Кто для меня ты?

Учить Майка готовить Петр Сергеич решил начать с планируемых на ужин отбивных. Вручил мальчику пакет с говядиной, деревянный молоточек и спросил: — Ты когда-нибудь мясо на сковородке жарил? Майк утверждал — да, жарил, но на говядину смотрел с опаской. Не простая ж говядина, мраморная. И стоит столько — ему хватит прокормиться с неделю. — Мясо и мясо, — вздохнул Петр Сергеич на робкие возражения переминающегося с ноги на ногу детдомовца. Забрал у мальчишки пакет, разорвал и вывернул говядину в кастрюлю, помыть перед нарезкой. Майк внимательно наблюдал за действиями мужчины, то ли запоминал, то ли просто пялился — заняться все равно больше нечем. Петр Сергеич сполоснул мясо под краном, выудил из кастрюли и торжественно водрузил на разделочную доску. — Режь, — велел притихшему Майку, подавая за лезвие нож. — Только аккуратно, не покромсай нечаянно пальцы. Мальчишка едва слышно фыркнул, принимая нож. Высунув от усердия кончик языка, ловко порезал говядину в меру тонкими, как раз для отбивных, кусками — получилось шесть стейков, и взялся за молоточек. — Прям так отбивать или лучше через пакет? — щелкнул пальцами. — Потом ошметки со стен вытирать влом. Понятливый Петр Сергеич распахнул дверцу навесного шкафчика и достал рулон прозрачных полиэтиленовых, в принципе, предназначенных для сэндвичей пакетиков: — Годится? Майк коротко кивнул: годится и продолжил хозяйствовать. Брал по одному стейки, засовывал в пакетик, распластывал, завернутые, на доске. Быстро отбив молоточком, вытаскивал их обратно из пакетика и кидал в придвинутую Петром Сергеичем керамическую миску. И никаких разлетающихся из-под молоточка кровавых брызг. В общем, Петр Сергеич оценил этот новый для него метод отбивания стейков по достоинству. Удивил Майк, ну удивил. А утверждал — толком не умеет готовить… — Не умею, — Майк насупился. — Трюк с пакетиком недавно подглядел в ресторане на кухне — так наш шеф-повар делает, чтобы не пачкаться. Прикольно, да? Вам нравится? Петру Сергеичу нравилось, факт. Все нравилось — и трюк, и сам замерший в ожидании похвалы за сообразительность Майк, сей трюк продемонстрировавший. Майка следовало немедленно обнять и почмокать в подставленные губы. Обнял, почмокал, и довольный, обласканный мальчишка заурчал, отстранился. — Теперь соль и перец, — он закрутил головой, ища нужное. Увидел на полочке над столом солонку с перечницей и засиял, будто узрел золотой самородок величиной с кулак. — Цып-цып-цып, — сказал находкам, — идите к папочке, детки, я вас малость помучаю. И помучил: сцапал — в левую руку солонку, в правую — перечницу. Перевернул обе и затряс над мясом. Петр Сергеич не вмешивался. А зачем, если малыш прекрасно справляется? Посолив и поперчив стейки, Майк потер их в миске друг о друга, равномерно распределяя приправы по всем мясным поверхностям, и гордо воскликнул: готово к жарке! Он был бесподобен: то ли обожать молча, закапывая пол слюной, то ли валить на ближайшую горизонтальную поверхность и трахать до неба в алмазах. Петр Сергеич даже растерялся, какой вариант выбрать. И есть, и Майка ему хотелось абсолютно одинаково. К черту, ну припоздает на полчасика ужин, не беда. — А… — вякнул мальчишка, не сразу сообразив, зачем Петр Сергеич его обнял и куда именно ненавязчиво подталкивает, норовя поцеловать. Очутившись вдруг сюрпризом сидящим на угловом диванчике возле холодильника, тихо-протестующе взвыл: — Стойте, руки грязные! Заляпаю вам рубашку! Петр Сергеич срал на испорченные рубашки с высокой колокольни — рубашек полный платяной шкаф, на вкус и цвет — парадные и попроще, белые, серые, черные, синие, пестрые. Плавно опустился перед мальчишкой на колени, подался корпусом вперед и вниз и игриво, с намеком уткнулся лицом Майку в пах. — Меня от тебя прет, — пробормотал невнятно. — Я кончаюсь. Убейте меня кто-нибудь. Майк задергался, пытаясь оттолкнуть мужчину, потом, расслабляясь, откинулся спиной на спинку диванчика, пошире раздвинул коленки. — Ладно, потом отстираю кровь холодной водой в тазике, — хмыкнул. — Хуйня.

