз прощен, — прошептал с трепетной, обволакивающей нежностью, обвивая торс Петра Сергеича обеими руками. — Повторится подобная хуйня — клянусь, исчезну с вещами и не найдете, хоть весь Питер с ментами переройте. Петр Сергеич снова ощутил внутренним чутьем — Майк не шутит, и внезапно расслабился. Кажется, его безнадежному, черно-депрессивному одиночеству временно настал конец.

***

Душ приняли вместе, бешено, глубоко целуясь, и мокрыми, не разнимая объятий, завалились на не расправленную постель. Продолжили целоваться, то толкаясь языками, то страстно вылизывая друг другу зубы и десны. А брать Петр Сергеич Майка не стал, помнил — мальчишка не готовился его принять. Как-то незаметно перетекли в позу шестьдесят девять, и понеслось. Сколько времени любились, известно одному богу, и обоим было потрясающе, ослепительно хорошо. Когда малость прочухались, рассвело. — Спим или закажем завтрак? — тихонько мурлыкнул через зевок Майк, устраивая растерзанную голову на плечо отныне своего мужика. — Жрать хочу — желудок к позвоночнику прилипает. Наголодавшийся на острове Петр Сергеич считал — завтрак и потянулся к валяющейся на столике, возле койки, предусмотрительно заряженной обслугой мобилке. Майк наверняка помнит нужный номер наизусть, пусть наберет, потыкает пальцем в сенсорную клавиатуру. Принесший спустя полчаса заказ, переодетый в матросскую форму, чистый и тщательно причесанный Слава тщетно стучался костяшками в дверь — парню никто не открыл. Сморенная усталостью парочка не дождалась завтрака, нечаянно вырубилась. И Петру Сергеичу, и Майку снилось одинаково жуткое — заросли осоки и шустро удирающие от надвигающейся, распузырившейся в воде футболки мальки. Огромные стаи вертлявых пучеглазых серых мальков, скользящих параллельно каменистому дну тенями-росчерками. Мальки — еда. Ускользающая проклятущая еда. Не наловят мальков или какой-нибудь мелкой рыбешки — впереди голодная, беспокойная ночь у мирно потрескивающего огня. В общем, ярко выраженный пост-травматик стресс дезордер, он же — тяжкая душевная трама, завязаная на панический страх не суметь добыть пищу. Такие часто остаются навсегда, ибо намертво впечатываются в подкорку, и лечатся чрезвычайно сложно и долго.