***

Ужинали, сидя на диванчике бок о бок, кормили друг друга вкусными кусочками. Одетый лишь в фартук Майк после секса совсем раскрепостился в новой для него обстановке, жевал и болтал без остановки, размахивая вилкой. Петр Сергеич поддакивал и любовался любовником, собирался после уволочь котеньку в спальню и продолжить кувыркалки уже там — вряд ли Майк воспротивится. — Вы меня не слушаете! — мальчишка пальцами закинул в рот ломтик жареной картошки. — Повторите, что я сейчас сказал! Петр Сергеич не смог бы повторить даже под угрозой расстрела, смутился. — О чем думаете? — Майк придвинулся вплотную. — Впрочем, не говорите, попробую угадать. Вы думаете, какой у меня охуенный зад. Верно? Таки угадал, телепат. Петр Сергеич невинно блеснул зубами, внаглую свистнул с тарелки мальчишки дольку огурца и захрустел, донельзя довольный. — Ты мне еще долго выкать собираешься? — спросил. — Может, перейдем на «ты»? Майк, опять пальцами, закинул в рот следующий картофельный ломтик и затряс головой. — Вы это не официоз, — вздохнул, — выражение моего уважения к вам, не больше. Между нами пока лежит слишком многое: возраст, жизненный опыт, положение в обществе. Вот поступлю хотя бы в универ — перейдем на «ты». Я — никто, и звать меня никак. Официант-сиротка без внятных перспектив на будущее. Каким образом попал в детдом, он не знал и давно перестал заморачиваться по этому поводу, найти свою мать-кукушку никогда не пытался, не видел смысла в подобных поисках, разве что посмотреть с укором той женщине в глаза и опять исчезнуть из ее жизни, теперь — навсегда. — Никаких чувств, — подтвердил, мило сморщив нос, с тоской в дрогнувшем голосе. — Если бы она хотела иметь сына, сама б меня отыскала непременно. В нашей стране детей никто ни от кого не прячет, все открыто — служба опеки, архивы. Тяжко, наверное, из года в год расти и взрослеть, всегда помня — оказался не нужен в целом мире никому, даже маме… — Тяжко? — Майк подобрал под жопку мерзнущие на полу босые ноги. — Мамы бывают разные. Есть настоящие, хорошие и добрые, есть — матки. Залетела по случаю дура малолетка, родила младенчика и выбросила, будто мусор. Таких полно — не проснулся материнский инстинкт. А может, ей просто некуда было меня принести и не на что кормить. Давайте сменим тему? Петр Сергеич согласился — давай сменим, и, гримасничая, свистнул с тарелки загрустившего, зазевавшегося котеньки последнюю дольку огурца. — Воспиталки в нашем детдоме, — Майк ничего не заметил, копался в макушке растопыренной пятерней, — называли дольки скибочками, суки. Пиздили нас почем зря за малейшую провинность, орали, матерились. Мы их ненавидели, регулярно мечтали убить. Прятались, отметеленные, во дворе за сараем или на чердак, плакали и мечтали: добудем где-нибудь страшный, абсолютно смертельный яд, проберемся тайком на кухню и сыпанем его в кастрюлю, в которой отдельно варили супы персоналу. Не добыли, не всыпали: хоп, и совершеннолетие — разлетайтесь, кто куда, свободны, — отставил почти пустую тарелку на придвинутую к дивану табуретку, вскочил и убежал в туалет. Вероятно, решил — на сегодня лимит откровений исчерпан и решил дальше не морочить Петру Сергеичу мозг своими психологическими проблемами. Догонять котеньку мужчина воздержался: созреет — вернется. Ехать к полному взаимному доверию нужно, не торопясь, передавишь — психанет, оденется и свалит ночевать домой, к друзьям. Ибо гордый и на жалость не напрашивался.